Мать моя - Луганщина,
Мой отец - Донбасс,
В сердце отпечатанный
Край, взрастивший нас!

Я с тобою выросла,
Лишь тобой живу
И своей республике
Славу воздаю!

Пусть гремят над степью
Годы непростые,
Мы - с тобою вместе,
Мы, как ты, стальные!

Сквозь ветра и грозы
Ты стоишь стеной,
Край шахтёрской славы,
Сильный и родной.

Там, где будят зовом
Наши берега,
Где судьба суровая
Людям дорога.

Где в ладонях уголь
Чёрный, как земля,
Но сердца у жителей
Ярче хрусталя.

И пока над домом
Звёзды в тишине —
Будет жить Донбасс мой
Искоркой во мне.

Под весенним дыханием тёплого ветра,
Над цветущей землёю в сиянии дня,
Пролетал золотой озорник незаметно —
Купидон легкокрылый, играя, шутя.

Он задумал влюбить по небесному праву
Юношу и девицу, что шли у ручья.
Чтоб в сердцах забурлило вулканскою лавой,
Ставши смыслом чудесным для их бытия.

Натянул тетиву — и дрожащая сила
Пробежала по гибкому луку стрелой…
Но ладонь его ветром весенним скосило
И судьба - о, увы! - получилась иной.

И сверкнули две искры в сиянии кратком,
Зазвеня, как две лиры в прозрачной тиши.
Две стрелы угодили ошибкой украдкой
В глубину лишь девичьей безвинной души.

И с тех пор в её сердце двойное горенье,
Две тоски, две надежды, два тихих огня.
В ней ещё поселилось чужое томленье
Стала жить день за днём так, себя лишь казня.

Он проходит спокойно под кронами сада,
Не тревожась ни вздохом её, ни мольбой;
А она любит так, как, быть может, не надо:
За двоих - от ошибки невольной, дурной.

Так стенает любовь в ней одной двухголосно,
И, когда загорается в небе звезда,
Ей становится больно, и грустно, но поздно.
Слишком много тех чувств, и тяжка та беда.

А беспечный стрелок среди склонов гористых,
Снова тянет свой лук, забавляясь игрой.
Был он глупый и юный, наивный и чистый,
Не заметивший боли ужасной людской.

Я помню май. Звенел звонок,
Сирень в тиши двора дышала.
И тёплый ветер между строк
Моё молчанье выдавал мне.

Ты рядом шёл — и мир светлел,
И май вдруг юный в нём проснулся.
Своим дыханьем нас согрел,
Весенним ветром обернулся.

Златые волосы твои,
Блестели в солнечном сиянье,
Вдруг рассмеялся ты, все дни
Теплее, ярче сразу стали.

Твой смех… он был такой живой,
Как будто колокол весенний.
Он плыл над школой и листвой,
И в сердце таял постепенно.

Я помню рук твоих тепло —
Как я впервые их коснулась.
Когда мне было тяжело,
В него на миг весной вернулась.

Твои глаза — как серый свет
Весенних туч перед зарёю.
В них столько тихих, добрых лет,
Что я храню их за собою.

Мы были юными тогда —
И время шло почти неслышно.
Казалось — это навсегда,
Как небо, как цветенье вишни.

Но годы тихо утекли,
Как дождь сквозь майские рассветы.
И наши школьные шаги
Остались в памяти согреты.

И всё же, знаешь, сквозь года
Я берегу то чувство нежно.
Твои глаза, твой смех… всегда
Во мне звенеть уж станут вечно.

Я помню цвет твоих волос —
Златой рассвет среди зимы.
И тихий блеск любимых глаз,
Где отражались только мы.

Твои глаза — как серый штиль,
Где небо прячет глубину.
Я в них читаю каждый миг
И в них, как в вечности, тону.

Твоя улыбка — тёплый свет,
Что согревает сквозь года.
И сколько б ни прошло тех лет,
Она со мной будет всегда.

Ты — первый трепетный мой май,
Моя весна и мой причал.
Любовь моя предрешена,
Её Господь нам завещал.

Пусть годы мчатся, как вода,
И мир меняет свой узор —
Я всё равно через года
Люблю твой нежный, тёплый взор.

Je me souviens de tes cheveux,
Dorés comme l’aube en hiver.
Et du doux feu de tes beaux yeux
Où nous nous voyions seuls sur terre.

Tes yeux — un calme océan gris
Où le ciel cache sa profondeur.
À chaque instant je les relis
Et j’y me perds avec ferveur.

Ton doux sourire est cette flamme
Qui me réchauffe au fil des ans.
Et peu importe le temps,
Il restera toujours en moi.

Tu fus mon premier tendre mai,
Mon doux printemps, mon port, mon quai.
Cet amour nous était promis —
Dieu même nous l’avait écrit.

Que fuient les ans comme une eau vive
Et que le monde change encore,
À travers tout mon cœur poursuit
Ton doux et tendre regard d’or.

В янтаре тишины, что нежней акварели,
Где рассветы плетут золотую канву,
Я увидела Вас — и часы онемели,
Словно вздумала сказка ожить наяву.

Вы пришли, как герой из забытой легенды,
Летний ветер играл в золотистых кудрях,
И вокруг всё застыло на этом моменте,
И весна отзывалась в уснувших краях.

Ваши плечи хранили дыхание трона,
Но в глазах не величье, а тихий приют.
Я влюбилась не в блеск золотой той короны —
В то, как нежно глаза смотрят в душу мою.

Я — лишь леди из снов, из садов полусонных,
Где луна рассыпает серебряный дым.
Но с тех пор каждый вечер склоняюсь покорно
Перед именем вашим, как перед святым.

Если чудо — лишь миг, разрешите остаться
В этом миге, где сердце не знает преград.
Я готова навек вашей тенью скитаться,
Лишь бы взгляд ваш случайно вернулся назад.

И когда вы уйдёте дорогой рассветной,
Унося за собою сияние дня,
Пусть хотя бы преданьем, далёким и светлым,
Вы однажды припомните тихо меня.

Если путь Ваш лежит через дальние страны,
Я не смею просить изменить этот путь,
Только пусть Вам расскажут ночные туманы,
Что не в силах любовь без надежды уснуть.

Я так люблю тебя! Наверно, навсегда
Мне эта боль и эта злая мука.
Ты моя страсть и яркая мечта -
Так протяни, родной, свою мне руку!

Среди льстецов и подлецов лишь ты
Мой добрый друг, мой принц, духовный брат,
И образец чудесной красоты,
Рядом с тобой весь мир добром объят.

А без тебя - лишь тьма, что рвёт мне сердце
И душу истязает, словно зверь.
От этой тьмы уж никуда не деться,
Я проклята поэзией теперь.

Теперь плету я вирши со слезами,
Такая вот судьба предрешена.
Пусть дар, как будто лезвием взрезает,
Но это вовсе не моя вина.

Луганск, мой родной, мой рассветный, степной,
Где ковыль шепчет сказки под синей луной,
Где из детства тропинка бежит через двор
И сирень расцветает у старых опор.

Я в тебе родилась — в золотое тепло,
Когда лето над крышей неспешно текло,
Когда ветер играл в тополиной тени
И смеялись закаты, сияли огни.

Ты качал меня в мареве знойных дорог,
В перепутье маршрутов да в шёпоте строк,
В ароматах акаций, в пыли площадей —
В самом сердце степей и открытых полей.

Здесь училась мечтать я под сенью листвы,
Здесь впервые шептала признанья любви,
Каждый камень знаком, каждый дворик и сад,
И в душе моей вечно твой свет и твой взгляд.

Пусть меняются годы, бегут облака,
Пусть порой расставанья тревожат слегка,
Я вернусь к твоим улицам — тёплым, живым,
К тополям, что шумят над простором степным.

Луганск, ты — моя и судьба, и покой,
Мой июльский рассвет над родною рекой.
И куда бы судьба ни вела за собой,
Я останусь навеки с тобой, город мой.

I
Там, где туман над болотом дрожит,
Где тише живые дышат, —
Кощей полюбил, и во тьме родилась
Та, чьё имя — не всякий услышит.

От крови Нави — ночной её взгляд,
От матери — сердце живое.
Бледна, как рассвет, косы чёрны, как мрак, —
Стояла меж светом и тьмою.

Шумела тропа, где ступала она,
Звенели цветы и травы:
То шла Кощеева дочь сквозь века,
Владычица тихой Нави.

Шла Мара тропой, где и жив, и мертвец
Дыханье единое делят;
И камни звенели, и стыла земля,
И тени склонялись несмело.

II
Но помнил весь мир — и шептала листва,
И ветры над бездной кружили:
Не в теле Кощея — его смерть жива,
Не плоть его смертна — а сила.

Вдали, на Буяне, где пенится вал,
Под дубом, корнями вплетённым,
Стоял древний сундук — и был он заклят
Замком вековым, потаённым.

Таилась игла там — Кощеева смерть,
Холодная, тоньше дыханья.
Пока пополам её не сломить —
Кощей не познает скончанья.

III
Над тёмной рекой, где камыш в серебре
Склонялся к воде стебельками,
Увидела в башни высоком окне
Лик княжича смертного Мара.

И вспыхнули звёзды в зелёных глазах,
И дрогнули чёрные косы:
Любовь опустилась на деву, как страх,
Как ранние вешние росы.

Она приходила, когда спал весь мир,
Когда засыпали дубравы,
И шёпотом пела над ним, молодым
Старинные песни из Нави.

IV
С любовью глядел смертный княжич Озар,
Во взгляде не страх и не жалость.
Он в Маре не видел дочь мрака и тьмы -
Душа её им замечалась.

Но грянул набат — и ушла тишина,
И реют так ярко знамёна.
Князь смертный поклялся: «Не будет Кощей
Под нашей землёй коронован!

Он чистое зло, он угроза для нас,
И враг всему белому свету!
Вот пробил последний Нечистого час -
Изничтожим отродье это!"

И вышли дружины к холодной воде,
И ладьи плывут через море.
Прознал князь Никита запретную весть —
О Буяне и тайном схроне.

Он высмотрел остров, нашёл старый дуб,
Разбил вековые засовы;
И вытащил зайца — и дрогнул весь мир,
Струной роковою сурово.

Поймал он и утку — она закричала,
Как раненый ветер над степью;
Он вынул яйцо — и ладонь задрожала
Под тяжестью древнего бедствия.

Сломалась игла — ледяной полосой
Вдруг вспыхнула грань меж мирами.
И небо разверзлось, запахло грозой
И тучи в выси́ запылали.


V

Не власть, и не тёмный, холодный венец,
Не только лишь страх да проклятье,
Кощей был Бессмертный обычный отец,
Познавший земное счастье.

Когда родилась его милая дочь
От девы простой, живой,
Он в первый раз смог Судьбу превозмочь,
Оказался совсем не злой.

Не пел колыбельных — но Навь, что вокруг,
Становилась всё мягче и тише.
Он клал ей под ноги кости миров,
Сберегая от злобы лишней.

"Для Нави не ты, — шептал дочке в ночи, —
А Навь для тебя, дитя.
И быть мне щитом меж тобой и судьбой,
Пока не иссякну я.

Весь мир меня кличет пусть истинным злом,
Пусть шепчут — “не человек”, —
Но ты — моё сердце, родная моя,
Мой свет на бесчисленный век.

В игле моя смерть, но в тебе — моё всё,
И если я вдруг умру,
Пусть лучше погибну, чем ты попадёшь
Из-за алчности смертных в беду!».

И потому не нарушил обет,
Не сжёг страшный остров Буян:
Ведь, чтобы сокрыть княжну Мару от бед,
Смерть должен от всех скрывать.


VI

Гремели щиты, полыхала земля,
И дрогнули стены Нави:
И в тело бил меч, и ужасная смерть
Сразила Кощея внезапно.

«Прости, — прошептал, рассыпаясь во прах, —
Но я уберёг тебя, свет мой.
Любовь в твоих чистых, зелёных глазах,
И жизнь протекает по венам."

И пал Тьмы владыка — сраженный, немой,
Как гаснет звезда в поднебесье.
И стон не прошёл по корням, над водой,
По древнему тайному лесу.

По духу отца — ни рыданья, ни слёз,
Лишь мрак опустился гуще.
И Мара узнала — сгубила его
Лишь хитрость людская и сущность.

«Как страшен был бой — не огонь, не клинок,
Но тайная, тихая кара.
Ты вырвал у мира запретную нить — Никита, жди мести от Мары!».

И встала она — тонкий стан в серебре,
Как омут без дна и начала.
Трава под ногами чернела во мгле,
И Нави правителем стала.

VII

Предстал перед ней князь Никита в броне,
Седой, но упрямый, как камень.
И вспомнил он вдруг о дрожащей игле
Во грозной, карающей длани.

И дрогнул доспех — и сомкнулась вокруг
Невидимая пелена.
Не крик — только шёпот глубинной воды,
И магия девы— тьма.

Князь пал на щиты аки выжженный ствол,
Без вскрика, без тяжкого вздоха:
Так всё уравнял стародавний закон —
За жизнь плата - жизнь и эпоха.


VIII

Бежал к ней Озар — побелевший, как мел,
С мечом и горячей слезою:
«Ты смерти моих не считала земель —
Так стань же сама мне войною!»

Но Мара стояла — ни злобы, ни лжи,
Лишь боль, что глубиннее раны:
«Отец твой - невежа не зло погубил,
Он тронул священные тайны.

Кощеева дочь я, но дочь и любви,
Не только холодного мрака.
Я шла не по воле жестокой своей -
По праву древнейшего знака.

Но если б не ты — я бы стала лишь тьмой,
Что жжёт, что не знает пощады.
Твоя же любовь удержала, родной
От честной и страшной расплаты.

Ты первый из смертных, кто видел во мне
Не страх, не проклятье, не беды —
А сердце живое. И в этом — твой дар,
И в этом твоя победа».

И дрогнул Озар — опустил он клинок,
И ночь развернулась шире:
Он понял — его любовь стала мостом
Меж Навью и светлым миром.».



IX

И Мары был голос — как шёпот воды,
Как древняя тайная клятва:
«Возьми меня в жёны — не ради войны,
А ради иного уклада.

Я - тьма от отца. Но лишь ты свет души,
Что в мрак не даёт мне сорваться.
Пусть наша любовь будет мерой всему,
Миры наши соединятся!».

И встали они — рука об руку — там,
Где реки текут меж мирами.
Над ними горела их чувств звезда
Над царствами Яви и Нави.

И снова
пишу,
страдая от боли, я,
думаю вновь
о тебе,
Любовь моя.

Забыть
глаза
цвета туч грозовых -
увы и ах,
для меня невозможно!

И пусть все говорят,
мол,
надежды пусты,
отступаться -
ну нет! -
совершенно негоже!

Слова слагая,
как поэт
советский,
признаю́сь тебе
в чувствах -
правдиво и резко!

И пусть моё сердце
плачет, истерзанное,
клянусь - наша Нить
не будет разрезана!

И каторга,
именуемая разлукой,
кончится,
ведь обнять тебя
нестерпимо
хочется!

К себе
прижать,
никому не давая более,
распрощаться навек
с этой ноющей болью.

Когда под небом Силлы гасли зори,
И вечер клал багряный свой покров,
Стоял король Мунму у кромки моря:
Царь всех земель, объединитель снов.


Он рек тогда, склонив главу седую:
"Не плачьте, дети, плоть — лишь прах и дым.
"Покину скоро я юдоль земную,
Но дух станет хранителем морским.

Развейте прах над скалами Востока,
Где камень пьёт дыхание волны.
Драконом быть мне предрекают Боги,
Щитом границ, защитником страны.

Я не уйду, лишь изменю обличье.
И умерев, найду свой вечный путь.
В морской глуби я обрету величье,
Чтоб остров наш от бедствий отвернуть!"

А рядом с ним царица безымянная,
Чей лик сокрыт страницами веков,
Чья доля - тень, но чувства многогранные
Сильней корон, сильней земных оков.

Она была прекрасна, как заря. Сказала нежно:

С Вами, муж мой, я. Где море - там судьба меня зовёт,
Пусть имя с ленты бытия сотрёт, Но дух в пучину навсегда уйдёт!

Я также, Господин, драконом стану
Не для венцов, не для небесной славы —
Для берегов, хранимых тишиной,
Для добрых снов, для будущей державы».

Огонь взметнулся. Пепел стал звездой.
И море приняло дар пары венценосной
И две души, сливаясь с глубиной,
Взошли под море...

И встали в бездне два "дракона света",
Без крыл, но с бородами, духи волн,
Два узника отважного обета,
Что был так храбро ими принесён.


И сын, Синмун, в видении ночном
Узрел их в блеске чешуи живой.
И голос моря стал ему - закон
Стал после управлять своей страной.

И флейта Манпасикчок зазвучала
Как пульс небес, как сердце глубины:
Враги бежали, боль из тел стекала,
Дожди сходили в жаждущие дни.

Храм Камынса поднялся вдруг у моря,
Как мост меж небом, бездной и землёй,
И ход подводный, путь живой истории
Для духов-стражей в вечный их покой.

И ныне, если буря бьёт в гранит,
И ночь дрожит от рёва темноты,
Два силуэта море воскрешит,
Два стража вечных берегов страны.

Across the long miles and the passing years,
Through shadowed distance, dark and deep,
I carry to you my living warmth, my heart —
Though February’s snows between us sleep.

And though the winter stands in silent white,
With frosted lace on every pane,
With you, my love, the world is bright —
In you I find my gentle flame.

When night lays down its crystal veil
And blizzards trace their silver art,
Within my palms I guard a golden love,
A magic glimmer in the dark.

Let centuries sweep across the earth — no fear.
Let distances rise like walls of stone,
Cupid’s arrows, swift and clear,
Have bound our breathing into one.

Since then foreign fate no can divide
This trembling temple that we frame;
Though separation may be harsh and wide,
Through starry worlds I come again.

I will walk where dawnlight softly gleams,
Where mist entwines in threads of silver hue,
Because I love — with fervent, faithful dreams,
Because forever I belong to you.

True happiness is not a sudden spark,
Nor chance beneath the whispering trees above;
It is eternity that lights the heart,
A fairy tale where there is you and love.

Через годы и вёрсты, сквозь тёмную даль
Я несу к тебе сердце — живое тепло,
И пускай между нами снега и февраль,
Мне с тобою, любимый, уютно, светло.

Если ночь расстилает хрустальный покров
И метели рисуют на окнах узор,
Я в ладонях храню золотую любовь,
Как волшебный, мерцающий в сумраке взор.

Пусть летят над землёю века - не беда.
Расстояния тянутся крепкой стеной,
Купидоновы стрелы, летя по следам,
Навсегда обвенчали дыханье с тобой.

И с тех пор никакая чужая судьба
Не разрушит наш сказочный, трепетный храм:
Даже если разлука сурова, груба —
Я к тебе возвращаюсь по звёздным мирам.

Я пройду там, где мягко мерцает заря,
Где туманы сплетают серебряный дым,
Потому что люблю — горячо и не зря,
Потому что навеки ты стал мне родным.

Настоящее счастье — не вспышка огня,
Не случайная встреча под шёпот листвы,
Это вечность, что в сердце пылает, маня,
Это сказка, в которой есть я и есть ты.

네 목소리, 전부 지웠어…
바보 같다고 나를 탓해,
너의 따스한 말을 들을 기회마저
허무하게 놓친 내가 미워.

널 사랑하는 건 해독 없는 독,
이 독이 내 삶일까, 내 아픔일까?
다 괜찮은데 가슴은 타올라,
연약한 사랑이 다치고 말았어.

이별을 견디는 게 점점 더 힘들어,
이 긴 악몽은 언제 끝날까?
어서 깨어나 내 손을 잡아줘,
사랑하는 나의 단 하나, 나자르.

난 모두에게 거짓말을 해 —
네 웃음과 맑은 눈을 잊었다고,
하지만 알아줘, 내 사랑아,
내 마음엔 오직 너, 나자르라고.

다시 만날 거라 순진히 믿으며,
사랑의 마법에서 벗어나지 못해,
영원히 되뇌일 수도 있어 —
울림 깊은 이름, 나자르.


네 목소리, 전부 지웠어…
바보 같다고 나를 탓해,
너의 따스한 말을 들을 기회마저
허무하게 놓친 내가 미워.

널 사랑하는 건 해독 없는 독,
이 독이 내 삶일까, 내 아픔일까?
다 괜찮은데 가슴은 타올라,
연약한 사랑이 다치고 말았어.

이별을 견디는 게 점점 더 힘들어,
이 긴 악몽은 언제 끝날까?
어서 깨어나 내 손을 잡아줘,
사랑하는 나의 단 하나, 나자르.

난 모두에게 거짓말을 해 —
네 웃음과 맑은 눈을 잊었다고,
하지만 알아줘, 내 사랑아,
내 마음엔 오직 너, 나자르라고.

다시 만날 거라 순진히 믿으며,
사랑의 마법에서 벗어나지 못해,
영원히 되뇌일 수도 있어 —
울림 깊은 이름, 나자르.

Ты бежишь далеко, задыхаясь от ужаса снов,
Я иду по твоим следам, как по жилам миров.
Ты любила до дрожи, упрямо мне верность храня,
И шептала во сне: "Только ты лишь любим у меня!"

Но узнала ты вдруг - мои руки в крови чужой,
И любовь обернулась побегом, безумием, давящей тьмой.
Убегаешь в ночи, в дождях, в одиноких тенях,
Твои чёрные кудри как проклятый траурный флаг.

В моей насквозь прогнившей душе вновь бушует гроза,
По щеке моей бледной течет чёрной мести слеза.
Одна мысль лишь о том, что ты можешь быть с кем-то ещё
Заставляет точить для тебя только, милая, остриё.

Ты, любимая, плачешь, дрожишь под замками дверей,
Но твой запах во мне, он сильней всех молитв и чертей.
Твои волосы - петли из мрака и чёрной смолы,
А глаза только рядом со мной станут вновь веселы!

Отвоюю тебя у живых, у чужих и святых,
Если рай не для нас, я построю нам ад на двоих,
Сколько хочешь беги, убегай от любви и греха
Всё равно не сбежишь от безумного жениха.

Заберу твою жизнь не из ненависти, не со зла,
Из любви, что безумней огня и темнее, чем мгла,
Чтоб в аду, средь костей, средь огня и багровых рек
Полюбила по-новой меня, я же твой человек!

Ночь опустилась на плечи устало,
Качается сердце тревожной волной.
С тобой ни дыханье, ни взгляд не скрывала,
Ты стал мне надёжной защитой, стеной.

Не знаешь, как часто в ночной тишине
Рисую твой профиль на белом листе.
Боялась случайно коснуться руки,
Сгорают мгновенья - мои мотыльки.

Смеёшься — и мир расцветает вокруг,
Внутри остаётся не сказанный звук.
Ловила твой шёпот, шаги у дверей,
В груди отзывалось вдруг эхом: "Смелей!"

А смелость была, словно тонкая нить,
И чувства не в силах в себе я убить.
Боялась, признанье разрушит покой,
Ты скажешь с улыбкой: "Прости. Я не твой."

Отчего ты, Февраль, не поможешь мне в счастье?
Почему ты его не привёл ко мне вновь?
В этот вечер промозглый, противный, ненастный
Я молюсь, чтоб пропала щемящая боль.

Я к тебе вопрошаю сквозь стылые ночи:
Разве мало я грела дыханьем стекло?
Разве мало звала его шёпотом строчек?
Почему же его ты, Февраль, не привёл?

Сердце бьётся тревожно, и слышится шёпот
Надо мною давящей и чёрной тиши,
Я тебе осторожно доверю свой ропот,
А за это взамен ты к нему поспеши.

Пусть сегодня, в волшебный сей праздник Влюблённых
Он почувствует вдруг, как его я зову.
И в глазах серебристых, чудесных, бездонных
Отразившись, быть может, опять оживу.

Ну зачем ты молчишь, отчего не ответишь?
Неужели любовь не сильней холодов?
Передай же, Февраль, коль его где-то встретишь,
Что я жду и люблю, что бурлит моя кровь.

Приведи же его и уйми мою муку,
Пусть растают все льды вмиг под шагом родным,
Месяц зимний, Февраль, протяни же мне руку,
Нужно только одно - чтоб мне быть рядом с ним.

My Love,
You know I have adore you.
And I can't take the shackles of love away,
And now, despite your ignoring,
I don't be quiet, because I need to say!

I'll tell you, dear - you still my sun, my shining,
I can't to see you, but I still believe,
That you will come to me again, my darling,
And you, my everything, won't want to leave.

I'm sorry, honey, I tried to forget you,
Forget your eyes, your smile - but all in vain!
The distance between us - it's doesn't matter,
You are my soul, forever you're my pain.

Он шагал по проспектам, огнями залитым,
Там, где звёзды неона сияют в ночи.
Там, где водятся полчища мечт не прожитых,
Где на каждый твой вдох тебе шепчут: "Молчи!"

Он хранил оголённые даром рассветы
И осколки небес, что ловил на ходу,
И чертил на асфальте иные планеты,
Не согласные жить в надлежащем ряду.

Говорили ему: «Не смеши и не бредь ты,
Этот мир не для тех, кто витает вверху».
Но в глазах у него зажигались кометы,
Раздвигая бетонную мглу и труху.

Умерщвляли его, как свинцом, равнодушьем,
И душили любовь аккуратной строкой,
И дробили полёт осторожным: "Так лучше!",
И гасили огонь деловитой рукой.

С каждым днём тяжелели прозрачные крылья,
С каждым сном угасал неземной горизонт,
И привычка казаться сменила усилье
Разбивать над толпой повседневный бетон.

Он остался пустой, и без цели над бездной,
Без дерзания в голосе, без высоты.
Не от пули погиб — от покорности трезвой
Был убит в нём хранитель безумной мечты.

Любовь — это пламя, что жжёт и не гаснет в груди,
И шёпот ночной, что срывается в крик на рассвете,
Это шаг в пустоту, где не знаешь, что ждёт впереди,
И дрожащая вера, как пламя свечи из-за ветра.

Эта нежность внутри, как весенний разлив по реке,
И не спрятать её ни за смехом твоим, ни в молчаньи,
Это имя твоё на горячем моём языке,
И бессонная ночь под тяжёлым, как грех, ожиданьем.

Я теряюсь в тебе, как в тумане теряется путь,
Я ломаюсь о страхи, о ревность, о прошлые тени,
И пытаюсь, зажмурясь, поглубже в те чувства нырнуть,
Чтоб найти в глубине хоть крупицу, частичку спасенья.

Раз болит, значит, живо, раз рвётся — не зря так горит,
Пусть метели сомнений ревут и сбивают с дороги,
Если сердце, изранено, всё же тобою стучит —
Значит, есть у любви право быть, значит, это от Бога.

И когда через слёзы, сквозь годы, сквозь тьму и разлад
Мы дойдём, обессилев, но всё же держась друг за друга,
Обернётся страдание ярким, цветущим, как сад,
И не будет в нём места для страха, для зла и разлуки.

1.
За лесами и за горами,
В стародавние времена,
Про которые я строками
Вам поведать могу одна,

Там раскинулось королевство,
Белой Розой оно звалось.
Злу, казалось бы, нет в нём места,
Людям счастливо всем жилось.

Там принцесса росла, София,
Что прекраснее в мире нет:
Власы, словно вороньи крыла,
И улыбка, как солнца свет.

Всё в округе её обожали -
И король с королевой, и двор,
А София от свиты сбежала
Ей не страшен отцовский укор.

Средь цветов и и садовых дорожек
Поутру, в золотой тишине,
Раздавались шаги её ножек -
Ведь ей рыцарь Артур был милей
Всех богатств, и благ, и дороже
Всех влюбленных в неё королей.

И, смущённый, шептал он мятежно
О любви неземные слова,
И принцесса с улыбкою нежной
Им внимала... Но шла молва,
Что правитель с соседней страною
Заключил договор роковой.
И что станет принцесса женою.
С нелюбимым скрепи‌тся судьбой.

Ей король запретил сомневаться:
"Дочь моя, ты - надежда страны.
И для мира её соглашаться
Ты должна. Так решили уж мы."

И София в покоях безмолвных,
Залилася слезами - ну что ж
Здесь поделать? "Не буду покорной!"
И, уняв в пальцах мелкую дрожь,
Взяв перо, стала с страстью упорной
Писать милому весть в Луаро‌ш,
Что с границею рядом:

"Любимый, мой хороший, мой рыцарь, родной!
Как спастись мне от брака с посты‌лым,
Как мне быть, драгоценный, с тобой?
Не хочу я за князя Мари‌са
Идти замуж - ведь он мне чужой!"
И отправила тайно принцесса
Вдаль гонца, что ей предан одной.

2.
А Артур, получивший весть,
Не стал ни секунды ждать.
Он выбрал дорогу — честь.
За любовь свою - жизнь отдать.

Мчался воин сквозь дождь и стужу,
Хлестал плетью коня до крови,
Шепча имя Софии - оружие,
Как молитву своей любви.


***
Тем же временем князь Марис
Понимая, что нелюбим,
Всё равно обожал её -
Лишь принцессой дышал и жил.

Он клялся не златом и властью,
А кровью своей и честью,
Знал Марис - если ждёт несчастье,
Смело примет его, без мести.

Князь пойдет за неё и в холод,
Пойдет в битву под звон клинков,
Если мир сразит жуткий голод —
Ей даст всё, до последних крох.

3.
Грянул гром - о побеге узнали.
Перехвачен был в поле гонец.
Пал Артур от жестокой стали,
В страшный хаос вдруг ввергся дворец.

Рыцарь умер не ради награды,
Ради чувства, что билось в груди.
Он кричал, погибая в засаде:
"Обману я и Смерть, только жди!"

И София узнала наутро:
Что не будет спасенья пути.
Мир стал вовсе ненужным и мутным,
Словно день без сиянья зари.

Угасала принцесса без крика,
Без яда, клинка и слов —
Любовь её стала уликой
Против жестоких оков.

Князь Марис, стоя около гроба,
Безутешен, один, будто перст.
Понял вновь, что любовь — не проба
И не договорный жест.

Знал всегда, что любил без права,
Без ответа и без надежд,
И сменил он свою державу
На монашеских шелест одежд.

И шепчет народ доныне,
Когда расцветает май:
«Любовь не живёт по чину.
Она выбирает край».

Люблю тебя
страшно,
милый,
так сильно,
что в горле
ком,
ты -
словно распутница-Лиля,
я стану твоим Маячком.

Люблю тебя
очень
громко,
Стихи строча,
крича,
И болит душа
тонкая,
из-за долгого сна без тебя.

Внутри
держу твоё имя,
как воду - кружка стеклянная:
чуть тронь — и разольётся,
разобьётся она, звеня.

Потому как
чувств моих,
так много - что "ого-го",
Так куда ж,
кроме строчек,
девать их,
ведь ты далеко.

Это слово царапает,
как бирка кожу.
Я живу, как во сне,
Когда ж кончится это,
боже?

Иногда мне кажется:
если закрыть глаза сильнее,
ты станешь ближе.
Я говорю с тобой мысленно —
там связь не рвётся
и не становится
хуже или тише.

Ведь ей
не требуется
интернет,
и я берегу её,
мирской пыли и грязи
она не ведает,
нет.

Я берегу её,
как ночник в пустой комнате:
пусть маленький,
но светит именно тебе.

Я не прошу
обещаний.
Мне достаточно знать:
когда-нибудь расстояние
устанет
нас разлучать.

Знай, я просто люблю тебя,
И улыбку твою, и смех.
И сгораю, вот так любя,
Чувства жгучие, будто грех.

Всё мне нравится - и глаза,
И дыханье твое, родной,
Буду строки тебе писать,
Чтоб потом их прочесть с тобой.

И, любовь моя, просто так,
Я тобою дышу давно,
Кто-то скажет, что, мол, пустяк,
Скоро будет уж всё равно.

Но цветёт лишь внутри меня,
Сколько, милый, его ни рви,
И сияет он для тебя -
Негасимый цветок любви.

Я лежу под кроватью, в пыли и во тьме,
Где-то детство твоё догорает во мне.
Тихо скрипнула полка — тут память жива,
Но ты вырос, и кончилась наша Игра.

Я храню твои сны и смешные слова,
Теплоту твоих рук, где дрожала едва
Моя ткань, мой смешной, неуклюжий бочок:
Ты шептал мне секреты, ведь я - твой дружок.

А теперь только тени и запах дождя,
Лишь шаги, что проходят, меня не найдя.
Ты ушёл, и мне некому больше служить,
Кроме пыли, которая учит не жить.

Но я верю — однажды, средь старых вещей,
Ты меня вдруг заметишь средь писем, ключей.
И хотя бы на миг, на коротенький вдох,
Ты вернёшь мне то имя, что дал мне как бог.

Владимир Владимирович, —
пишу Вам
из милых мне улиц
Луганска,
где дым горизонта —
суровая краска,
где слово
взрослеет упрямо и жёстко,
как сталь на ветру,
без ненужного лоска.

Я выросла там,
где молчанье - не норма,
не прячут
луганцы
сердца под бетоном!
Пусть слеплены с Вами
из разного теста,
сегодня
я радую
искренним жестом!

Вы рифмой не гладили —
резали нервы,
Вы шли напролом —
и казались безмерным.

Строка Ваша —
лестница
в небо и в бездну,
и правда в ней —
горькая, резкая, честная.

Луганские
степи
горды и упрямы,
они проверяют
характер
и раны.

И если
я громко
сегодня пишу —
то Вашей строкой
полной грудью дышу.

Вы были — не шёлк,
не салонная
мода,
а гром, разрывающий
синь небосвода.
И я, поэтесса
любимой земли,
несу
Ваше слово
сквозь ночи и дни.

I.
Их юность - рядом, словно без границ.
Один маршрут и тот же школьный двор.
Защитой был от резких слов и лиц,
Одним лишь взглядом всем давал отпор.

Он был её щитом, щитом в толпе,
Слова их ранили, как острый нож.
И сердце знало, что там, где-то в глубине
Стал он теплом, спасненьем от угроз.

Его глаза - расплавленная сталь,
Улыбка - словно солнца яркий свет,
Добрее человека мир не знал,
Чудеснее его в округе нет.

II.
Она ловила каждый жест и взгляд,
Любовь росла, словно весною цвет.
И выбирал он лишь её в рядах,
Хотя тянулись к его сердцу все.

А чувства были тихими, без слов,
Просто за то, что он на свете был.
Прикосновение, смех и запах — вновь
Покой и безопасность ей дарил.

Она любила обнимать его,
Порывисто и крепко, как всегда.
Его тепло, широкое плечо -
Как будто дом, где не было стыда.

Он тоже прижимал к себе - легко,
Как вазу хрупкую, что тронуть страшно вдруг,
Так бережно он лишь её одной,
Касаться мог кольцом надёжных рук.

Дни шли, а с ними тайны и тревоги,
Ведь осознала: "Господи, люблю!
Она шептала неустанно Богу:
"Храни, прошу тебя, любовь мою!"

III.
Но, чёрт возьми, проклятая разлука
Настигла их. И вот - она одна.
За что, ну для чего ей эта мука?
И в чем её, о небо, здесь вина?

Его ответы в мессенджере - реже,
Сухое "занят" - будто приговор.
Но не теряла никогда надежду,
На то, что вновь услышит звук его шагов.

Отъезд его - как сто кинжалов в душу,
И эта даль - на раны словно соль.
И всё равно - любимый, самый лучший!
И пусть любовь - синоним слова "боль"!

Он для нее - смысл жизни и спасенье.
Вовек внутри надежда не умрет
На то, что скоро воссоединение
Их непременно вновь произойдет!


IV
Любовь упрямо в ней не угасает,
Сияя путеводною звездой,
Сквозь расстояния напоминает -
Что он - единственный. Её. Родной.

А он внезапно понял вдалеке
Средь дней пустых, совсем чужих огней:
Он жил любовью нежной много лет,
Так почему же не назвал своей?

И вот - знакомый тонкий силуэт,
Вокзал, её дыханье, дрожь в руках.
Он возвратился наконец-то к ней!
Вскрик удивленья, слёзы на глазах...

«Привет. Я слишком поздно осознал,
Но если можешь - я прошу, прости».
И мир таким уютным сразу стал,
Когда припала вновь к его груди.

Прошли года. И в летний день простой
Он стал ей мужем наяву, а не во сне.
А детство нитью яркой золотой
Для них сияло в доброй тишине.