Судорожно вокруг оглядываюсь —
Лишь я тону в этой боли?
На молчание внутри полагаясь,
Собираю в сердце слёз море.

Почему-то больно счастье чужое лицезреть,
Ощущая себя пылью забытой.
И на утреннее солнце без чувств смотреть,
Не быть благом ни разу умытой.

Не знать любви, не знать страданий,
не знать, как от боли плачется душа.
Есть ли кто-то рядом у этого дна?
Смогу ли я донести свои мечтания?

Не хочу я спать, не хочу есть,
не хочу это гребанное утреннее солнце встречать.
Хочу втайне от себя на поезд сесть
да исчезнуть иль с лица земли себя стереть.
Ведь
как не загорит мокрая спичка,
и цветок не зацветет в сибирскую стужу —
Так и жизнь не восстанет из пепла
и не растает сердце в весеннюю лужу.

Когда солнце заглянет в глухой кабинет,
Стирая гнетущее чаяние,
Постучатся о дверь и скажут «Привет!»
Любопытством пытливо отчаянные.
Увидят они скромный свет от свечей,
И меня в центре сухо горящую.
И направят к огню дыхания бриз,
Надежду погасят томящую.

Сижу у стены убитая,
Повернувшись ко всем спиной.
Голова моя разбитая
Является всему виной.

Глаза уже не дергаются,
И собакой перестала скулить.
Все хуже только делается –
Я волком начинаю выть.

И волосы в диком хаосе,
Половины бровей моих нет.
Содрала я в горьком порыве -
Это всё раздражающе яркий свет!

Холодный компресс, обезболивающие,
И уколы, и отвлекающие шлепки -
Ничего не берет эту голову -
Правый бок у нее болит.

Пугая своей интенсивностью,
Отдается в глаз острота,
Я боюсь начать ходить с тростью,
Став однажды слепой навсегда.

Это такая трагедия
Для упитанной словами меня.
Будет проклято моё наследие,
Залитое желчью стезя.

Не годится моё наблюдение,
Эти знания ни к чему не ведут.
И вынужденные исследования,
Когда-то меня в гроб сведут.

Закрыться бы мне в безмятежности,
Не зная, что происходит вокруг.
Перестала бы я тревожиться,
И боль остановилась бы вдруг.

Оборванные крылья висят в шкафу–
Мамин трофей неисполненных мечт.
Растила дитятко, как объедки себя,
Собрав все остатки разбитых надежд.

Обязана стать ее дочь величайшей
Танцовщицей иль врачевательницей.
Плохие слова и голос грамчайший
Не могут стать частью красавицы.

«Ты девочка! Обязана быть..»
Повсюду возгласы слышны ее голосом.
По миру должна хозяюшкой слыть!
И будет девчонка вскоре замужем.

Не тяни! Не спеши! Громко не жуй!
Животик втяни и рот не разуй!
Улыбайся всегда, не смей падать духом
Иначе не отвертишься от всяких слухов.

Коленки, ладошки всегда были целы,
Но в сердце ее обида засела.
И к юности дочь набрала в себе смелость,
Идти против цели, кой не хотела.

И годы шли, ни о чем не мечтала,
Что хочет, что надо не понимала.
На полу всё лежала, ноги раскинув,
И делала всё, чтобы маму не слушать.

А та грохотала на кухне посудой,
Хваталась частенько за голову плача.
Сожаления засели в душе тяжким грузом –
Ведь дочь для неё бесполезная ноша.

Как мать она делала все для ребенка,
Кормила, поила, закрывала все нужды.
Так где же она допустила ошибку?
Что стали для дочери ценности чужды.

А в дальней комнате в старом шкафу,
Изредка бьются перья о стены.
И дочь повернется, как в мутном бреду –
В зеркале покажутся крылатые тени.

Полночь пробьет в моем сне гулким неистовый эхом,
И вроде ребёнком, не знакомым с лаской извне, предстану голой пред Богом.
Будет со мною память и шрамы, боль, что несла к нему бременем;
Скулить начнут жалобно зажившие раны, заваленные сверху тяжким временем.
Сердце растает непристойно поганой лужей, тонким шлейфом затопится площадь.
Я попалась. Коварный Иуда. Туше!
Кровь моя чистая нечисть.
При жизни не легче -
Сплошная помарка судьба завязалась на глотке узлом туже.
В глазах ничего, боюсь пустоты, я позабыта. Красная нить всё уже.
Нет денег на свечи, без цветной записи в календаре,
Уж 13-й год не девять, Мама, мне.
Лежу смотрю прямо – новые узоры на моём потолке;
Из глаз мерно вытекает жижа, теплом проведя по щеке.

Маками красными не разрастётся больше выжженное поле,
Наводнила плодовитую землю сладострастно мокрой солью.
Волей непризнанный рок неизбежно являсь в неволе,
Тоскливо отмотает свой срок, истошно кичась своей ролью.

Я просто искала способ выжить, ведь это
Лучшая пора жизни, но, прости уж, надо лечить, все же.