Среди перьев, кружев и шёлка бесед,
Под тиканье старых напольных часов,
Я вдруг разглядела в твоих глазах ответ —
И джокер любви выпал без лишних слов.

Так принято было в ушедшем столетье:
Скрывать свои чувства за маской приличий,
Но эта карта ломает все правила света,
Меняя сюжет на безумный и личный.


Не по этикету, не по канонам книг,
А сердцем, что бьётся тревожно и звонко.
Любовь здесь — не долг и не свадебный миг,
А дерзкий, свободный, рискованный ход.

И пусть говорят, что так не бывает,
Что чувства должны быть удобны и тихи —
Мы эту игру не по правилам знаем,
И ставки у нас не для светской молвы.

В тиши старинных залов и библиотек,
Где время стекает, как воск со свечи,
Я слышу твой тихий, едва уловимый смех —
Он громче любых признаний в ночи.

Перчатки, перчатки… и взгляд из-под ресниц,
И шёпот, что тает в шуршании шёлков.
Любовь — не порыв, не вспышка, не крик, не каприз,
А верность, что крепче любых замков.

Пусть годы рисуют морщины на старых стенах,
Пусть мода меняется, гаснут огни…
Я буду хранить этот свет в своих снах
До самой последней, глухой тишины.

Но если судьба возведёт между нами глухие стены,
Если дороги уйдут в туман, растворяясь вдали,
Я всё равно буду слышать твой голос сквозь гул столетий,
Сквозь шёпот ветров и удары холодной земли.

Пусть рушатся замки, пусть гаснут огни в галереях,
Пусть старые письма сгорят в чужеземном огне —
Моя любовь не боится ни бурь, ни чужих повелений,
Она, как звезда, будет светить даже в самой глухой тьме.

В тиши гостиной, средь парчи и позолоты,
Я ловлю взгляд твой — и мир теряет цвет.
Мы связаны не клятвой, не чужой заботой,
А тайной, что хранит наш молчаливый свет.

Здесь принято скрывать волнение и чувства,
Скрывать огонь под маской ледяных манер.
Но сердце бьётся так, что дрогнут кружева и ленты,

И рухнет этот чинный, выстроенный мир.

Я не скажу «люблю» — здесь слово слишком дерзко,
Оно звучит как вызов, как проступок злой.
Но каждый мой поклон, и каждый жест, и пауза,
Всё говорит о том, что я живу тобой.

Пусть светский круг судит, шепчет и лукавит,
Пусть время сыплет пеплом на узорный пол.
Я буду ждать, когда ты тихо мне признаешь:
Что между нами — не игра, а вечный долг.

Мы любим, врём, кричим, страдаем,
И всё запутывает нас.
День за днём мы снова сгораем,
Теряя свет в чужих глазах.

Молчание стало громче крика,
А правда прячется в полутонах…
Так странно: рядом, но так дико —
Чужие в собственных стенах.

Внутри всё сжалось, будто пружина,
И хочется просто закрыть глаза.
Не слышать ни упрёков, ни признаний,
Ни этого «всё будет хорошо» никогда.

Пусть мир идёт своим чередом,
А я соберу осколки в ладонь.

Не ради того, чтобы склеить обратно,
А чтобы запомнить: так быть не должно

Твой голос звал меня за тобой,
А я сопротивляться не могла.
Ты звал меня так нежно, чуть дыша,
И рушилась защита, и душа
Сама тянулась в этот тихий зов,
Сквозь сотни «нет», сквозь холод всех слов.

Я знала — будет больно, будет сложно,
Но шаг вперёд казался неизбежным.
Как будто мир сужался до одной дороги,
Где только ты и эти полушёпоты строгие.
И пусть потом всё станет не таким, как прежде, —
Я не смогла тогда не верить этой нежности.

Любовь, способная на всё, творит невиданные чудеса.
Любовь — что буря, что гроза, что в сердце рвущаяся струна.
Она и лечит, и сжигает, и мир переворачивает,
И шепчет тихо сквозь года: «Ты не один — я здесь, я рядом».

Она не просит громких слов, не ждёт наград и обещаний,
А просто держит в холода, сквозь все тревоги и терзания.
Пусть мир дрожит и рушится порой — ей хватит силы, чтоб спасти,
Чтоб даже в самой чёрной тьме огонь надежды зацвести.

В масках все, как тени ночи,
Скрыли лица, спрятали души.
Смех и плач, любовь и злоба —
Каждый маску выбрал несвободно.

За улыбкою — обман,
За смехом — затаённый план.
Кто в печали, кто в азартах,
Все дурят голову соседям в маскарадах.

Лица прячут за личиной,
Скрыв свой облик, свой порок.
Каждый в маске — свой закон,
Лжёт другому, как вдохни — выдох.

Смех сквозь слёзы, боль под смехом,
Каждый в маске, каждый в грехе.
Прячут чувства, прячут мысли,
В масках люди — тайны их могилы.

Кто Арлекин, кто палач, кто шут,
Каждый в маске — свой тайный приют.
Скрылись лица за игрой,
Но не скрыть им правды собой.

Пусть маскарад продлится вечно,
Но истина найдёт свой путь.
Сквозь маски, смех и горечь,
Истину не скрыть, ей не уснуть.

Ты — султан, а я — лишь тень в твоих покоях,
Но даже тень умеет обжигать.
Меня учили страху и покою,
А я решила — буду наступать.

Я не родилась с правом на трон, на почёт,
Мне не писали судьбу при рожденье.
Но ты взглянул — и в груди запылал закат,
И рухнули все чужие решенья.

Пусть зависть шепчет: «Кто она такая?»
Пусть пишут яды по шелкам в узорах.

Я каждый яд научусь переждать в тиши,
Потому что ты — мой единственный довод.

И если однажды скажут: «Выбирай —
Трон или он», — я даже не подумаю.
Мне этот мир без тебя — как мёртвый край,
А с ним — любой дворец станет живою.

Великолепен век, но не золотом в руках,
Не ястребами, не саблями на стенах.
А тем, что среди лжи, интриг и тёмных снов
Два сердца бьются назло всем законам времени.

У людей красивые души,
Красивые речи, красивый голос…
Но порой в самой тихой тишине
Слышнее всего — безмолвный вопрос.

В словах — узоры из света и тени,
В голосе — шёпот далёких ветров.
А в глубине, за завесой мгновений,
Живёт целый мир несказанных слов.

Пусть кто-то судит по ярким фразам,
По гладкому ритму и звонким тонам,
А я выбираю смотреть не глазами — 
Я сердцем читаю между строк.

Ведь красота — не в отточенных строчках,

Не в том, как звучит переливом речь.
Она — в том, что живёт в одиноких ночах,
В умении тихо кого-то беречь.

Закрыв глаза, не чувствую я боли,
Та боль, что причиняют мне слова —
Слова любимого… В глухой, холодной доле
Я прячу сердце, чтоб не умерла.
Пусть мир исчезнет, растворится где-то,
Лишь тишина укроет, как платок.
Я не ищу ни оправданий, ни ответа —
Мне хватит тьмы, чтоб пережить этот урок.

Но тьма не вечна — ей положено отступить,
Когда внутри зажжётся тихий свет.
Я больше не хочу ни ждать, ни ненавидеть,
Я выбираю жить, а не хранить секрет.
Не о тебе, не о том, что было раньше,
А о себе, о новом пути вперёд.
Пусть эта боль когда-то станет шрамом —
Он будет значить: я смогла пройти сквозь лёд.

С годами понимаю — я взрослею,
И прежние забавы не манят, как прежде.
Я больше не бегу за мигом, не жалею,
Что детство тает где-то в прошлом, без надежды.

Теперь мне ближе шелест книжных страниц,
И рифмы, что рождаются в тишине.
Мир стал чуть тише, но намного глубже,
Как будто я нашла себя в другой стране.

Мне дорог тихий вечер у окна,
Когда слова сплетаются в узор,
И каждая написанная строка
Звучит как тихий, честный разговор.

Уже не тянет в шумные места,
Где смех звенит, не зная тишины.
Мне хочется понять, прочесть, узнать,
Увидеть то, что скрыто от толпы.

Пусть детство остаётся светлым сном,
Дорогой, что вела меня вперёд.
А новый путь — с пером и дневником,
С тем, что сердце тихо узнаёт.

Любовь — как тихий свет в глухой тиши,
Романтика рисует в небе звёзды.
В сплетенье слов и взглядов — от души,
Где чувства прорастают, словно грёзы.

Страсть — огонь, что рвётся сквозь запрет,
Сжигая всё привычное и прежнее.
А нежность тихо шепчет: «Рядом я»,
Даруя сердцу самое заветное.

Влюблённость кружит, будто в вихре снов,
Рисуя мир в оттенках самых ярких.
Среди ветров, сомнений и часов —
Всё держится на этих тонких нитях.

Пусть время мчится, дни бегут вперёд,
Но в каждом вдохе — искра той стихии:
Любовь нас к свету бережно ведёт,
Сквозь все шторма и дальние стихии.

Воспоминания — как письма без ответа,
Строки, что звучат в тишине чуть слышно где-то.
Я листаю дни, где мы ещё не знали бед,
Где казалось, что любовь — это вечный свет.

Но чем дальше, тем острее каждый старый штрих:
Тот наш спор, пустой подъезд и холодный крик.
Память любит быть жестокой и бережной сразу,

Прячет счастье и обиду в одну фразу.

Я пытаюсь отпустить, стереть и не смотреть,
Только сердце помнит всё — и не хочет умереть.
Между «было» и «теперь» — тонкая черта,
И любовь там всё живёт, хоть и не та

Шёлк стелется по полу, как тень тишины,
В покоях темно, лишь лампадка дрожит.
Здесь каждый вздох — как пароль для судьбы,
А каждый взгляд — как стрела, что не простит.

За тонкими стенами шепчутся сны,
Там зависть плетёт свои липкие сети.
Но я не боюсь ни чужих злых огней,
Ни слов, что острее отточенной меди.


Я жду. Не как покорная тень у дверей —
А как та, что знает: ночь — это мой час.
Пусть звёзды горят над дворцом всё сильней —
Они мне шепнут, когда ты войдёшь сейчас.

И пусть весь гарем затаил своё «нет»,
Пусть шелест одежд звучит, как приговор.
Мне важен лишь миг, когда гаснет весь свет,
И остаётся только твой тихий разговор.

Не про власть, не про трон, не про блеск корон —
Про то, как ладонь твою чувствую вновь.
Среди всех интриг, среди тысяч имён
Есть только одно, что рождает любовь.

Мы не кричим про чувства на весь город,
Нам хватит тихого «я здесь, я рядом».
Ты держишь крепко — и уходит холод,
Как будто мир стал добрым и отрадным.

Ты помнишь всё: какой я пью кофе,
Какой маршрут мне ближе по утрам.
И если вдруг внутри всё сжалось где-то,
Ты просто сядешь, молча, рядом, там.

Не нужно клятв, чтоб небо раскололось,
Не нужно громких слов и обещаний.
Мне важно, что, когда всё вдруг
рассыпалось,
Ты собираешь меня без упрёков и молчаний.

Пусть кто-то ищет страсть и гром раскатов,
А мне дороже этот тихий свет.
Где ты не смотришь сквозь меня, как будто
Меня и вовсе в комнате и нет.

Где каждый день — не битва за внимание,
А просто жизнь, где мы вдвоём идём.
Такое тихое, большое понимание —
Оно дороже всех штормов и гроз.

И пусть не пишут про нас в старых книгах,
Не воспевают в песнях и стихах.
Мне хватит этого спокойного, родного,
Что живёт в простых, домашних мелочах.

Клоун застыл в проёме, где гаснет цветной свет,
Тени легли на лицо, исказив улыбку.
Будто кто-то нажал на беззвучный запрет —
И смех рассыпался пылью по старой опилке.

В кармане — записка, слова без начала и края,
И красный нос, что теперь похож на пятно.
Он шепчет в темноту: «Я ведь просто играл…
А теперь не пойму, где кончается роль и где я».

Зеркала вдоль коридора дрожат и звенят,
Повторяя не лица — а обрывки гримас.
Будто цирк не ушёл, а остался внутри,
Притаившись, как страх, что копился не час, а сто раз.

И когда тишина станет слишком густой,
Он шагнёт в этот мрак, не оглядываясь назад.
Потому что страшнее, чем быть одному, —
Это слышать, как зал всё ещё ждёт его взгляд.

Мы надеваем маски не со зла —
Чтоб не пугать прохожих пустотой,
Чтоб выглядеть уверенней, чем есть,
И спрятать то, что рвётся из груди.

Сначала это просто на минутку,
На случай, если спросят: «Как дела?»
А после маска держится сама,
Как будто без неё уже нельзя.

И день за днём привычнее казаться,
Чем честно прошептать: «Мне тяжело».

Мы учимся не чувствовать, не падать,
Пока внутри всё тихо истлело.

А ночью, когда город замирает,
Снимаем осторожно, не спеша.
И в зеркале мелькает, угасая,
Та самая, живая тишина.

Я честно пыталась быть сильной и ровной,
Держать всё внутри, не ронять ни слова.
Но чувства не прячутся в ящик условный —
Они прорастают сквозь стыд и основы.

Мне больно. И я не стыжусь это слышать,
И не притворяюсь, что всё хорошо.
Бывает, что хочется просто
выкричать,
А вместо крика выходит лишь «всё прошло».

Но даже сквозь эту неловкость и слёзы,
Сквозь сжатые пальцы и дрожь в тишине,
Я всё ещё верю в простые прогнозы:
Что где-то есть место, где рады мне

Я написала сто черновиков,
Сжигала строки, прятала слова.
Боялась быть смешной, простой, неловкой,
Боялась, что не будешь ты прав.

А после просто села у окна,
Смотрела, как темнеет во дворе.
И поняла: не нужно громких фраз,
Достаточно, что ты есть на земле.

Письмо не полетело по адресам,
Осталось здесь, в тетрадке, под замком.
А утро тихо встало за окном,
Смывая тень вчерашнего испуга.

Я больше не боюсь быть просто мной —
Не слишком громкой, не всегда красивой.
Ведь ты и так всё чувствуешь без слов,
Читаешь между строк, без суеты и силы.

Пусть эти черновики лежат в тиши,
Как старые билеты на вокзалах.
Они хранили боль моей души,
Но не расскажут о любви усталой.

Теперь мне хочется не прятать, а дарить —
Улыбки, чашки чая, тихий вечер.
Достаточно, что ты умеешь просто быть,
И слышать даже то, что я не встречу.

Говорят, у ангелов любовь безгрешна,
Чиста, как первый снег, легка, как сон.
А мне бы просто знать, что ты мне веришь,
Что между нами — тихий, вечный тон.

Не нужно крыльев, чтобы быть мне ангелом,
Достаточно, что ты со мной сейчас.
Пусть эта любовь станет нашим знаком,
Что свет не гаснет даже в тёмный час.

Я буду рядом, если станет страшно,
Укрою от ветров, от злых и злых обид.
Любовь у ангелов живёт не в сказанном — 
Она в том, что сердце бережно хранит.

Бабушка шепчет, склонившись над чаем,
О детстве своём — про далёкие дни.
Там двор был другим, и мир был иначе,
И звёзды, казалось, светили видней.

«Мы бегали босыми по тёплой дороге,
В руках — колокольчик, а в сердце — мечта.

Не знали про гаджеты, про тревоги,
Зато знали, что дружба — на все времена.

В коробке — фантики, марки, открытки,
А главное — лето, что длилось всегда.
Мы строили шалаш у старой калитки,
И верили: чудо случится вот-вот, вот сейчас».

Я слушаю тихо, почти не дыша,
И вижу тот двор сквозь её тихий рассказ:
Там солнце горит, не сгорая, спеша,
Там детство живёт — не для взрослых, а для нас.

И пусть между нами — десятилетия,
Но в этих словах — общий, тёплый свет.
Как будто два детства, два разных столетия
Сплелись в одну нить, что не рвётся вовек.

Мы шли по листьям, будто по страницам,
Читая осень между строк и фраз.
И каждый миг казался нам границей,
Которую мы тихо перейдём сейчас.

Пусть всё меняется: ветра, маршруты, даты,
Пусть листья кружатся, как письма без ответа.
Я верю: даже в дни, где холод и утраты,
Любовь останется единственным светом.

Пусть небо станет серым, затянутым туманом,
Пусть время сыплет дни, как листья, наугад — 
Мы будем помнить этот тихий, тёплый вечер,
Где даже осень шепчет: «Вы друг другу — клад».

В голове — не один, а целая толпа,
Каждый тянет в свою сторону, спорит, кричит.
Я пытаюсь найти среди шума слово «люблю»,
Но оно тонет в том, что «надо», «должен», «молчи».

Тишина не спасает — она говорит громче всех,
Перечисляет ошибки, забытые обещания, страх.
Иногда мне кажется, что я — это просто эффект
От чужих ожиданий, приклеенных наспех в словах.

Но среди этого шума есть тихий, упрямый звук:
Не «я должен быть лучше», а «я имею право быть».
Пусть не сразу, пусть криво, пусть даже не вдруг — 
Я учусь не рушить себя, а учиться жить.

Они глядят в глаза — и лгут без тени страха,
В словах — медовый яд, в улыбках — холод льда.
Всё кажется правдивым, ровным, неслучайным,
А правда где‑то тонет, сгинув без следа.

Кивают, обещают, шепчут: «Всё в порядке»,
А сами строят стены из невидимых дверей.

И сердце верит первым, обжигаясь в остатке,
Среди осколков фраз и выдуманных дней.

Как страшно понимать, что рядом — маска, только,
Что каждый честный взгляд был просто декорацией.
Душа кричит беззвучно, тихо и неловко,
Смиряясь с этой горькой, злой иллюминацией.

Но я не стану верить каждому движению,

Не буду принимать за правду тихий шёпот лжи.
Пусть рушатся мосты — я выйду из затмения,
Оставив позади все эти «я люблю» и «жди».

Сентябрь рассыпал листья по дорогам,
Рисуя осень кистью золотой.
Я верю: счастье будет где‑то рядом,
Ведь в сердце — огонёк, живой, простой.

Дорога манит вдаль, зовёт и шепчет,
Сквозь ветры, дожди и туманный свет.
Мечта, как птица, в небе тихо реет — 
Ей не знаком ни холод, ни запрет.

А где‑то там, средь строчек и напевов,

Стоит чудесный город — Рифмоград.
Он ловит отзвуки земных секретов
И дарит каждому свой тихий, тёплый взгляд.

Пусть время мчится, листья опадают,
Но в каждой строчке — свет и доброта.
Мечты не гаснут, сердце не сгорает — 
В нём вечная, живая красота!

Проси меня о чём угодно —
Тебе я не смогу отказать.
Проси слова, проси, что хочешь…
Но только не проси мечтать.

Ведь там, где раньше пламя билось,
Теперь осколки, тишина.
Душа, казалось, растворилась —
И не вернётся никогда.

Я столько раз себя ломала,
Чтоб быть удобной, быть родной.
А сердце тихо угасало,
Теряя свет над головой.

Но если вдруг тебе так нужно —
Я соберу осколки вновь,
Надену маску, стану прежней…
Хоть это будет не любовь.

Я до последнего не верила, что могу разлюбить,
Я не представляла чувства такого.
А теперь я лежу на кровати в ночи
И чувствую чувство вины… снова и снова.

Но, может, вина — это просто привычка,
Тяжёлый плащ, что ношу я годами подряд.
Он липнет к плечам, он мешает, трещит,
А мир за окном всё равно не стоит на месте, не ждёт.

Я столько старалась быть правильной, нужной,

Держаться за то, что рассыпалось тихо во тьме.
А сердце устало от этой фальшивой службы,
Оно просто хочет покоя в своей тишине.

Пусть эта вина растворится в рассвете,
Пусть станет пылью, что ветер унесёт.
Я больше не буду винить себя за ответы,
Которые жизнь сама за меня даёт.

И вот настал тот день расплаты —
Я разлюбила тебя окончательно.
А тишина теперь громче крика,
И каждый шаг — как по стеклу отчаянно.

Я столько верила, столько терпела,
Считала дни, собирала осколки.
А оказалось, что просто не грело,
Что чувства тонули в чужих оговорках.

Пусть будет честно: мне больно немного,
Но эта боль — уже не приговор.
Я выхожу из этой чужой дороги,
Оставив за спиной пустой разговор.

Меня меняли твои «не сейчас»,
Твои «потом», твои пустые взгляды.
Я стала тише, стала холодней в сто раз,
И это было вовсе не наградой.

Я строила броню из тишины,
Из «всё нормально», из «я не обижаюсь».
И в этом холоде сгорали все огни,
Которые когда-то разгорались.


Теперь я ухожу — спокойно, без скандала,
Не потому, что стала злой, а потому,
Что слишком долго я себя теряла,
Пытаясь быть удобной даже в полутьме.

Я помню: ворон сел мне на плечо,
И я почувствовала то тепло —
Он словно человек, смотрел в лицо,
Но в чёрных перьях пряталась беда.

Как будто знал он тайны всех дорог,
Что я прошла, чтоб не дойти туда,
Где ждёт покой, где стих бы каждый вздох…
А он шептал мне: «Скоро. Не беда».

Туман ползёт по стылым мостовым,
И город тонет в серой тишине.
Я не спросила, что он видит там,
В той тьме, что дышит где-то в
глубине.

Пусть это знак — или пустой обман,
Пусть просто птица села отдохнуть…
Но с той минуты холод стал мне брат,
А тишина — единственная суть.

В одиноких руках растекается, как мёд,
Вся моя жизнь — медленно, тихо, без лишних слов.
Время тянется, будто застывший восход,
Среди тысяч чужих и безликих домов.

Я пытаюсь поймать этот миг, удержать,
Но он тает, скользит, ускользает вперёд.
Мне бы просто чуть-чуть тишины понимать,

Да услышать хоть эхо далёких нот.

Пусть не будет ни клятв, ни пустых обещаний,
Пусть останется только этот покой.
В этом медленном, горьком, тягучем молчанье
Я учусь быть собой — и прощаться с тобой.

Хочу, чтоб сердце билось чаще — пусть громом, пусть навзрыд!
Хочу, чтоб жизнь неслась рекой — без остановок, без границ.
Пусть мир кружится и поёт, пусть всё горит огнём и светом,
Но я застыла у зеркал, где нет ни правды, ни ответа.

Зеркала помогают, но я чувствую боль — она острее стали,
Боль срывает все маски вновь, и я кричу в пустые дали.
Ответь мне, если слышишь хоть сквозь ветер, сквозь года:

Зачем мне эта тишина, когда душа горит всегда?

(Куплет 1)
Каждый вечер — как кадр из старого, сломанного кино,
Я пыталась верить, что всё ещё можно вернуть, но поздно.
Слова рассыпались, как стекло по холодному полу,
Я кричала тихо, а ты не слышал даже шёпота.

(Припев)
После тебя на сердце пусто — выжженное поле.
Я помню каждый наш вечер, но это больше не греет.

Я разбиваюсь на куски — пусть весь мир это видит,
Пусть знает, как больно, когда тебя просто не слышат.

(Куплет 2)
Я стираю из памяти даты, имена и маршруты,
Но память упряма: она возвращает каждую минуту.

Ты думал, я сломаюсь и стану тише, незаметней?
А я стала громче, чтобы заглушить эту пустоту внутри.

(Припев)
После тебя на сердце пусто — выжженное поле.
Я помню каждый наш вечер, но это больше не греет.
Я разбиваюсь на куски — пусть весь мир это видит,
Пусть знает, как больно, когда тебя просто не слышат.

Я не умею тихо. Не умею сглаживать углы,
Не умею делать вид, что всё нормально, что я в порядке.
Ты говоришь: «Не надо драмы», но разве не видишь ты,
Как рушится мир от одной пустой, равнодушной фразы?

Я столько раз пыталась быть удобной, тихой, правильной,
Сжимала губы, глотала слёзы, прятала дрожь в рукаве.
А теперь мне хочется кричать — громко, отчаянно,
Чтобы эхо ударилось в стены и вернулось к тебе.


Ты спрашиваешь: «Что не так?» — и смотришь спокойно,
Будто не ты вычеркнул меня из своего «сегодня».
А я стою на краю, и мне страшно даже шептать:
«Пожалуйста, заметь. Пожалуйста, услышь хоть что‑то».

Но хватит. Больше не буду просить о крохах внимания,
О слове, о взгляде, о том, чтобы просто быть рядом.
Я ставлю точку — не из злости, а из отчаяния,
Из той пустоты, что стала громче всех моих «я рада».

Пусть будет так. Пусть ты не слышишь, не видишь, не чувствуешь,
Пусть тебе легче, когда я не мешаю своим «слишком».
Я ухожу — не хлопая дверью, не сжигая мосты,
А просто становясь тише, чем ветер, чем дождь, чем сны.

Но знай: эта тишина — не про смирение и не про слабость.
Она — как гром после грозы, как след на мокром асфальте.
И если когда‑нибудь вспомнишь и вдруг захочешь вернуть —
Будет поздно. Я уже научилась не ждать.

А помнишь то мгновенье у реки?
Мой взгляд, что падал на тебя,
Мои глаза смотрели на тебя, запоминая все детали…
А помнишь, как взгляд горел, когда я видела тебя?
А что теперь?

Теперь в глазах — пустая тишина,
И берег тот давно покрыт листвой.
Ты стал чужим, хоть рядом ты всегда,
Но между нами — холод ледяной.
Я столько раз пыталась всё вернуть,
Шептала: «Посмотри, я здесь, я жду…»
А ты молчал. И рушился мой мир,
Как волны бьются о пустой гранит.


Но хватит ждать, ловить немые взгляды,
Хватит верить в тишину, как в знак.
Мне не нужны твои пустые отговорки и оправдания,
Я выбираю свет, а не полумрак.
Пусть эта боль станет моим крылом,
Пусть ветер унесёт остатки снов.
Я стану той, кто строит новый дом,
Без призраков, без старых, мёртвых слов.

Стук колёс, мельканье фонарей,
Город манит огнями и шумом.
А в груди — всё те же тени дней,
И молчание давит глухо, хмуро.

Ты не пишешь: «Привет, как дела?» —
Будто лишние эти слова.
Я бы просто хотела знать, что ты
Хоть на миг обо мне подумал.

Пусть не нужно больших обещаний,
Пусть не надо красивых фраз.
Мне хватило б простого: «Скучаю.
Жду, когда вернёшься к нам».

А пока — электричка везёт,
Мимо полей, мимо тёмных дач.
Сердце тихо надеется всё же,
Что когда-то станет иначе.

Я устала. До дна. До последней черты.
В этом городе осень смывает следы.
Кленовые листья ложатся на стылый порог —
Как будто весь мир говорит мне: «Пора за порог».

Не надо слов — они больше не лечат, поверь.
Закрыта в прошлое тихая, старая дверь.
Пусть ветер уносит пустые надежды и сны —
Мы стали друг другу совсем не нужны.

Пусть дрожит голос, пусть тело дрожит от ветров,
Но я научусь жить без этих тяжёлых оков.
Прощай. Пусть останется осень стеной между нами —
С ней легче прощаться, чем с пустыми мечтами.

Прости, что вновь тревожу тишину,
Что строки эти пишутся без спроса.
Я думал, что сумею не тонуть
В твоих глазах — и избегу вопроса.

Когда ты мне открыла душу вдруг,
Я, помнится, отпрянул, будто пламя
Меня пугало. Был я слеп и глух,
Считал свободу высшим из признаний.

Мне виделся в любви какой-то плен,
А счастье — в равнодушии холодном.
Я сам себе был главный аргумент,
И мир казался правильным, удобным.

А нынче каждый день — как приговор,
Как эхо тех шагов, что я стирал из памяти.
Я выстроил свой мир из пустых опор,
И сам же в нём остался неприкаянным.

Прости, что не сумел тогда понять,
Что нежность — не оковы, не тюрьма,
А свет, который можно зажигать,
Пока не догорела тишина.

Я не прошу вернуть тот миг назад,
Но дай мне шанс не прятать больше взгляд,
Научиться слышать, верить и молчать,
Когда слова лишь ранят невпопад.

Я по частицам собираю пазлы вновь,
Пытаюсь снова я поверить в твою любовь.
Мне нелегко и горько на душе,
Ведь ты был частью жизни всей моей.

А время тихо сыплет листья за окном,
И осень шепчет: «Пусть болит, но ты живи.
Пусть этот свет теперь горит не тем огнём,
Но сердце всё равно умеет ждать
зари".

Я не сотру ни дня из памяти своей,
Пусть это было — горько, больно, до слёз.
Среди осколков, в тишине пустых дверей,
Я всё же слышу тихий, свой, родной голос.

И пусть не сбудется, как грезилось тогда,
Пусть пазл сложится совсем не из тех частей.
Остаться целой — вот моя теперь мечта,
Чтоб снова научиться верить — но в себя.

Падает лист, словно тихое слово,
Ветер уносит его в пустоту.
Осень рисует на небе сурово
Сумрак и грусть на чистом холсте.

Кроны пустеют, дрожат на ветру,
Тени ложатся на мокрую землю.
Я этот миг сберегу поутру —
Как листопад шепчет: «Время не дремлет».

Ковёр из листьев — прощальный наряд,
Рыжий, багряный, чуть тронутый стынью.
Каждый листок — как сгоревший закат,
Ставший землёй, тишиной и полынью.

Шёпот дождя растворяет следы,
Воздух пропитан прохладой и тайной.
В этом безмолвии слышу я сны,
Ставшие осенью где‑то случайно.

Пусть холодает — в печали есть свет,
В каждом мгновенье — своя красота.
Осень хранит тихий, горький секрет,
Что не исчезнет, пока есть мечта.

Четыре сезона сплетают узор,
Меняя пейзажи, оттенки и взор.

Весна пробуждает заснувшие сны,
Вдыхает надежду в усталые дни.
Капели поют, и ручьи говорят,
Подснежники тихо встречают закат.

А лето — как праздник, как яркий огонь,
Где солнце целует и степь, и ладонь.
Вдыхай этот воздух, лови каждый миг —
Он счастьем и светом наполнен в тот миг.

Потом наступает задумчивый час —
Осенний узор из багряных полос.
Листва, словно письма, ложится к ногам,
Шепча о прошедшем, о чём-то своём.

Зима укрывает мир белой вуалью,
Рисует мороз на окне завитками.
И в этой холодной, но чистой тиши
Мир заново учится верить в мечты.

Так кружится год, не сбиваясь с пути,
Чтоб снова весной нам надежду найти.

Падает лист, как забытое слово,
Ветер листает пустые страницы.
Осень крадётся без лишнего шума,
Прячет в туман городские границы.

В лужах дрожит потемневшее небо,
Дождь расставляет холодные точки.
Время замедлилось, стало немым где‑то,
Спряталось в складках сырой оболочки.

Но где-то в парке, средь клёнов усталых,
Золото вспыхивает, будто свеча.
Мир, чуть усталый, но всё же не горький,
Тихо шепчет: «Постой, не спеши».

Я соберу эти листья в ладони —
Осколки ушедшего тихого лета.
Пусть эта осень не будет проклятой:
В ней есть и мрак, и кусочек света.

Стихи убитые поэтом,
Застыли в вязкой пустоте.
Я сам их создавал когда‑то —
Теперь они кричат в тоске.

Уныние ложится тенью,
Расстройство рвёт внутри на части.
Мир стал холодной, чуждой сценой,
Где все слова — лишь отголоски счастья.

Но пусть хоть строчка уцелеет
Среди руин былых надежд —
Она, быть может, всё согреет,
Сквозь мрак и холод прошлых лет.

Прочитай мне книгу в последний раз,
Пусть шуршат страницы, как тихий рассказ.
Я хочу слышать твой голос в последний раз —
Не как эхо, не шёпот, а именно сейчас.

Пусть герой где-то мчится, пусть рушатся стены,
Пусть в сюжете бушуют чужие шторма.
Мне не нужно спасения, не нужно перемены —
Только слышать, как ты произносишь слова.

Даже если там про далёкие страны,
Про чужие дороги, про чей-то рассвет…
Я запомню не строчки, я запомню нюансы —
Как ты делаешь паузу, прежде чем дать ответ.

Прочитай до конца, не смотри на часы,
Пусть минуты застынут, как капли смолы.
В этом зале, где тени легли на полы,
Мы с тобою — хоть на миг, но не одни.

Когда книга закроется, стихнет страница,
Тишина накроет, как тёмная волна.
Но я буду помнить, как голос твой длится —
Будто свет, что не гаснет, пока я жива

Слово упало, как камень в тёмную воду,
И мир на секунду застыл, потеряв свой цвет.
Я даже дышать перестала — такая немота,
Будто время решило нажать на стоп-кадр, в ответ.

Руки дрожат, и пальцы не держат пустоту,

Холод ползёт по спине, пробирая до самых костей.
Перед глазами — кадры, что я не верну, не сотру,
Вся жизнь проносится вспышкой средь серых дней.

Каждое «было» теперь звучит как «уже не будет»,
Каждый шаг, каждый смех — словно из чужой судьбы.
Сердце стучит, но будто где-то снаружи, чуждо,
А внутри — тишина, тяжелее любой беды.

Я пытаюсь собрать себя по осколкам мгновений,
Но слова рассыпаются, не находя своих мест.
В этом мгновенье — вся тяжесть всех потрясений,
Мир рухнул без шума, без крика — просто исчез.

Он шутил, чтоб прогнать любую тень,
И смеялся, и делал вид, что строгий.
А потом, в самый обычный день,
Бросал тихо: «Я люблю тебя, мелкий».

Эта фраза теперь — мой тихий щит,
Хоть и нет его рядом, хоть и пусто.
Каждый раз, когда мир внутри молчит,
Я слышу голос — просто и по-свойски.

Не про рост, не про возраст, не про годы —
А про то, что ты для него — своя.
Даже если вокруг чужие взгляды,
Ты была его маленькой, родной.

Я не стану стирать эту шутку из памяти,
Пусть она остаётся, простая и тёплая.
Среди всех самых громких и важных фраз
Эта — самая главная, самая честная.

Покойся с миром, папа!

По морю ползёт седой туман,
Глотая звёзды и берега.
Уходит вдаль усталый караван —
Туда, где тьма теперь дорога.

Корабли молчат, скрипят борта,
Как будто знают: нет пути назад.
И шепчет море: «Здесь пустота…
Но кто-то должен плыть сквозь этот ад».

Волна лизнёт изношенный борт,
Соль въестся в раны, в память, в сны.
Кто верил в свет — тот потерял свой порт,
Но всё ещё глядит на огни.

Стоит маяк на кромке ледяных ветров,
Среди разъярённых, беснующихся вод.
Он знает наизусть язык глухих штормов —
И всё равно сквозь тьму ведёт свой тихий ход.

Луч режет небо, рвёт на части мрак густой,
Как шрам на коже мира, как застывший крик.
Он здесь один, чтоб кто‑то не ушёл во тьму,
Чтоб кто‑то в буре вдруг услышал: «Ты не одинок».

А море шепчет: «Гасни. Сдайся. Уходи.
Здесь нет пути, здесь только соль и пустота».
Но свет не гаснет — он горит из‑за любви,
Из‑за того, что где‑то ждёт его мечта.

Пусть волны бьются в стены, рушат камень в прах,
Пусть ветер рвёт и губит всё, что есть вокруг.
Маяк стоит. Он помнит: в самых чёрных днях
Достаточно одной полоски света — и спасён твой друг.

Твой тихий голос, словно шёпот вдалеке,
Теряется в холодной, зыбкой тишине.
Он тянется ко мне по тонкой, хрупкой нити,
Но растворяется в безмолвном лабиринте.

Я вслушиваюсь в эхо, что осталось там,
Где тень скользит по старым, стылым полам.
Слова, как листья, падают в глухую тьму —
Я их ловлю, но всё равно не пойму.

Пусть этот шёпот будет мне маяком,
Сквозь мрак и холод, сквозь забытый дом.
Я буду ждать, пока рассвет пробьётся вновь —
Чтоб снова слышать эту тихую любовь.

Обида сидит во мне тихо, как тень,
Не просит тепла, не зовёт назад.
Она просто знает: между нами теперь
Чужие дороги и чужой закат.

Я не говорю «прости», не ищу причин —
Обида не любит пустых речей.
Она тихо шепчет: «Ты был не один,
А стал просто кем-то из тысяч людей».

И время не лечит — оно лишь стирает черты,

Размывает улыбки, прячет в тумане «ты».
Остаётся лишь холод в пустых коридорах дней,
Тень обиды всё так же стоит у двери моей.

Не зову, не кричу — всё равно не услышит мир,
Между нами теперь ледяной, бесконечный эфир.
Я учусь не смотреть на забытые в прошлом места,
Где когда-то казалось: мы — навсегда.

Пусть другие твердят, что пора отпускать, забывать,
Только память не станет по чьей-то
указке молчать.

В этом шраме есть правда, в молчанье — своя печать:
Я не злюсь. Я просто учусь без тебя дышать.

Я помню Псков, холодный серый камень,
Ряды крестов, укрытых мглой густой.
Среди чужих имён, чужих страданий
Нашла я холмик маленький, простой.

Там мальчик спал под плитою негромкой,
Так тихо, будто мир забыл дышать.
Я убрала сухие ветки, сор, иголки —
И тихо прошептала: «Не хочу тебя терять».

Оставила печенье, пару ягод —
Как будто так положено, как будто нужно дать.
А ветер шептал что‑то невпопад,
И тени начинали тихо танцевать.

С тех пор он снится каждую неделю —
Не плачет, не зовёт, не просит ничего.
Стоит и смотрит, будто бы из тени,
Как будто знает что‑то про меня давно.

Он не пугает — просто рядом ходит,
Молчит, кивает, тянет руку чуть
вперёд.
И с каждым сном всё тише мир становится,
А память тянет в тот забытый поворот.

Я не ищу знамений, не зову пророков,
Но знаю: между нами ниточка легла.
Пусть он спит спокойно под плитой далёкой —
А я его не вычеркну из снов никогда.

Кукла шепчет в полутьме,
Дрожа фарфоровой рукой:
«Раз, два — огонь погас во тьме,
Три, четыре — мир чужой.

Пять, шесть — не ищи назад следа,
Семь, восемь — тишина — твоя беда.
Девять, десять — время истекает,
Кто услышит — тот навек пропадает».

Её глаза — два чёрных дна,
В них не живёт ни свет, ни сон.
Она считает вновь и вновь,
Ведя свой жуткий, мёртвый счёт.

И эхо вторит за стеной,
Сплетая шёпот с тишиной…
Ты думал, это детская игра?
А кукла ждёт — настала пора.

Никто не вечен — это факт,
Никто не может быть рядом с тобой всегда.
Одни уходят, другие предают,
Оставляя в груди сквозную пустоту.

Тишина теперь — не тишина, а гул,
Что въедается в кости, как ржавый гвоздь.
Я пересчитываю дни, где не было слов,
Где каждый «прости» был лишь тенью, а не гость.

Привыкаю к отсутствию, как к вечной зиме,
К тому, что в комнате воздух стал тяжелей.
Чужие следы стираются на полу во тьме,
А память всё шепчет: «Верни хоть тень тех дней».

Но я не зову. Не кричу. Не тянусь назад.
Пусть прошлое станет просто страницей, что стёрлась.
В этом молчании — свой горький, глухой обряд,
И боль, что не просит пощады, а просто осталась.

Злость кипит, разъедая края тишины,
Апатия давит, как плита на груди.
Мы строим стены из собственной вины,
Чтобы никто не увидел, как мы внутри.

Страх царапает кожу невидимым когтем,
Боль не просит пощады — ей всё равно.
Мир стал чужим, чужим до озноба, до дрожи,
И каждое «завтра» — как лезвие в темноту.

А слова рассыпаются в пепел на выдохе,
Тишина накрывает, как чёрный прибой.
Я ищу в себе искру, хоть слабую, крохотную,
Но тьма шепчет: «Останься. Здесь тихо. Не стой».

Я пытаюсь шагнуть, но земля холодеет,


Каждый след заметает колючий туман.
Даже свет здесь не светит — он просто тускнеет,
Превращаясь в бессмысленный, серый обман.

Но где-то внутри, под слоями отчаянья,
Тлеет что-то упрямое, злое, живое.
Пусть сейчас мне не вырваться из этого здания —
Я ещё не сдалась. Я ещё здесь. Я с тобою.

Раздробив все кости, мир рассыпался в пыль,
Ни следа, ни намёка на прежний покой.
Я глотаю безмолвие, словно полынь,
И не знаю, что делать с этой глухой пустотой.

Тени жмутся к углам, растворяясь во мгле,
Каждый шаг отзывается болью в груди.
Всё, что было когда-то живым на земле,
Превратилось в осколки, что не собрать, не найти.

Даже эхо забыло, как звучать в тишине,
Даже звёзды потухли где-то вдали.
Я стою посреди этой мёртвой страны,
Где не будет ни света, ни новой земли.

Боль сжимает кости, боль сжимает мышцы,
Слёзы стекают по телу, как ледяная роса.
Мир рассыпается на острые, колкие частицы,
И тишина кричит громче, чем чьи-то голоса.

Тени сплетают узоры из старых обид,
Воздух застыл, превращаясь в свинцовую муть.
Кажется, сердце давно уже не болит — 
Оно просто учится в темноте не тонуть.

Ветер срывает последние маски с домов,
Шёпот прохожих сливается с эхом пустот.

Здесь даже звёзды не смотрят на мир без оков,
А ночь запирает за нами последний проход.

Тропы теряются в серой, глухой тишине,
Ни имени, ни следа — только тень на стене.
И кажется, будто весь мир растворился во сне,
Оставив лишь холод на стынущей глубине.

За дальним лесом, где тени сплетают узор,
Стоят хрустальные врата, покрытые льдом.
Там шепчет ветер, как древний, глухой приговор,
И манит путника призрачным, зыбким огнём.

Я слышу, как шепчут мне камни у старых дорог,
Что где‑то есть место, где боль превращается в лёд.
Пусть холод обнимет, пусть скроет от лишних глаз —
Я больше не боюсь потеряться, я ищу этот выход вперёд.

Зеркало лжёт, отражая лишь холод и сталь,
Мачеха шепчет проклятье средь бархатных зал.
Яблоко — алый обман, искушение тьмы,
В нём — тишина, что страшнее любой войны.

Лес обнимает, но ветви царапают путь,
Тени сплетают из страха невидимую суть.
Гномы хранят её сон в тишине гротов и скал,
Будто надеются: свет ещё не угасал.

Хрустальный гроб — как застывшее время внутри,
Словно весь мир замер в этой мёртвой зари.
Но поцелуй — не любовь, а вызов судьбе,
Чтоб пробудить её в новой, иной полосе.

В мгновенье я обрела покой,
Но снова потеряла его вновь.
Как будто шепчет мне тихий прибой:
«Всё зыбко, всё тает, не зная основ».

Я строю стены из слов и теней,
Чтоб удержать этот миг хоть на час.
Но время бежит среди серых камней,
И ветер срывает надежду из фраз.

Пусть будет хоть миг — без вины и обид,
Без «надо» и «должен», без тяжких оков.
Ведь сердце не камень, оно не гранит,
Оно ищет тепла средь холодных ветров.

Сомненья пульс стучит в висках упрямо,
Как тихий шёпот, рвущий тишину.
Всё кажется обманчивым и странным,
Теряю нить, теряю глубину.

То верю — и мир вспыхивает светом,
То гасну, растворяясь в пустоте.
Между «да» и «нет» — холодным ветром
Судьба рисует тени на холсте.

Сомненья жгут, как искры без ответа,
Сплетая страх и робкую надежду.
Я снова жду какого-то совета,
Но слышу лишь молчание, как прежде.

Пусть этот пульс не даст мне онеметь,
Сквозь дрожь и тьму — шагнуть вперёд опять.
Я буду сомневаться… и гореть,
Чтоб заново себя в пути узнать.