И кто-то окрикнул,
И он оглянулся,
И он удивился,
И он растворился,
В глазах ее мягких, как облако синих,
Заведомо нежных, заведомо милых.

И он улыбнулся,
И с легким поклоном,
Отдал поцелуям ее откровенья,
И нежно ласкал свои томные взоры,
Едва подавляя бесстыдства волненье,
И тихо, и тихо шепча, у предплечья,
Тянул на себя неуместное платье.
И плыли в пылу голоса и узоры,
И кажется, вот оно быстрое счастье.


Но все мимолетно, едва страсть остыла,
И платье вернулось на прежние формы.
Она ускользнула, за угол колонны,
Он сел в свой вагон, у начала платформы.


Ах, что это было, поверьте не знаю,
Я просто прохожий, мой путь в Никуда,
Я просто бреду, в этот вечер погожий,
Там, где на перронах гудят поезда.

В доме пронзительно тихо,
В доме пронзительно пусто.
Ты не встречаешь вечером и не разбудишь утром.
И не потрешься носом, радостно об колени,
Не позовёшь гулять, в прекраснейшем настроении...


Как фотографии сны,
Как удушение-слёзы,
Нет твоей вечной весны,
Только тоска и морозы.

А над полем тишина,
А над полем вьётся вьюга,
Здесь вчера была война,
И убили Толю друга.
А на поле страшный след,
Разорвавшихся снарядов,
А на поле человек,
И ещё десяток рядом.

И лежат они в снегу,
Ничего уже не надо,
Перекрыли путь врагу,
Смерть для них теперь награда.
Мамкам плакать день и ночь,
Папкам водку пить до дури:
«Лучше б, мы родили дочь,
Дочь, не знала б, дуры-пули».

Я шагнул за их порог,
Счастья, полные карманы,
И сказал, что «Я, есть Бог!
Заживлю убитых раны,
Заберу к себе их в дом,
Окроплю святой водою,
Души вычищу грозою,
Напою их молоком».

Но…, увы…, их не вернуть,
Мы устроены так плохо,
Ты живой, пока живой,
Ну а жизнь, всего лишь кроха.
Жизнь уходит навсегда,
Побросав тела в овраги,
И замёрзшая вода,
Поглотит тепло отваги…

А над полем тишина,
А над полем злится вьюга,
Здесь коварная война,
Погубила Толю друга.
А когда придёт весна,
Зелень ужасы закроет,
И навеки успокоит,
Тех, что приняла земля.

А над полем тишина….

Мы мечтали пожить, ну хоть малую малость,
И хотели любить, но проснулась в нас жалость,
И теперь в сентябре, автоматы и каски,
И пришла к нам война, из придуманной сказки.
И уже нет мечты и уже всё пропало,
И сожгли все мосты, это только начало,
И усердно молись, плачь, бросайся, к иконам,
Только кончилась жизнь, по библейским канонам.

Когда всё на хрен катиться,
Когда глаза закрыты,
Скажите вы мне начестно,
За что страна убита.
Скажите, кто украдкой,
Стоит за занавеской,
И кто играет в прятки,
С народом повсеместно.
Кто руки тянет жадно,
Тряся подвисшим носом,
К твоим просторам Родина,
Не брезгая укором,
Что, «всё нам щи, да валенки?!
Разбитые дороги,
Убогие завалинки,
Измученные боги?!»
А ведь, пожить так хочется,
Поесть икры, да, сладостей,
И хоть немного Радости,
И хоть немного Радостей.

Как-то неуютно стало в доме,
Где, Я-юный, бегал босиком.
В доме стало, как в содоме,
Я-Хозяин, в нём хожу бочком...

Чьи-то по-расплывшиеся лица,
Чем-то по-напудрены носы.
В доме кончилась Любви Водица,
Лишь осталось, острие Косы...

Все покрыто белым цветом,
Неприятным белым цветом,
Ненавистным белым цветом,
До костей..,
До хрипоты...

Носят белые одежды,
Правдолюбцы и невежды,
Не стесняясь,
Как и прежде,
Как знамение войны.

Ожидая Перемены
Жизнь споткнулась, не встает...
В Белокаменные стены
Не стучится,
Не орет...

Мне кажется уже зима,
На всех правах кружит и вьюжит,
И старой церкви купола,
Холодный ветер властно рушит.

Голодный, жалкий, тощий пес,
Вас лижет преданно глазами,
И взгляд его сквозит мольбами
Как-будто кто-то нож занес...

Вам страшно...вечный хлипкий дед,
Беззвучно шлепая губами,
Пытается поднять букет,
Нечаянно оброненный Вами.


Фонарь-бесстыдник влез в окно,
Прозрачной пустотою света,
И так остался до рассвета,
А вам, как видно, все равно...

Когда петь ,
не с кем...
Когда пить,
нечего....
Закройте глаза ,
покрепче,
И усните,
до вечера.
А потом... ,
плачьте...,
Растрачивая ,
силы...
Погружаясь...,
в вечность,
И Холод ...,
могилы...

Здравствуй ,
Андрей,
здравствуй...
Я, Вижу тебе плохо...
...собираешь себя по крохам...
... и что ж ?

Видно, Тебя, навсегда,
полюбила,
одна, Дуреха,
И крепко, так, обнимает,
окутав в свою ложь...

И вот тогда,
... тогда,
уже ничего не надо,
уже ни о чем не думай,
и научись молчать....

Не пиши ,не зови,ни думай...
Уходи !
Ты себе с милым счастье придумай,
и живи...
Тот, кому Ты согреешь ладони,
пусть с тобой,
Убежит от возможной погони,
в город свой.

Дорогие,дорогие ,
милые...
Вы стоите у могилы ,
смирные...
А когда-то мысли, свои,
страшные...
Вы меняли на бумажки,
важные...

...вам казалось,
в мире этом,
только есть,
коварство и монеты...

Девятое, четверг,
Я живу ещё в этом мире,
Но уже приходила смерть,
Погостить в моей старой квартире.

Она шарила в темноте,
Натыкаясь на буквы и строчки,
И давала свой верный совет,
Что писать на помятых листочках.

А потом попросила вина,
Выпив, снова налить попросила,
И сказала, что "всё, мне пора,
на примете есть чудо- могила!"

Буду я «яко барин» лежать,
Средь дубов, утопая в листочках,
И романы свои сочинять,
Ставя в них запятые и точки.

И смотрела игриво в глаза,
Целовала настойчиво в губы,
Полотенцем прикрыв образа,
В шею жадно вонзала мне зубы,

И тащила на дальний погост,
Матерясь, как вокзальная шлюха,
И лопатой мой мерила рост,
От ступней и до краешка уха.

А потом, передумала, вдруг,
Вкруг себя завертелась, вскружилась,
Развернулась на тоненький звук,
И стрелой в пустоту устремилась.

За лесами, за далями- дальняя,
Утопающая в снегах,
Моя Родина, голубая и дивная,
Затерялась в уральских углах.

Сниться сон: в нём подшитые валенки,
Треск поленьев, на кухне, в печи,
И на праздник вкуснейшие пряники,
И с черникою пироги ...

...и я маленький, маленький мальчик,
Убегаю без спроса гулять,
И в окно, мне, грозит мамин пальчик,
А за что, я не в силах понять.

К середине письма, на салфетке,
Незаконченные стихи,
О соседке моей, о Светке,
Шансы жить у неё скупы.
Я больной, как разбитый мячик,
Ранен в бок и распущен шов,
Мальчик-мячик уже не скачет,
Утопая в потоке слов.
Давит лоб и в глазах усталость,
Я не знаю к чему и зачем,
Захватила меня эта малость,
На крыло, вдруг, подняться с колен.
И лететь, как натруженный ветер,
Словно солнце, сверкать в небесах,
И в таинственный, сказочный вечер,
Прятать сон у себя в волосах.
И прилечь на диван, возле печки,
И смотреть, как вскипают угли,
Выпуская из плена колечки,
Дыма белого, простыни.

Птицы прыгают по веткам, прыг, да скок,
Человеки, на скамейках, пьют «компот»,
Опрокинутая урна, два бомжа,
Ковыряются в объедках, чуть дрожа.

Разукрашенные дети, жёлтый лист,
Нарушающий приличия таксист,
И конечно же, из окон, голоса,
И в бумажке, на скамейке, колбаса.

Да, писать сегодня трудно,
А порой, безумно нудно,
Оставляя на бумаге,
Мыслей дружные ватаги,
Где они, резвясь, смеются,
То играют, то дерутся,
То ложатся спать и курят,
Прячутся, друг друга дурят.
Мысли добрые, плохие,
В длинных фразах, небольшие,
Излучающие свет,
А бывает - света нет.
Я за них не отвечаю,
Напишу и забываю,
Пусть они себе живут,
Бродят всюду, там и тут,
Будоражат, оживляют,
На чужой судьбе играют,
Заставляют их понять,
В поддавки, играть, начать.

И они рождаясь скромно,
Зреют очень автономно,
Мысли - значит человек,
Было так, из века в век.
И когда их разбросаешь,
Ты, конечно, понимаешь,
Что тебе уж много лет,
Мысль живёт, волнуя свет,
Ты ж, ложишься в деревяшку,
Наспех застегнув рубашку,
Засыпаешь навсегда,
И несёшься в небеса,
В город, где тебя не знают,
Но приветливо встречают,
И ведут в свой Райский Сад,
А быть может в страшный Ад.
На вопросы отвечаешь,
Дни прошедшие листаешь,
И уже готов вердикт:
«Образ твой, так многолик,
Ты бывал и злым, и честным,
Самым лучшим откровенным,
А сегодня, ты никто –
Маска черная, в пальто».
И садишься ты у храма,
Где бурлит помоев яма,
Ждёшь повторный, Бога, суд,
В общем, ты, ни там, ни тут.
И конечно, не мечтаешь,
И конечно, ты, страдаешь,
И конечно маета,
И конечно, навсегда.

Пишут многие заумно,
Их читать ужасно трудно,
Вместо слова -пустота,
Жижа, грязная вода.

Если кто читал меня,
Видел строчки без вранья,
Без безумной суеты,
Строчки, полные мечты,
В них ничто не отвлекает,
Муза рифмою играет,
Всё понятно, и слова,
Это свыше голоса,
Всевселенского сознанья,
И не требуют признанья,
Не пришёл ещё их век,
Я, поэт - не человек.
А поэтам, как известно,
Суета не интересна,
Им отмерены года,
Переезды, города,
Чаша полная страданий,
Неудач и ожиданий,
И конечно же, конец,
Для потомков образец.
И заслуженная слава,
Пыльность полок, для начала,
Жар вскипевшего костра,
И молитвы у креста.

Вы мой стихи сочли посланьем,
Странным и пустым признаньем?
Вы решили, что я глуп,
Откровенничая тут?
Что ж, смешливо осуждайте,
Напряжённейши мечтайте,
Что я скоро пропаду,
Утонув в своём пруду,
Где дрожит, на водах стойких,
Рог молоденькой луны,
И застенчиво мигают, пирса ровные огни.

Я ж, на беленьком диване,
Стопкой выложу листы, и начну:
«Он пишет даме,
свои письма, как холсты.
Серых красок на основу,
жёлтых красок в облака,
к дубу, привязал корову,
возле церкви, у пруда».

Какие смешные есть дяди, есть тёти,
Они удивлять свою суть не устали,
Их жизнь заигралась в прощальном полёте,
И им всё неймется, им, радости мало.

Они достают свои кислые лица,
И мажут на них жемчуга и кристаллы,
И тут же спешат поскорее напиться,
Считая, что это, придаст блеску баллы.

Во вторник, а может быть в пятницу, опять напишу я тебе,
Что встретил другую красавицу, решил, что оставлю себе.
Она нарисует мне облако, и радуги вычертит круг,
Пока ей другой не понравится, не менее близкий ей друг.
И будет стучать она строчками, тянуться как сотовый мёд,
И в небе кружится листочками, пока для меня не умрёт.
И я, как всегда, это водится, придумаю новый сюжет,
И в нём, снова рифма откроется, родиться, а может и нет.

До первого, до июня, до вечного «Ну, чего?»,
До странностей в полнолуние, до «умер он, ну и что»,
До выцветшей акварели,
Выброшенной в кусты,
До жгучего жара в теле,
Когда все слова пусты.
Прощай, ничего не надо,
Мне сердце окутал страх,
Прощай, лучезарная, Лада,
Живи себе на Горах.
В хрустальном, как облако доме,
Куда не ведут мосты,
Живи, моя дивная, Лада,
Среди голубой красоты.

Жизнь- не сказка и не праздник,
Жизнь- коварство и обман,
В ней борьбы бушуют страсти,
Разных наций, разных стран.

Пёстрофразные атаки,
Возбуждают и родят,
Кровожадные Сиртаки,
Оловянно-злобный взгляд.

По наезженной дороге,
На раскатанных санях,
Мчимся в страхе и тревоге,
И надуманных мечтах.

Жизнь не сказка и не праздник,
Не красива, не проста.
Жизнь обманчивый охальник,
Вновь распятого Христа.

Свет -
это не солнце,
не луна...
Свет-
это когда тьма,
отступает...
и страна,
оживает.
Свет -
это Ты,
приходишь из юности
Свет-
это мечта,
смотрит в глаза юности.

...а когда Ты умер
Последнее,
что Тебя коснется мило
-Свет...
А потом навсегда-
могила...

Каждый вечер,каждый вечер,
Боль берет меня за плечи,
Тянет к вспыхнувшей печи,
Запалить фитиль свечи...
Напевая грустный танец,
Душу щиплет до слезы...
... и ложиться томный глянец,
На бумажные лады...

Когда петь ,
не с кем...
Когда пить,
нечего....
Закройте глаза ,
покрепче,
И усните,
до вечера.
А потом... ,
плачьте...,
Растрачивая ,
силы...
Погружаясь...,
в вечность,
И Холод ...,
могилы...

Я помню, только лишь, глаза,
Глаза - Улыбку, Счастье, Горе...
В них след оставила слеза,
Покинув Голубое Море...

Усталая кружит листва,
В моей душе, в моём сознанье...
Как осторожное признанье,
На ней начертаны слова:
Слова любви и ожиданья,
И расставания, слова.

Птицы прыгают по веткам, прыг, да скок,
Человеки, на скамейках, пьют «компот»,
Опрокинутая урна, два бомжа,
Ковыряются в объедках, чуть дрожа.

Разукрашенные дети, жёлтый лист,
Нарушающий приличия таксист,
И конечно же, из окон, голоса,
И в бумажке, на скамейке, колбаса.

Стул опрокинут, разбитое блюдце,
Мужчина и женщина громко смеются,
Визжит за углом, тормозя, грузовик,
Капризный лимон, на окне, вдруг поник.

Скрипит за стеной, под соседом, диван,
Он там не один и конечно же пьян,
Вот в окна, как солнца, мелькнули глаза,
А может быть это, сверкнула гроза.

И я за столом, я пишу свой роман,
В нём лентой река, тишина и обман,
И чья-то судьба по годам, как кисель,
И странная фраза: «от сель, и до сель»…

…дорога, убогие, жалкие дни,
И мутно мигают за лесом огни.


Вот я представляю, как в ниточках сна,
Несётся по полю льняная волна,
Как пчёлка, в меду, мысль, завязла в строке,
Движенья обмякли в упрямой руке.

Герой мой устал, ему жизнь не понять,
Он мягко присел голышом на кровать,
И твердо решил, что сегодня уйдёт,
И тело его, уж никто не найдёт…

…его бездыханное тело в тиши...
Но кто-то толкнул меня в локоть: "Пиши!

Не дай умереть, слишком ранняя смерть,
он полон любви и ему ещё петь,
блистать, опрокинув восторженный зал,
и мчатся в Бразилию на карнавал.

…нещадно ласкать юных дев наготу,
И глупо искать на картинах мечту.»


Я слишком устал и запутал сюжет,
И в этом виновен скрипучий сосед,
Он каждую ночь разорвав тишину,
Заводит постельную песню свою.

…испорчен роман — просто ворох листов,
Покрытых бронёй разукрашенных слов.

*****
Я вычистил стол, положил два листа,
И снова пишу сотню строчек из ста,
В них новый герой развивает сюжет,
Но снова тревожит за стенкой сосед.

И стул покатился, и в дребезги блюдце,
Мужчина и женщина странно смеются,
И, кажется, взвизгнул опять грузовик,
Капризный лимон ещё ниже поник.

…я старый писака и древний поэт,
Я книгу пишу и конца письму нет.

Схорони меня, как птицу,
Как цветочек луговой,
Как родимую землицу,
Как божественный покой,
Как воздушный одуванчик,
Как натруженный ручей,
Как последний, солнца, лучик,
Истину, средь, палачей.
Схорони, меня, и вспомни,
Когда кончится война,
Обязательно, напомни,
Что другая уж страна,
Что живут другие люди,
В этих людях, мирный свет,
Все друзья, а может други,
И вражды в помине нет.
Схорони, не в силах больше,
Этим воздухом дышать,
Схорони, так будет проще,
В этой жизни умирать.

Я бываю слишком красив,
Я бываю слишком груб,
Иногда, слишком жив,
И не слышен, на кончиках губ.

А бывает в небо глаза,
И полна голова голосов,
И морозцем катит слеза,
От звенящих убийственных слов.

А когда приходит тоска,
Я ложусь на старый диван,
И читаю свой первый роман,
В нём есть только, эта, строка:

«Да, святится имя твоё,
Да, исполнятся, мысли твои,
Да, восторженно, счастье твоё,
Да прими в себя, силы земли!»

В тот же миг приходит старик,
И садится на старенький стул,
И тихонько: «ты обманул,
Был удачлив и вот уж поник.
Ты не пишешь больше стихов,
Голос твой давно не звучит,
Ты закован в оковы оков,
И душа, твоя, давно, уже, спит.
И пускай, ты очень красив,
И бываешь убийственно груб,
Слишком весел и искренне жив,
И восторжен, на кончиках губ.»

И уходит, и я вижу сны,
В этих снах за тысячу лет,
Запакованы в ящики дни,
И сквозь щели, волнующий свет.

В этих днях, я, ужасно красив,
Почему-то надменен и груд груб,
И восторжен на кончиках губ,
И немножечко, кажется, жив.

Больница такое дело, поймите меня,
Четвёртое- тоже пятое, только вчера,
Ты никому не нужен, кроме своих,
Здесь превращается в кашель,
Каждый твой чих.
Грязные туалеты, в бутылках вода,
Стоишь у окна и ловишь,
Дыхание города.
Здесь навсегда исчезают, былые мечты,
Врачи, день за днём, разрушают, надежды мосты,
А слёзы обычное дело- вселенский плач,
Не знаешь, когда миг наступит, придёт палач.

Обесточены, лишены переписки,
Со всех сторон враньё и отписки,
Повсюду, страшные запреты,
Последний, свежий -«Нельзя есть котлеты!».
Но есть, один незаметный, мой чих,
Пишу стихи и посылаю всех их,
Придумал себе другой мир.
Живу в нём и зачитаЮ до дыр.

Складки платья, кругом линии,
Прочертили нежно грудь,
А глаза большие, синие-
Вдруг, решили обмануть!

А там, за окном, на улице, не так уж всё в порядке,
Дождик стучит по крыше, мягкой своею лапкой,
Дождик стекает струйкой, задумчиво по стеклу,
И кажется, что сегодня, я попросту не усну,
Приснятся зима и лето и тут же, раз, и гроза,
И тонкой полоской света, скользнёт шепоток: «Весна?!».

Да, как же всё было просто, когда только начал жить,
И мама мои вопросы, улыбкой могла решить,
И сапоги большие, сосновый, красивейший лес,
Собака соседская, Соболь и Костик - балбес,
Загадочных девочек стайки, нестройные голоса,
Старух предподъездные байки и воробьёв суета.

Что такое Москва? Ну, Москва — это радость!
Пестрота, гул метро и приезжие- гадость,
Громкий смех, суета, хитрый дворник, таджик,
И устало бредущий, в безвестность старик.

Миф о том, что, здесь все, как один, процветают,
Музыканты на улицах, плохо играют,
Каждый третий имеет свой новенький джип,
И на каждом канале, Киркорова клип.

Есть Ильинка, пруды, бесконечные пробки,
Вдоль дорог фонари, провода как верёвки,
Есть Царицыно, площади, Старый Арбат,
Но последнее время, Москве, я не рад.

Жизнь идёт на показ, люди лгут откровенно,
Лучше всех, дальше всех, в общем всё, обалденно.
Больше нет, для меня, распрекрасной Москвы,
Растворилась, Москва, в сладких слюнях "Халвы".

Воздух пахнет не так, и дома, как уроды,
В них не видно изыска и прежней породы,
Блеск, сиянье, но всмотришься- грязь,
И повсюду, чиновники - липкая мразь.

Здесь расставлены ровно аллеями лавки,
К ним бомжи присосались, как к телу пиявки,
И совсем не уютно, и некогда спать,
И у дам, беговая упругая стать.

Перевернуто всё, не поймёшь, кто хороший,
И, конечно же враг, каждый встречный прохожий,
Неба нет синевы, в мутных патинах свет,
И любимое слово, конечно же, «нет».

Здесь тебя не поймут, да и слушать не будут,
Только шаг за порог- моментально забудут,
И никто не подаст, когда трудно, руки,
И никто не похвалит поэта строки.

Каждый сам за себя, как бульдоги на глотку,
Пьют и хвалят, друг другу, фальшивую водку,
Разминая до ора свои голоса,
И при этом пустые таращат глаза.

Но я помню, Москву, помню, хочется верить,
Каждый мог в той Москве, счастье с верхом отмерить,
Можно было бродить босиком до утра,
И кричать, под салют, бесконечно «Ура!».

И прийти в старый ГУМ, и купить там кроссовки,
Не по дикой цене, а по сносной, у Вовки,
И в гостинице простенькой, есть колбасу,
И нечаянно встретить, гадюку в лесу.

Нет Москва, уж не та, и за внешним весельем,
Напрягает своим потайным откровеньем,
Сколько в ней коренных москвичей?
Уж конечно же меньше, чем пришлых врачей.

Но Москву я люблю, и любить буду вечно,
Даже если она будет трижды беспечна,
Даже если, и вовсе, не нравлюсь я ей,
А мой лучший знакомый, окажется гей.

Я её буду гладить по милой головке,
И её обнимать, даже если неловко,
В её парках помпезных неспешно гулять,
И стихи на обрывках листочков писать.

Да Москва хороша, видно сразу -порода,
Как и прежде, стройна, древнекняжьева рода,
И не мне бесконечно её осуждать,
И, конечно, не мне, без конца прославлять.

Пусть она, так живёт, и роскошно, и вечно,
Величава, красива и так же, беспечно.

Москва, утро, май, третий день, сущий ад,
Я смотрю на проснувшийся Старый Арбат,
Где старуха голосом Аллы Демидовой,
Читает Ахматову постаревшему Видову.
В стороне от неё, неуёмный трюкач,
Своё тело ломает, как жуткий палач,
Где театр, там конечно же, песни и гам,
И болтливая толча, восторженных дам.
Стая псов пронеслась и исчезла в толпе,
И убогий, с протянутой шапкой в руке.
Светлый дом, где жил Пушкин и там же творил,
Доедал не спеша, свой невкусный гарнир.
Неприметная арка, художник босой,
Клёна лист пролетевший, мужик с колбасой,
Непрерывно ревущий, накрученный байк,
И пропившийся в доску, доверчивый Майк.
Проскользнувшие между домов облака,
На окне, что на против, рисунок кота.
И в витрине ломбарда, монетная горсть,
И торчащий в стене, старый кованый гвоздь.
Фонарей, не потухших скупые огни,
И веков, отшумевших великие дни.
Что сказать, у Арбата, есть день и есть ночь,
Есть, конечно, жена, и конечно же, дочь,
Слуги, челядь, и есть, тишина,
И конечно же, есть, непростая страна.

Мой Арбат в глубине, где нет шумной толпы,
Где неспешные улицы старью кривы,
Где деревья торчат из земли невпопад,
И сидят старики, на скамейках, и спят.
Мой Арбат, не начищен, застенчив и прост,
Мой Арбат, соблюдает законы и пост,
Я в него погружен, здесь рождаю стихи,
Здесь ему посвящаю изыски строки.
Мой Арбат — это то, что сокрыто от глаз,
Мой Арбат, был и будет, стоять и без нас.

В городке Росистом, что у Дальней Дали,
Поселился Густав с милыми друзьями,
В доме всё ухожено, никогда не грустно,
Есть всегда картошка зелень и капуста.

Вот однажды Густав приглашает Машу,
На пирог воздушный и на миску каши,
Но соседка Маша очень громко плачет,
Уронила Маша в речку красный мячик.

Утешает Густав: «Ты не плач-ка, Маша,
что такое мячик, если в доме каша,
есть в той каше ягоды спелой земляники,
и разлит по чашечкам чай из ежевики».

И сказала, Маша: «Густав мой любимый,
мне бы красный мячик, очень он красивый,
а потом все вместе, с милыми друзьями,
поедим мы кашу, с чаем, с пирогами».

-Как прекрасна Маша! - вслух промолвил Густав, -
будет с ней нам весело, будет с ней не грустно,
что ж, пойдём вдоль берега ленточки-реки,
и найдём тот мячик, там, где камыши.
Будет наша Маша мячиком играть,
и не будет Маша плакать и рыдать».

Ведь совсем не трудно девочку понять,
Красный мячик – это, прыгать и скакать.

Страшный мир без добра и улыбок,
Без простого и милого «Жить!»,
Мы наделали много ошибок,
И теперь негодуем, как быть.

Вместо лиры, в руках, автоматы,
Вместо песен любви, страшный крик,
Аты-баты, уходят солдаты,
Аты- баты, пожив всего миг.

И ложатся в сырые могилы,
Сыновья, вместо старых отцов,
В них убийцы наделали дыры,
Под оркестры заморских спецов.

И ракеты, ракеты, ракеты,
Разрывают на части сердца,
Но домой ещё мчатся приветы:
«Я живой, всё нормально… пока!».

«Всё нормально… пока», слишком страшно,
Это слово «пока» словно смерть,
Затаилась и всем так понятно,
Как легко на войне умереть.

Всем понятно, лишь ум и везенье,
И бесстрашное сердце бойца,
Даст возможность зажечь вдохновенье,
И пройти страшный путь до конца.

И вернуться живым, и здоровым,
Затопить в доме русскую печь,
И укутавшись пледом пуховым,
На диване у мамы прилечь.

И чтоб сны, только счастье и солнце,
Речка Чёрная, под берега,
И раскрытое настежь оконце,
И повисшая радуг дуга.

И глаза белокурых красоток,
Шёлк растрепанных волос,
И ненужность шуршащих колготок,
И собачий, в лицо, мокрый нос.