Обесточены, лишены переписки,
Со всех сторон враньё и отписки,
Повсюду, страшные запреты,
Последний, свежий -«Нельзя есть котлеты!».
Но есть, один незаметный, мой чих,
Пишу стихи и посылаю всех их,
Придумал себе другой мир.
Живу в нём и зачитаЮ до дыр.

От простого к сложному, от плохого к хорошему,
Я присел на кровать с простынею изношенной,
И пустил в потолок, слов, простуженных дым,
И подумал, что я, в этой жизни один.
А потом на листе белоснежной метели,
Я провёл тонкий след голубой акварели,
И прилег, я устал, бросил на пол бумагу,
И заснул, и придумал роман или сагу.
И весь день, и всю ночь я писал, я молился,
А проснувшись, я понял, роман получился,
Но ни строчки письма, ни задумки сюжета,
Все пропало бесследно с лучами рассвета.

Да, не пойду в лево,
Да, не пойду вправо,
да, не выдумаю,
То, о чём пожалею,
себя вымучаю.
Да, не стану кричать, птицей, зверем выть,
Просто хочу верить и в правде жить.
Да, искать утешение, в рюмках зла,
Да, молится, не веря в Бога, на купола.
Да, и, закрою дверь, и был таков,
Чтобы, страшных, не слышать голосов,
Чтобы не видеть тех, кто, «За»,
И чтобы, не глаза в глаза.

Да, не пойду прямо, а придумаю стих,
Да, и, стисну зубы, до боли, в них.
Упаду обессиливший, совсем,
Вот тогда, враги, пусть берут меня в плен.

Я им на допросе ничего не скажу,
И пули в меня понесутся: жу–жу…

Какие смешные есть дяди, есть тёти,
Они удивлять свою суть не устали,
Их жизнь заигралась в прощальном полёте,
И им всё неймется, им, радости мало.

Они достают свои кислые лица,
И мажут на них жемчуга и кристаллы,
И тут же спешат поскорее напиться,
Считая, что это, придаст блеску баллы.


И вот уже молодость, греет их кости,
Покорно вдыхая их внутренний смрад,
Мечтая о завтра, вновь, в высшие гости,
А чтобы поехать, им купят наряд.

Какие смешные и те и другие,
Ни капли любви, ни волнующих слов.
Богатый старик: «Как болят мои кости!»,
А молодость: «Боже, какой же улов!».

Но как не крути, есть конец, есть начало,
Старик хоть не беден, закроет глаза,
А молодость, жадно: «Всего было мало,
и этот конец, лишь судьбы полоса».

И вот уже храп и холодные руки,
В тяжёлом дыханьи, не чувствуя снов,
Старик обнимает кого-то от скуки,
А молодость, вновь обрела себе кров.

А после? А после, всё так, как и прежде,
Старик раствориться под бременем снов,
А молодость, мчится с другим, снова в гости,
В красивых нарядах, под звон голосов.

Какие смешные и те и другие,
Ни капли любви, ни волнующих слов.
Богатый старик: «Как болят мои кости!»,
А молодость: «Боже, какой же улов!»

Среди волн на море синем, на кудрявом островке,
Голубая Буратина видит родину во сне,
И ей снятся щи да каша, печка полная огня,
Девка, Полозкова Маша, дед, вскочивший на коня.
А ещё поля да пашни, пьяный конюх, и хромой,
Лучший друг, Валерка Пашин, пёс бездомный и больной.
Покосившийся сарайчик, дров поленница, кино,
Где повсюду только наши, луч, пробравшийся в окно.
Где она как шустрый мальчик, машет палкой во дворе,
И рыбачит, с братом старшим, с спозаранку на заре.

Сколько жить-то осталось- года,
Может день, а быть может ни дня,
Может миг, а быть может сто лет,
А быть может, пока тень и свет,
Пока речка, волной в берега,
На траве, рано утром роса,
Тел влюбленных, тепло и дыханье,
И любовь, видит смысл, в расстояниях.

Сколько жить-то осталось, скажи?
Поразмысли, и нам доложи,
Чтобы, всем, просчитать свой побег,
Чтобы быстро бежать, тыщи лет.

И оттуда, из далека,
Видеть, как умирают леса,
Как исчезнут в колосьях поля,
Как под пеплом умрут, города.

Мы устали от вечной войны,
От безумств, грабежа и хулы,
От настойчивых слов «Вам, нельзя!»,
Вам, нельзя! Вам, нельзя! Вам, нельзя!».

Мы устали, но будем молчать,
Потому что, нам всем, наплевать,
Потому что, так хочется, жить!
Потому что, нам хочется, жить!

Сколько жить-то осталось, скажи?

Все говорят ты умница, такая вот, в двадцать лет,
Я думаю, просто блудница, каких не видывал свет.
И рукава словно пончики, и дикий волнующий смех,
Все это, когда-то, закончится на склоне лет.
Ведь ты откровенная пьяница и дерзкая егоза,
Но есть у тебя красивые и добрые глаза.
И ты расстилаешься искренне и молишься чуть жива,
Но только слова фальшивые, не те слова.
Ну а, когда закончится твой резвый бег,
Тебя оплетут могилой, на тащи лет.

Ну, а пока, ты как умница, как быстрая стрекоза,
А попросту, гадкая блудница, ничья слеза.

Я теряю себя по крупицам,
И разваливаюсь по частям.
Отвезите меня в больницу,
К неумелым и страшным врачам.
Пусть они меня там освежуют,
Матерясь разорвут на куски.
Я ведь знаю -они не врачуют,
Я же знаю - их души пусты.
А потом опустите в могилу,
И забудьте ,зачем горевать...
Ну, а я там ,один затоскую,
Буду горькую пить и молчать.

Дождь по стеклу барабанит,
Дождь это сразу-простуда,
Дождь болью сердце дырявит,
Дождь- друг, предатель-Иуда.

Мне,непременно,решиться б,
Разом оставив сомненья,
Вырвать все линии жизни б,
Под поминальные пенья.

Кто-то играет на скрипке,
Кто-то рисует картины,
Я же, стучусь в чьи-то спины,
Я же, из теста, из глины.

Дождь по стеклу барабанит,
А за стеклом кто-то плачет,
А за стеклом, Мама, плачет,
О Сыне ,О Сыне, О сыне.

...самому бывает страшно,
боже мой,
столько стычек рукопашных -
сам с собой…
… год за годом -
Жизнь , теряет всякий смысл,
... вот и месяц ,
за окном сверкнув , повис …


... а когда-то,а когда-то ,
Ты и Я...
... а когда-то было,
небо и земля...

Стало совсем тихо и непривычно холодно,
Мне, под твоей крышей, одиноко и голодно.
Мне под твоим, взглядом, ненависти и презренья,
Хочется раствориться, не попросив прощенья...

...а облака дивные, а облака катятся...
Были мы все сильные ? ...или нам всем кажется ?
Были вы все девочки? Были мы все мальчики ?
Стали вы все дедушки, стали вы все бабушки...

...Я же -поэт Времени, где ни к чему расстояния ,
Где ежедневный грех-это мольба и раскаянья,
Где закрывая глаза -вновь совершаешь ошибку,
Где вспоминая любовь-вновь вызываешь улыбку...

...а в голове день и ночь, мечутся строчки и фразы,
И разжигают огонь муторной, вязкой заразы...
...и побыстрей, из себя, выплеснув их на бумагу,
Долго плетешь кружева, судьбе доверяясь и Богу.

К середине письма, на салфетке,
Незаконченные стихи,
О соседке моей, о Светке,
Шансы жить у неё скупы.
Я больной, как разбитый мячик,
Ранен в бок и распущен шов,
Мальчик-мячик уже не скачет,
Утопая в потоке слов.
Давит лоб и в глазах усталость,
Я не знаю к чему и зачем,
Захватила меня эта малость,
На крыло, вдруг, подняться с колен.
И лететь, как натруженный ветер,
Словно солнце, сверкать в небесах,
И в таинственный, сказочный вечер,
Прятать сон у себя в волосах.
И прилечь на диван, возле печки,
И смотреть, как вскипают угли,
Выпуская из плена колечки,
Дыма белого, простыни.

Не нашу очков, а надо бы, для солидности и зрячества,
Ведь очки, знак мудрости, и, конечно, качества.
В них - поля широкие, непременно, русские,
А картины времени, непременно, грустные.
Строчечки и буковки - ровными рядами,
Женщины и дяденьки, с тихими мольбами.
В стёклах, под оправой, прячется волнение,
И, конечно, томное, доброе свечение.
И душа просторнее - милый человек,
И старик измученный, доживает век.
Видишь ясно времечко, тех кто наверху,
Ими чешешь темечко, не поняв строку.

Девочка к девочке тянется, ласково смотрит и думает,
Как эту милую девочку, добрые люди придумали.

Девочка девочку любит, девочка очень страдает,
Девочка девочку губит, и, не понимает.

Тут они вместе за ручку, там они вместе в постели,
Им мужики не нужны, им мужики надоели.

И поцелуи, как сказка, и ожидание дрожь,
Дикая страстная пляска, делай друг с другом чё хошь.

И ничего не поделать, сами узнают они,
Как не легко переделать, женской природы черты.

Пусть они тешатся в волю, любят друг друга, твердят,
Что их роскошные губы, женские губы хотят.

Да, не пойду в лево,
Да, не пойду вправо,
да, не выдумаю,
То, о чём пожалею,
себя вымучаю.
Да, не стану кричать, птицей, зверем выть,
Просто хочу верить и в правде жить.
Да, искать утешение, в рюмках зла,
Да, молится, не веря в Бога, на купола.
Да, и, закрою дверь, и был таков,
Чтобы, страшных, не слышать голосов,
Чтобы не видеть тех, кто, «За»,
И чтобы, не глаза в глаза.

Да, не пойду прямо, а придумаю стих,
Да, и, стисну зубы, до боли, в них.
Упаду обессиливший, совсем,
Вот тогда, враги, пусть берут меня в плен.

Я им на допросе ничего не скажу,
И пули в меня понесутся: жу–жу…

По траве ползёт жук,
На листе сидит паук,
Два усатых муравья,
Тянут ветку из куста.
А ленивый червячок,
Сам попался на крючок,
Став приманкой рыбака,
На плотву и окунька.
Ну, а это стрекоза,
Ну такая егоза,
Крутит, вертит, так и сяк,
Для неё кружить пустяк.

Ветка, а на ветке дрозд,
Чистит когтем грязный нос,
Я его сейчас спугну,
И прилягу на траву.
А затем, как бы, случайно,
Я открою в тайне, тайну.
Вот лежит огромный камень,
А у камня бок хрустальный,
А под боком бугорок,
А под ним коровий рог,
Месяц-два тому назад,
Был коровам сущий ад.
То корова убежит,
Вдруг, утонет, улетит,
Их потом никто не видел,
Может, кто коров обидел,
Ну, а я нашёл рога,
Кто-то же съел её тогда,
Толи это волки, блошки,
А быть может бабки-ёжки.
Только я всему смеюсь:
«Да, украл их Зинкин гусь,
Комары их покусали,
Да и, после, закопали».


Но я опытный следак,
В этом, что-то, всё не так,
Тут трава слегка примята,
Рядом, сломана лопата,
На лопате «И» и «Я»,
Ивкин Яков — вот свинья.

Кто у нас его не знает,
Не пошлёт и не шпыняет,
Он во всём у нас, везде,
Как солома в бороде.

Это он сожрал корову,
Напугал, до смерти, Вову,
Когда нёс сюда рога,
Рогом ткнув его в бока.
Вова намертво молчит,
Ничего не говорит,
Но меня не проведёшь,
Где –то есть коровий хвост,
Я на поиски возьму,
Пса по кличке Малибу,
Вот уж он нюхнёт, где надо,
И поймаю злого гада.

Удивляюсь, чудеса,
В речке вижу окунька,
А за ним крадётся сом,
За сомом, змея питон,
Но у нас питонов нет,
Значит, это Сенькин дед,
Он любитель без крючка,
Порыбалить окунька.

Вот стиху пришёл конец,
Утомился я и слез,
С Чертовой Горы, где ёлки,
В небо выставив иголки,
Зазывают чудеса,
Там проспался, всё пора.

Голова трещит с похмелья,
Как трещат в печи паления,
Мне приснился явный бред,
Надо съесть скорей обед,
Выпить малость и сказать:
«Я же босс, ядрена мать!»

Кто меня в деревне знает,
Сразу скажет «он страдает,
от фантазий и вина,
снятся всё ему рога,
всюду парень ищет тайны,
гроб мерещится хрустальный,
был бы жив его отец,
вот бы он узнал, подлец,
что вино приносит вред,
как оставить в жизни след.»

Да, что делать я–таков,
Полон пьяных странных снов,
Может ручку взять, бумагу,
И писать стихи, в награду,
Получить законный рубль,
На рубле том сделать дубль,
Стать заслуженным, народным,
Самым лучшим и породным,
В общем, Пушкинъ, аль Маршак,
Знаю, скажите: «Дурак!».

Что ж, дурак я, не дурак,
Но пишу стихи — вот так:

«По траве ползёт жук,
На листе сидит паук,
Два усатых муравья,
Тянут ветку из куста…»

Мамочка, Мама, кто знал, что так будет,
Где деревья стояли, там пни,
И что я напишу эти строчки,
И тебя растревожат они.
Видишь, я поменял себе почерк,
И завёл вороного коня,
А ещё, моя мысль между строчек,
И она горячее огня.
Я пишу на коленках в трамваях,
На стене, у афиши "КИНО",
В переходах, в разбитых сараях,
В темноте, занавесив окно.
Я пишу, но давно уже в прошлом,
Нестерпимая жажда писать,
Я пишу очень просто о сложном,
В самых странных настойчивых снах.
Я пишу о войне и убитых,
И о жизни в больших городах,
Я пишу, как живу я забытый,
Что совсем не нуждаюсь в друзьях.
Но одно для меня неизменность,
Я смотрю сквозь года в облака,
И всех вас вспоминаю, любимых,
Папу, Таню и Мама, тебя.

Конец лета, скоро осень,
Затянет тучами просинь,
Забросает дождями сентябрь,
И насыплет снега октябрь,
И покроет лёд зеркала луж,
И земля промёрзнет от стуж,
И запустит колечки дымка,
Из набеленной печки строка.

А пока, тепло,
Солнце, не надо пальто,
Не хочу грустить,
И конечно, хочу жить.
И орёт, надрываясь петух,
Будто бы кто глух,
И журчит ручей,
Хочешь купайся и пей.
***
Но есть, не меняющееся, ДруГое,
Оно не даёт покоя,
Потому что это БеДа,
Война, господи, Война!

Они были красными, затем серыми,
Потом пушистыми и белыми,
Теперь они жирные и страшные,
Неприкосновенные и важные.
В дорогих машинах возят свои тела,
У них только с богом дела.
И когда, они, все умрут,
Нам будет легче жить тут,
В нашей любимой стране,
А не погибать на войне.

Просто лягу, просто засну,
И во сне, случайно, умру,
И мне приснится странный сон:
«Уныние города Лиссабон,
И струйкой стекающая вода,
В овраг, где дрожит, на траве, звезда,
А дальше палата и злые врачи,
Иголками в вену- от боли кричи,
И тихий уральский берёзовый край,
Он будет мой дом, и будет мой рай,
И ватой набитые облака,
Доскою, стиральной, волнится река,
И строчки, рифмованные в стихи,
Уставший мужик, у разбитой сохи.
Кругом тишина, нет разрывов гранат,
И в клетку доска, три фигуры, и мат.»

До первого, до июня, до вечного «Ну, чего?»,
До странностей в полнолуние, до «умер он, ну и что»,
До выцветшей акварели,
Выброшенной в кусты,
До жгучего жара в теле,
Когда все слова пусты.
Прощай, ничего не надо,
Мне сердце окутал страх,
Прощай, лучезарная, Лада,
Живи себе на Горах.
В хрустальном, как облако доме,
Куда не ведут мосты,
Живи, моя дивная, Лада,
Среди голубой красоты.

Глаза в пол - непременно к старости,
В жизни так много подлости и так мало радости,
Кто-то на кромочке тонкого льда,
Чья-то душа в строгости, но не моя.

А мне, пока пишется -время моё идёт,
А мне, пока дышится- песня в душе поёт,
И уже нет, ни врагов, ни друзей,
И лишь иногда: «Привет, Андрей!»

Грустно в сердце, грустно в Доме,
На парадных площадях...
-Грустно!,-молвиться в истоме,
-Грустно",-вториться в потьмах...

С грустью Память забывает,
Лица близких и родных.
Грусть стихи мои ласкает,
Фраз не ведая пустых...

Грусть всегда моя соседка,
Друг, разлучница...,она-
Хитроумная кокетка,
Незаконная жена...

Красным по белому, мазали красками,
Мазали новыми русскими сказками,
Мазали утром и мазали вечером,
Тихо шепча: «Вы же, всем обеспечены!».
Ну, а когда посмотрели, что ж стало,
Тихо решили начать всё сначала.
Снова по белому, красными красками,
Снова, с прекрасными русскими сказками.

****************************
Головы Змея устроены так,
Что не придумают- так, всё не так.
Боже, какие мы все дураки,
Верим и думаем – Всё! Впереди!
Знаю, начнут, как всегда, всё сначала,
До бесконечности - чтоб, нас, не стало....

В обратный путь спешу на склоне лет,
Морщинами израненное тело,
Устало источать предсмертный свет,
Кому до старика теперь есть дело.

Заботясь о скупых своих мощах,
Их кутаю в истлевшие лохмотья,
К груди иссохшей прижимаю горько,
Твой амулет в серебряных крестах.

Я попал в их издательский ад–
Неформат, неформат, неформат,
И в душе хоть ты плач, и кричи,
Всюду только одни палачи.

Они пряники молча жуя,
Надевают костюм палача,
И готовят разделочный стол,
Заряжают компьютерный ствол.

Допивая свой жирный кефир,
Пишут мне: «О, простите нас сир,
Мы прочли, но увы, «тишина»,
Зарифмована с словом «война»,
А у вас настроенье не то,
И мужчина не в русском пальто,
А ещё, ваш бессмысленный стон,
Никому на земле не нужен,
А ещё, почему «страшный лес»,
Грузовик, кровь, и ржавый обрез…
Мы решили, что вы неформат,
Нам не нужен на нас компромат,
Почитайте, как пишет Шекспир-
Он давно уж зачитан до дыр…»

-Я согласен, я так не пишу, –
Что ответить ещё палачу.
–Господа, я для вас, неформат,
Но для истины стойкий солдат!
Я пишу, как дышу, как живу,
И, быть может, погибну в бою,
Но останутся строчки стихов,
Для людей предстоящих веков.

Хочу вернуться в детство к Маме,
Я там пиликал на баяне,
И босой, после дождя,
Бежал по лужам до ручья.
И щи, и каша, и варенье,
И первое стихотворенье,
И безответное "люблю",
И лук, и стрелы по рублю.
И удивительные вёсны,
Уральские берёзы, сосны,
И речка Чёрная, кино,
Людей на улицах полно.
И тетя Клава, дядя Саша,
И девочка соседка Маша,
И старый неопрятный дед,
Гроза, и снова гаснет свет.
И Первомай, морозы, ёлка,
И колит в валенке иголка,
И милая моя сестра,
Моя Танюшка умерла…
И Папа с удочкой на лодке,
И хвостик кошке от селёдки,
И в банке страшная пчела,
За крылья поймана она.
Хочу вернуться в детство к маме,
Лежать на красненьком диване,
И в школу -праздник, в первый раз,
И слушать бабушкин рассказ.

Но всё, увы, так далеко,
За годы спряталось оно,
И помним мы, пока живём,
Забудем мы – когда умрём.

Всё понятно - война, нет покоя,
И так хочется жить, и любить,
Но мы входим на минное поле,
На котором нас могут убить.
Нас убьют, нас погрузят в машины,
Друг на друга положат рядком,
И накроют безумием боли,
Смерть пустив по телам холодком.
А потом сбросят трупы в могилу,
И поставят березовый крест,
Вот мы там нахлебаемся горя,
Не найдя дорогих, сердцам, мест.

Милый!
Нарисуй мне, облака,
Нарисуй озёра,
Как веселая река,
Прячет в них, узоры.
Нарисуй мне, белый снег,
Распушившийся на ёлках,
И задорный детский смех,
На ледовых горках.

И тогда, навсегда,
Я пойму, я твоя,
И тогда, я твоя,
Навсегда, навсегда, навсегда-а-а-а-а…

Разукрась, в зеленый цвет,
Лес, проснувшийся весною,
И как добрый человек,
Напои водою.
А ещё, верни мне, сны,
Где я с мамочкой, любимой,
Где её мой звонкий смех,
Делает счастливой.

И тогда, навсегда,
Я пойму, я твоя.
И тогда, я твоя, навсегда,
Навсегда, навсегда-а-а-а-а…

Загляни в мои, глаза,
В них любовь моя, как птица,
Беззаветна и светла,
И к тебе стремится.
Загляни в них, и открой,
Заповедные просторы,
А ещё, мне песню, спой,
Про Урал и горы.

И тогда навсегда,
Я пойму я твоя,
И тогда, я твоя,
Навсегда навсегда-а-а-а-а… нав- се-гда…

Милый!
Нарисуй мне, облака!

Я теряю себя по крупицам,
И разваливаюсь по частям.
Отвезите меня в больницу,
К неумелым и страшным врачам.
Пусть они меня там освежуют,
Матерясь разорвут на куски.
Я ведь знаю -они не врачуют,
Я же знаю - их души пусты.
А потом опустите в могилу,
И забудьте ,зачем горевать...
Ну, а я там ,один затоскую,
Буду горькую пить и молчать.

Там, там, где-то, там,
Дивный город Индостан,
Тихо в воздухе парит,
Птицей по небу кружит.

Там, там, на легке,
На игривом на коньке,
Я над ним стремглав взлечу,
Я, понять его хочу.

Там, там, где-то, там,
И мимо гор, и мимо стран,
Пролегает его путь,
И, ему нельзя свернуть.

Тайны, удивительных линий,
Свет в нём, восхитительно синий.
Лес, полон духов и красок.
И не придуманных сказок.

Тайны, удивительных линий,
Свет в нём, восхитительно синий.
Лес, полон духов и красок.
И, мной, придуманных сказок.

Жизнь расколота пополам,
Половина здесь, а другая – там.
Там по тропочке, босиком,
Здесь - по камушкам, сапогом.
Там - вкуснейшее молоко,
Здесь, найти его не легко.
Там, во сне, над рекою парит,
Удивительный розовый кит,
И волшебные добрые сказки,
Запрягают конька на раскраске.

Ну, а здесь, ни светло, ни тепло,
И не носят в заплатах пальто,
Здесь как, будто то бы, не живут,
Выживают, а слабые мрут.

Смех не смех, друг не друг, суета...
В общем, здесь для меня, маета.

А я маленький мальчик и мне кажется снова,
Что сегодня четверг и уже пол шестого,
И приходит отец, и приносит варенье,
Наливает вино, у него День Рожденья.


И на стол «Оливье», и пельмени, капуста,
Ну и весело всем, и немножечко грустно,
Мама, с рыбой пирог, вот уже допекает,
И сестрёнка моя, в свои куклы играет.

Только, где это всё, где-то там, за горами,
За уральскими соснами, и за снегами,
В низ по речке Кедровка, в большую водицу,
В мой исчезнувший сон, что уже мне не снится.

Никогда не вернуть всё, что было когда-то,
Но, что было Тогда, мной любимо, и свято.

Просто, взяли, погрузили в скорую и увезли,
Посадили в каталку убогую «Всё, сиди!».
В реанимации тыча иголками шептали: «Терпи!»,
И я лежал, простыней забинтованный, весь в крови.
Ну, а потом, маленьким мальчиком, в грязный мочился сосуд,
А в стороне бабка голая, бабке скоро каюк.
Но её достают из бездны и говорят: «Привет!
Меняй старая тот, на этот свет!».
И мы лежим, рядком, с капельницами в руках,
Мы ангелами околдованы, и в наших сердцах страх.
И смотрим, друг другу, глаза в глаза,
И у неё слёзы, у меня слеза.
Ну потом, все закончилось, был её вздох, и - нет,
Врач медсестре шепнул:» «Проблемы нет!»
И понял я, что здесь вот так,
Можно легко уйти, нырнув во мрак.
Без сострадания, кричи не кричи,
Уже не спасут никакие врачи,
И накроют голову простыней,
И позвонят жене домой.

Притчи о заблудшей овце и о потерянной драхме мы находим в Евангелии от Луки:

«Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдёт за пропавшей, пока не найдёт её? А нашедши, возьмёт её на плечи свои с радостью и, пришедши домой, созовёт друзей и соседей и скажет им: порадуйтесь со мною: я нашёл мою пропавшую овцу. Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии. Или какая женщина, имея десять драхм, если потеряет одну драхму, не зажжёт свечи и не станет мести комнату и искать тщательно, пока не найдёт, а нашедши, созовёт подруг и соседок и скажет: порадуйтесь со мною: я нашла потерянную драхму. Так, говорю вам, бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешнике кающемся» (Лк.;15:;4–10).




Мы как овцы заблудшие,

Верим, мы, самые лучшие,

Но открою вам тайну,

Мы живём все по найму.

И нас, Здесь, приютили,

А потом, Нас, забыли.

Четыре утра, он сидит скамейке,
В вонючих штанах, в голубой телогрейке,
И тянется струйка дымка, из окурка,
На тощих коленях соседская Мурка.

Пока ещё трезв, не кому не мешает,
Он просто сидит, не о чём не мечтает,
Он прожил свой век, но не помнит, как жил,
Не помнит, как вырос, не помнит кем был.

Квартира его превратилась в помойку,
И фикус засох, поменял свою стойку,
И всюду, по стенам, картины -глаза,
В углу телевизор, над ним образа.

Никто не приедет и не вспомнит, случайно,
Не нужен старик, и всё это печально,
Забытый детьми, доживает свой век,
Как зверь одинок, как не человек.

А у вас бывает такое:
Закончились слова, пропала рифма,
И вы переключились с водки на алоэ,
Когда вернулись с того света в палате Склифа?
За столом часами перебираю фото,
Вспоминаю молодость: «Как жаль!»
И сквозь пальцы струится жизнь- золото,
Перетекая в февраль.
А за окном — детские голоса,
И разрывы ракет,
И по небу — белая полоса,
И три буквы: «НЕТ!»

Когда закончится январь,
Февраль, метелями ворвётся,
И сердце, в стужу окунётся,
И ты забудешь всё, а жаль.

Когда, как стайку пёстрых птиц,
Прогонишь отголоски лета,
И наши долгие рассветы,
И запах тел, и, радость лиц.

Тогда, и я, чтоб не отстать,
Уже не вспомню о хорошем,
Не стану в полночи мечтать,
Уйду в себя, писать заброшу.

И где-нибудь, в глухом краю,
Построю дом из старых веток,
А в осень, может, наварю,
Черничных сладеньких конфеток.

На изнурительный покой,
Отправлю старческое тело,
А может быть, сменю страну,
Придумав маленькое дело.

Ну, а потом, как повезёт,
Насколько хватит, сил и веры,
Шагну, на чей-нибудь, порог,
Пройдя сквозь плотность атмосферы.

Когда закончится мой срок,
Найдёшь, ты, папочку с листами,
А на листах, любовь и ложь,
Увы, с умершими мечтами.

Они не такие люди, у них белоснежный прикус,
На ботоксе губы, и ядовитый укус,
На ниточках тонких, браслеты-часы,
И подстриженные ровно, полоски-усы.

Они пьют Martini и Bosca и красят Chanel на глаза,
И вдохновенно шепчут: «нам можно, а вам нельзя!»,
У них вся печаль в «талантах», от скуки всегда печаль,
Не любят они космонавтов, ах как космонавтам жаль.

Им не бывает неловко, всегда наготове ответ,
Они говорят: «не едали, столовских худых котлет»,
Они в дорогих лимузинах, на дорогих коврах,
Задабривают исполинов, ища что-то в их трусах.

Они всегда наготове, как дикие злющие псы,
На ломаном английском, бодрятся, друг с другом: «нэссы!»,
Им кажется жизнь- веселье, играйся дурача свет,
А утреннее похмелье начало других побед.

Но время пройдёт, сморщат тело, настойчивые года,
И будет оно не молод или немолода,
Останутся только слёзы и грязный сопливый платок,
Да в ругани подзаборной, холодного кофе глоток.

Посмотрите, дети, бегают по улице,
А на крыше голуби, сизые, целуются,
А соседский кот, разминает лапки,
Бабушка Наташа, поливает грядки,
Мужики на лавке курят и ворчат,
А потом по рюмочке, а потом молчат,
Ну, а я с гитарочкой - музыкальный час,
Мама лупит палочкой, старенький матрас,
Шаткие сарайчики и сосновый лес,
А сосед мой, Ромка, смастерил обрез.
Как на этой улице было хорошо,
Всюду псы и курицы, и всегда светло.
Девочки и мальчики, были все друзья,
А теперь мы выросли, нас узнать нельзя.

Все мы стали умники– заняты делами,
Но нам сниться улица, с пылью и камнями.
Как на этой улице было хорошо –
Всюду псы и курицы и всегда светло.

Много всякой ерунды,
На земле и вне земли,
Самый главный ерундист,
Вовка Сашин, пофигист.
Он все знает наперёд,
Где пропавший самолёт,
Где зимой живут грачи,
И чем лечат нас врачи.

Например, вы белый кит,
И у вас квартире спит,
Незатейливый колхоз,
И воняет как навоз.
Вовка Сашин: "Что за бред,
Для тебя все это вред,
Сделай вид, что ты устал,
Ляг на старенький диван,
Сделай вид, что ты еврей,
Рюмку водочки налей,
Закрути ядрёну вошь,
Сигарету, из че хошь.
Плюнь на пол, чтоб растеклось,
А потом вздохни легко,
И безумно закричи:
«Ну-ка вон, от сель враги!»,
После этого всего,
На хрен, ты пошли его,
Кто у них, там самый,
Главный, идеолог окаянный,
Все они сместят его,
И уедут далеко,
На колхозные поля,
Или в дальние края.
Вот тогда: «Привет, Свобода!»
Чистый воздух и природа,
Заглянёт в твоё окно,
И шепнёт: «Ах, вот, оно!».

«Вот, волнующая Анна,
Хороша и окаянна!»,
Чуть прильнёт, и всё, копец,
Успокоит наконец», -
Так подумал я чуть с пьяну,
Лёг в одежде прямо в ванну,
Откупорил чистый спирт,
Томно к горлышку прилип.
И поплыли в голове,
Мысли о чужой жене,
И о том, зачем она,
Стольким мусором полна.

То она стремится к богу,
То выкручивает йогу,
То глаза ей режет свет,
То вдруг, «да!», а то, вдруг, «нет!».
Вот она читает оду,
Едет к тиграм, на природу,
То ей мил, то скучен, свет,
То, вдруг, в Токио побег.
Всем прекрасна, хороша,
Любит мужа крепыша,
Но ему не говорит,
Просто любит и молчит.

Ну а, Вовке, наплевать,
Что я в ванне буду спать,
Он налил себе чайку,
Чуть подкрасив, как врагу.
Развернул свой Instagram,
И давай учить всех там,
Как в реке поставить морду,
Как глаза открыть народу,
Как сказать жене «люблю»,
И готовить в чём еду,
В общем, он достал всех там,
И попал под block и spam.

Ночь, какие-то кошмары,
Чуть уснул, под грусть, «Сансары»,
Кто-то будит, нужно встать,
Но я в ванне, где кровать,
Голова гудит, как бочка,
И бежит в сознание строчка:
«Ты прекрасна, спора нет,
Только, дам тебе совет,
Брось, ты этого телка,
Вот тогда, ты мне жена».

Что за чёрт, где Вовка Сашин,
Почему никто не пляшет,
Я один и тишина,
Снилась чья-то мне жена,
И обкуренные твари,
Не играют на гитаре,
За окном, лишь странный, звук,
На стене стрела и круг,
Я решил ну все допился,
Сел на стул и растворился…

И несёт меня в тумане,
Золотистыми полями,
И я вижу слабый свет,
Старика на склоне лет…
Гроб, церквушку, груду скал,
Стол, а на столе бокал,
И его берёт ногами,
Ведьма, с грязными губами,
И хохочет, и поёт,
Приговаривая, пьёт,
И две тоненькие струйки,
Льются по щекам бабульки.
И я понял, мне конец,
Переломят, мне крестец,
Оторвут от тела ноги,
Не спасут ни дух, ни боги,
Кровью выкрасят холсты,
И повесят на кресты…
Очень страшно, где она
Мной любимая страна…


Вот и утро, что за чёрт,
Я проспал на самолёт,
Где мои трусы и кеды,
Я же в отпуск нынче еду,

Много всякой ерунды,
На земле и вне земли,
Самый главный ерундист,
Вовка Сашин, пофигист.

В городке Росистом, что у Дальней Дали,
Поселился Густав с милыми друзьями,
В доме всё ухожено, никогда не грустно,
Есть всегда картошка зелень и капуста.

Вот однажды Густав приглашает Машу,
На пирог воздушный и на миску каши,
Но соседка Маша очень громко плачет,
Уронила Маша в речку красный мячик.

Утешает Густав: «Ты не плач-ка, Маша,
что такое мячик, если в доме каша,
есть в той каше ягоды спелой земляники,
и разлит по чашечкам чай из ежевики».

И сказала, Маша: «Густав мой любимый,
мне бы красный мячик, очень он красивый,
а потом все вместе, с милыми друзьями,
поедим мы кашу, с чаем, с пирогами».

-Как прекрасна Маша! - вслух промолвил Густав, -
будет с ней нам весело, будет с ней не грустно,
что ж, пойдём вдоль берега ленточки-реки,
и найдём тот мячик, там, где камыши.
Будет наша Маша мячиком играть,
и не будет Маша плакать и рыдать».

Ведь совсем не трудно девочку понять,
Красный мячик – это, прыгать и скакать.

Да, писать сегодня трудно,
А порой, безумно нудно,
Оставляя на бумаге,
Мыслей дружные ватаги,
Где они, резвясь, смеются,
То играют, то дерутся,
То ложатся спать и курят,
Прячутся, друг друга дурят.
Мысли добрые, плохие,
В длинных фразах, небольшие,
Излучающие свет,
А бывает - света нет.
Я за них не отвечаю,
Напишу и забываю,
Пусть они себе живут,
Бродят всюду, там и тут,
Будоражат, оживляют,
На чужой судьбе играют,
Заставляют их понять,
В поддавки, играть, начать.

И они рождаясь скромно,
Зреют очень автономно,
Мысли - значит человек,
Было так, из века в век.
И когда их разбросаешь,
Ты, конечно, понимаешь,
Что тебе уж много лет,
Мысль живёт, волнуя свет,
Ты ж, ложишься в деревяшку,
Наспех застегнув рубашку,
Засыпаешь навсегда,
И несёшься в небеса,
В город, где тебя не знают,
Но приветливо встречают,
И ведут в свой Райский Сад,
А быть может в страшный Ад.
На вопросы отвечаешь,
Дни прошедшие листаешь,
И уже готов вердикт:
«Образ твой, так многолик,
Ты бывал и злым, и честным,
Самым лучшим откровенным,
А сегодня, ты никто –
Маска черная, в пальто».
И садишься ты у храма,
Где бурлит помоев яма,
Ждёшь повторный, Бога, суд,
В общем, ты, ни там, ни тут.
И конечно, не мечтаешь,
И конечно, ты, страдаешь,
И конечно маета,
И конечно, навсегда.

Пишут многие заумно,
Их читать ужасно трудно,
Вместо слова -пустота,
Жижа, грязная вода.

Если кто читал меня,
Видел строчки без вранья,
Без безумной суеты,
Строчки, полные мечты,
В них ничто не отвлекает,
Муза рифмою играет,
Всё понятно, и слова,
Это свыше голоса,
Всевселенского сознанья,
И не требуют признанья,
Не пришёл ещё их век,
Я, поэт - не человек.
А поэтам, как известно,
Суета не интересна,
Им отмерены года,
Переезды, города,
Чаша полная страданий,
Неудач и ожиданий,
И конечно же, конец,
Для потомков образец.
И заслуженная слава,
Пыльность полок, для начала,
Жар вскипевшего костра,
И молитвы у креста.

Вы мой стихи сочли посланьем,
Странным и пустым признаньем?
Вы решили, что я глуп,
Откровенничая тут?
Что ж, смешливо осуждайте,
Напряжённейши мечтайте,
Что я скоро пропаду,
Утонув в своём пруду,
Где дрожит, на водах стойких,
Рог молоденькой луны,
И застенчиво мигают, пирса ровные огни.

Я ж, на беленьком диване,
Стопкой выложу листы, и начну:
«Он пишет даме,
свои письма, как холсты.
Серых красок на основу,
жёлтых красок в облака,
к дубу, привязал корову,
возле церкви, у пруда».

Не пиши ,не зови,не думай...
Уходи !
Ты себе с милым счастье придумай,
и живи...
Тот, кому Ты согреешь ладони,
пусть с тобой,
Убежит от возможной погони,
в город свой.

То ли жив, то ли умер ...в могиле ли, в черный ли день,
Я спешу за своею Милою, обгоняя облаков тень.
Нет, уже, ни желаний, ни мыслей, только грусть...
Я сегодня, конечно, погибну,...ну и пусть...

Умирать это не сложно, раз и все.
Врать – резать ножом, острым, сердце свое.

Бежать в Никуда, зачем? Когда в двух шагах Благость,
Ведь там, навсегда, лишь тлен, и зловонная гадость.

И видеть экранную муть, как тонкие чьи-то губы,
Нам дарят, с больших экранов, фарфоровых линий зубы.

Мечтая, смотреть на закат, и слышать мелодии света.
И тихо их петь, и молчать, с полуночи, и, до рассвета.

И оглянувшись назад, расстроиться и заплакать,
И гвоздиком по стеклу, зачем-то, чуть-чуть, царапать.

Ну, а когда умирать, как и писал, не сложно,
То надо, тихонько прилечь, вздохнуть, и, уснуть осторожно.

Летели две вороны высоко,
Летели две вороны далеко,
Одна, была хитра и красива,
Другая, была хитра и счастлива.

Летели две вороны, а за ними,
Летели две толстые гусыни,
Одна, была толста и самолюбива,
Другая, была толста и болтлива.

А на земле, суровый дядя,
И метил палкой, в небо, он не глядя,
И что же им делать, что им остаётся,
И громкое «Бах!», и дядя смеётся…

Летят две вороны, а за ними,
Уже не летят две толстые гусыни,
Две прекрасные, толстые гусыни,
Погибли, те гусыни, молодыми, ыми, ыми...

Наше Время - наша проза,
В стол исписаны листы,
Мы трясёмся от мороза,
Пряча в памяти холсты.
Где искрящиеся краски,
Где ещё мечтаем жить,
Где нам, мамы, шепчут сказки,
Где мы учимся любить.

...но крадётся в сердце ужас, хитро, прячется в словах,
Видно я умру, от стужи, заблудившись в голосах.

Рубаха красная с рукавами синими,
Тебе идёт с глазами красивыми,
Ты в ней, вся такая, карамельно-воздушная,
И как дитя, как всегда, непослушная.
И мягко листая журнальную моду,
Ты шепчешь и смотришь в байкальские воды,
Что кончено всё, ты не та, ты устала,
И хочешь начать, всё с другим, всё сначала.
А я растерялся, и надо заметить,
Не понял, как нужно на это ответить.

И время прошло и уже есть другая,
Но помню тебя, как ты плачешь листая,
Красивый журнал про красивую моду,
И капли дождя, и под плохую погоду.

Нашептала мне старуха хриплым голоском:
«Скоро голод и разруха постучаться в дом,
И закроют в эту зиму многие глаза,
А потом, вдруг, все исчезнет и пройдёт гроза.
А потом задует, к лету, тёплый ветерок,
И потянется, в Европу, праздничный Восток.
Ну, а мы, вернёмся к нашим, печке, да сохе,
И, конечно, будем рады, простенькой ухе».

Нашептала мне старуха, с прищуром в глазах,
И, в моей душе, проснулся, холодящий страх.

Ни окрик ,
ни взгляд,
ни ожидания...
не вчерашний бокал,
плохого вина...
не заставят меня,
обнимать твою талию
не заставят меня,
не заставят меня...

Я уйду ,
я уйду,
и конечно забудутся
наши дни
- мы ,счастливые в них...
я уйду,
но останется ,
милая,этот стих,
этот стих...
этот стих...........

Ощущение сна, ощущение ночи, ощущение страха в душе,
Ощущение, что, ты другого так хочешь, что не веришь уже.

В бесконечности строк, все твои обещанья, и они, затаившись лежат,
На дубовом столе, где стихи и молчанье, и развалы из книг невпопад.

И натянут уж лук, и стрела метит в сердце, и дышу я всей грудью, пока,
Но мгновение, и, и глаза вспыхнут болью, унося мою жизнь в облака.

И укрывшись в траве, опрокинутым в вечность, посреди бесконечных лугов,
Понимаю, любовь, это все же, беспечность и бездарные строчки стихов.

Они отрубали руки и резали пополам,
И доставали сердца, а все остальное в хлам.
И делали колбасу, и накрывали на стол,
И пили свой горький шнапс, у каждого был ствол.
Бросали на пол гранаты, стреляли в кота на печи,
Они давно не солдаты- они палачи,
Они - людоеды, вместо рта пасть,
На морде каждого кровью – « мразь!».

И мы надеваем доспехи, седлаем буланых коней,
И в страшной смертельной атаке их гоним с российских полей,
И каждый из них первым, ложится убитым в грязь,
И каждый из них первым, хлебнет кровинушки всласть.

В мире есть линии: чёрные и синие,
Они совершенно разные, прямые и дугообразные.
Есть линии вспышек и линии света,
Есть линии снов и начала рассвета.
Бывают весёлые, цвета волны,
Бывают морозные цвета зимы.
Есть линии музыки, в взмахе смычков,
Есть линии лжи и вчерашних основ.
Есть линии жизни мятежной души,
А есть, позабытые, в дальней глуши.,
Мы в линиях выросли, в них мы живём,
И в скорости, в линиях, тихо умрём.

Мы мечтали пожить, ну хоть малую малость,
И хотели любить, но проснулась в нас жалость,
И теперь в сентябре, автоматы и каски,
И пришла к нам война, из придуманной сказки.
И уже нет мечты и уже всё пропало,
И сожгли все мосты, это только начало,
И усердно молись, плачь, бросайся, к иконам,
Только кончилась жизнь, по библейским канонам.

А над полем тишина,
А над полем вьётся вьюга,
Здесь вчера была война,
И убили Толю друга.
А на поле страшный след,
Разорвавшихся снарядов,
А на поле человек,
И ещё десяток рядом.

И лежат они в снегу,
Ничего уже не надо,
Перекрыли путь врагу,
Смерть для них теперь награда.
Мамкам плакать день и ночь,
Папкам водку пить до дури:
«Лучше б, мы родили дочь,
Дочь, не знала б, дуры-пули».

Я шагнул за их порог,
Счастья, полные карманы,
И сказал, что «Я, есть Бог!
Заживлю убитых раны,
Заберу к себе их в дом,
Окроплю святой водою,
Души вычищу грозою,
Напою их молоком».

Но…, увы…, их не вернуть,
Мы устроены так плохо,
Ты живой, пока живой,
Ну а жизнь, всего лишь кроха.
Жизнь уходит навсегда,
Побросав тела в овраги,
И замёрзшая вода,
Поглотит тепло отваги…

А над полем тишина,
А над полем злится вьюга,
Здесь коварная война,
Погубила Толю друга.
А когда придёт весна,
Зелень ужасы закроет,
И навеки успокоит,
Тех, что приняла земля.

А над полем тишина….

Все говорят ты умница, такая вот, в двадцать лет,
Я думаю, просто блудница, каких не видывал свет.
И рукава словно пончики, и дикий волнующий смех,
Все это, когда-то, закончится на склоне лет.
Ведь ты откровенная пьяница и дерзкая егоза,
Но есть у тебя красивые и добрые глаза.
И ты расстилаешься искренне и молишься чуть жива,
Но только слова фальшивые, не те слова.
Ну а, когда закончится твой резвый бег,
Тебя оплетут могилой, на тащи лет.

Ну, а пока, ты как умница, как быстрая стрекоза,
А попросту, гадкая блудница, ничья слеза.

Не говори правды, не думай о будущем,
Не ищи глубины в сказанном–теперь всё плоско,
И не ходи пешком, по заснеженным улицам,
Езжай на метро–там не скользко.

Теперь не в почёте ни старость, ни ум,
Обыденность, когда мат и ругань,
И многолюдная пустота в магазине ГУМ,
Со всех сторон обман и выцыгань.

И повылазили, повязав платки,
Разукрашенные под баб пиявки,
Сменив крохотные крючки,
На такие же крохотные канавки.

А, где же праведность и красота,
А, где же то, чему нас учили,
На смену весне пришла мерзлота,
Весну затоптали, да и убили.

И я не живу, ни там, ни здесь,
Приют свой найдя между строчек,
И в них чуть видна моя тихая спесь,
Размытая в облаке точек.

Глаза от улыбок пряча,
Походкой неуверенной,
Крадусь, средь людей, плача,
Для всех, и от всех потерянный.

Забыл, как читать книги,
Забыл акварельные краски,
Забыл про любовь и про ласки,
И вижу лишь страшные маски.

А ты в меня больше не веришь,
А ты еле терпишь устало,
И ждешь, чтоб меня уж не стало,
Мечтаешь, что «лучшего» встретишь …

…………………………………………………………….

Стучит каблучками по камушкам,
Смерть.
Прошлась по испуганным плечикам,
Смерть.

И мне не писать и не петь,
И мне, навсегда, уж не петь.

Мы стареем и это правильно,
Ну зачем же нам вечная молодость.
Эту жизнь мы шагами измерили,
И пора убираться прочь.
Только в ней ничего мы не поняли,
Выполняя чужие задания,
И бредем, обрастая потерями,
Не желая друг другу помочь.

Где друзья, где стремления, искорки,
Поезда, перелеты, восторги,
И заполненные самолетами,
Обезличенные круги.
Где леса, города, ГдЕ, ВсЯ, СУТЬ?
Между истинной и кривотолками,
И зависшая над осоками,
Комаров надоедливых нить.

Мы стареем и это правильно,
Было б глупо, всегда, держать стойку,
И носить в полной выправке,
Отутюженные сапоги,
Наши дни состоят, из потерь,
Замиксированных в осколки,
И протянутой, к подаянию, перетруженной руки.