Посмотрите, дети, бегают по улице,
А на крыше голуби, сизые, целуются,
А соседский кот, разминает лапки,
Бабушка Наташа, поливает грядки,
Мужики на лавке курят и ворчат,
А потом по рюмочке, а потом молчат,
Ну, а я с гитарочкой - музыкальный час,
Мама лупит палочкой, старенький матрас,
Шаткие сарайчики и сосновый лес,
А сосед мой, Ромка, смастерил обрез.
Как на этой улице было хорошо,
Всюду псы и курицы, и всегда светло.
Девочки и мальчики, были все друзья,
А теперь мы выросли, нас узнать нельзя.

Все мы стали умники– заняты делами,
Но нам сниться улица, с пылью и камнями.
Как на этой улице было хорошо –
Всюду псы и курицы и всегда светло.

Много всякой ерунды,
На земле и вне земли,
Самый главный ерундист,
Вовка Сашин, пофигист.
Он все знает наперёд,
Где пропавший самолёт,
Где зимой живут грачи,
И чем лечат нас врачи.

Например, вы белый кит,
И у вас квартире спит,
Незатейливый колхоз,
И воняет как навоз.
Вовка Сашин: "Что за бред,
Для тебя все это вред,
Сделай вид, что ты устал,
Ляг на старенький диван,
Сделай вид, что ты еврей,
Рюмку водочки налей,
Закрути ядрёну вошь,
Сигарету, из че хошь.
Плюнь на пол, чтоб растеклось,
А потом вздохни легко,
И безумно закричи:
«Ну-ка вон, от сель враги!»,
После этого всего,
На хрен, ты пошли его,
Кто у них, там самый,
Главный, идеолог окаянный,
Все они сместят его,
И уедут далеко,
На колхозные поля,
Или в дальние края.
Вот тогда: «Привет, Свобода!»
Чистый воздух и природа,
Заглянёт в твоё окно,
И шепнёт: «Ах, вот, оно!».

«Вот, волнующая Анна,
Хороша и окаянна!»,
Чуть прильнёт, и всё, копец,
Успокоит наконец», -
Так подумал я чуть с пьяну,
Лёг в одежде прямо в ванну,
Откупорил чистый спирт,
Томно к горлышку прилип.
И поплыли в голове,
Мысли о чужой жене,
И о том, зачем она,
Стольким мусором полна.

То она стремится к богу,
То выкручивает йогу,
То глаза ей режет свет,
То вдруг, «да!», а то, вдруг, «нет!».
Вот она читает оду,
Едет к тиграм, на природу,
То ей мил, то скучен, свет,
То, вдруг, в Токио побег.
Всем прекрасна, хороша,
Любит мужа крепыша,
Но ему не говорит,
Просто любит и молчит.

Ну а, Вовке, наплевать,
Что я в ванне буду спать,
Он налил себе чайку,
Чуть подкрасив, как врагу.
Развернул свой Instagram,
И давай учить всех там,
Как в реке поставить морду,
Как глаза открыть народу,
Как сказать жене «люблю»,
И готовить в чём еду,
В общем, он достал всех там,
И попал под block и spam.

Ночь, какие-то кошмары,
Чуть уснул, под грусть, «Сансары»,
Кто-то будит, нужно встать,
Но я в ванне, где кровать,
Голова гудит, как бочка,
И бежит в сознание строчка:
«Ты прекрасна, спора нет,
Только, дам тебе совет,
Брось, ты этого телка,
Вот тогда, ты мне жена».

Что за чёрт, где Вовка Сашин,
Почему никто не пляшет,
Я один и тишина,
Снилась чья-то мне жена,
И обкуренные твари,
Не играют на гитаре,
За окном, лишь странный, звук,
На стене стрела и круг,
Я решил ну все допился,
Сел на стул и растворился…

И несёт меня в тумане,
Золотистыми полями,
И я вижу слабый свет,
Старика на склоне лет…
Гроб, церквушку, груду скал,
Стол, а на столе бокал,
И его берёт ногами,
Ведьма, с грязными губами,
И хохочет, и поёт,
Приговаривая, пьёт,
И две тоненькие струйки,
Льются по щекам бабульки.
И я понял, мне конец,
Переломят, мне крестец,
Оторвут от тела ноги,
Не спасут ни дух, ни боги,
Кровью выкрасят холсты,
И повесят на кресты…
Очень страшно, где она
Мной любимая страна…


Вот и утро, что за чёрт,
Я проспал на самолёт,
Где мои трусы и кеды,
Я же в отпуск нынче еду,

Много всякой ерунды,
На земле и вне земли,
Самый главный ерундист,
Вовка Сашин, пофигист.

В городке Росистом, что у Дальней Дали,
Поселился Густав с милыми друзьями,
В доме всё ухожено, никогда не грустно,
Есть всегда картошка зелень и капуста.

Вот однажды Густав приглашает Машу,
На пирог воздушный и на миску каши,
Но соседка Маша очень громко плачет,
Уронила Маша в речку красный мячик.

Утешает Густав: «Ты не плач-ка, Маша,
что такое мячик, если в доме каша,
есть в той каше ягоды спелой земляники,
и разлит по чашечкам чай из ежевики».

И сказала, Маша: «Густав мой любимый,
мне бы красный мячик, очень он красивый,
а потом все вместе, с милыми друзьями,
поедим мы кашу, с чаем, с пирогами».

-Как прекрасна Маша! - вслух промолвил Густав, -
будет с ней нам весело, будет с ней не грустно,
что ж, пойдём вдоль берега ленточки-реки,
и найдём тот мячик, там, где камыши.
Будет наша Маша мячиком играть,
и не будет Маша плакать и рыдать».

Ведь совсем не трудно девочку понять,
Красный мячик – это, прыгать и скакать.

Да, писать сегодня трудно,
А порой, безумно нудно,
Оставляя на бумаге,
Мыслей дружные ватаги,
Где они, резвясь, смеются,
То играют, то дерутся,
То ложатся спать и курят,
Прячутся, друг друга дурят.
Мысли добрые, плохие,
В длинных фразах, небольшие,
Излучающие свет,
А бывает - света нет.
Я за них не отвечаю,
Напишу и забываю,
Пусть они себе живут,
Бродят всюду, там и тут,
Будоражат, оживляют,
На чужой судьбе играют,
Заставляют их понять,
В поддавки, играть, начать.

И они рождаясь скромно,
Зреют очень автономно,
Мысли - значит человек,
Было так, из века в век.
И когда их разбросаешь,
Ты, конечно, понимаешь,
Что тебе уж много лет,
Мысль живёт, волнуя свет,
Ты ж, ложишься в деревяшку,
Наспех застегнув рубашку,
Засыпаешь навсегда,
И несёшься в небеса,
В город, где тебя не знают,
Но приветливо встречают,
И ведут в свой Райский Сад,
А быть может в страшный Ад.
На вопросы отвечаешь,
Дни прошедшие листаешь,
И уже готов вердикт:
«Образ твой, так многолик,
Ты бывал и злым, и честным,
Самым лучшим откровенным,
А сегодня, ты никто –
Маска черная, в пальто».
И садишься ты у храма,
Где бурлит помоев яма,
Ждёшь повторный, Бога, суд,
В общем, ты, ни там, ни тут.
И конечно, не мечтаешь,
И конечно, ты, страдаешь,
И конечно маета,
И конечно, навсегда.

Пишут многие заумно,
Их читать ужасно трудно,
Вместо слова -пустота,
Жижа, грязная вода.

Если кто читал меня,
Видел строчки без вранья,
Без безумной суеты,
Строчки, полные мечты,
В них ничто не отвлекает,
Муза рифмою играет,
Всё понятно, и слова,
Это свыше голоса,
Всевселенского сознанья,
И не требуют признанья,
Не пришёл ещё их век,
Я, поэт - не человек.
А поэтам, как известно,
Суета не интересна,
Им отмерены года,
Переезды, города,
Чаша полная страданий,
Неудач и ожиданий,
И конечно же, конец,
Для потомков образец.
И заслуженная слава,
Пыльность полок, для начала,
Жар вскипевшего костра,
И молитвы у креста.

Вы мой стихи сочли посланьем,
Странным и пустым признаньем?
Вы решили, что я глуп,
Откровенничая тут?
Что ж, смешливо осуждайте,
Напряжённейши мечтайте,
Что я скоро пропаду,
Утонув в своём пруду,
Где дрожит, на водах стойких,
Рог молоденькой луны,
И застенчиво мигают, пирса ровные огни.

Я ж, на беленьком диване,
Стопкой выложу листы, и начну:
«Он пишет даме,
свои письма, как холсты.
Серых красок на основу,
жёлтых красок в облака,
к дубу, привязал корову,
возле церкви, у пруда».

Не пиши ,не зови,не думай...
Уходи !
Ты себе с милым счастье придумай,
и живи...
Тот, кому Ты согреешь ладони,
пусть с тобой,
Убежит от возможной погони,
в город свой.

То ли жив, то ли умер ...в могиле ли, в черный ли день,
Я спешу за своею Милою, обгоняя облаков тень.
Нет, уже, ни желаний, ни мыслей, только грусть...
Я сегодня, конечно, погибну,...ну и пусть...

Умирать это не сложно, раз и все.
Врать – резать ножом, острым, сердце свое.

Бежать в Никуда, зачем? Когда в двух шагах Благость,
Ведь там, навсегда, лишь тлен, и зловонная гадость.

И видеть экранную муть, как тонкие чьи-то губы,
Нам дарят, с больших экранов, фарфоровых линий зубы.

Мечтая, смотреть на закат, и слышать мелодии света.
И тихо их петь, и молчать, с полуночи, и, до рассвета.

И оглянувшись назад, расстроиться и заплакать,
И гвоздиком по стеклу, зачем-то, чуть-чуть, царапать.

Ну, а когда умирать, как и писал, не сложно,
То надо, тихонько прилечь, вздохнуть, и, уснуть осторожно.

Летели две вороны высоко,
Летели две вороны далеко,
Одна, была хитра и красива,
Другая, была хитра и счастлива.

Летели две вороны, а за ними,
Летели две толстые гусыни,
Одна, была толста и самолюбива,
Другая, была толста и болтлива.

А на земле, суровый дядя,
И метил палкой, в небо, он не глядя,
И что же им делать, что им остаётся,
И громкое «Бах!», и дядя смеётся…

Летят две вороны, а за ними,
Уже не летят две толстые гусыни,
Две прекрасные, толстые гусыни,
Погибли, те гусыни, молодыми, ыми, ыми...

Наше Время - наша проза,
В стол исписаны листы,
Мы трясёмся от мороза,
Пряча в памяти холсты.
Где искрящиеся краски,
Где ещё мечтаем жить,
Где нам, мамы, шепчут сказки,
Где мы учимся любить.

...но крадётся в сердце ужас, хитро, прячется в словах,
Видно я умру, от стужи, заблудившись в голосах.

Рубаха красная с рукавами синими,
Тебе идёт с глазами красивыми,
Ты в ней, вся такая, карамельно-воздушная,
И как дитя, как всегда, непослушная.
И мягко листая журнальную моду,
Ты шепчешь и смотришь в байкальские воды,
Что кончено всё, ты не та, ты устала,
И хочешь начать, всё с другим, всё сначала.
А я растерялся, и надо заметить,
Не понял, как нужно на это ответить.

И время прошло и уже есть другая,
Но помню тебя, как ты плачешь листая,
Красивый журнал про красивую моду,
И капли дождя, и под плохую погоду.

Нашептала мне старуха хриплым голоском:
«Скоро голод и разруха постучаться в дом,
И закроют в эту зиму многие глаза,
А потом, вдруг, все исчезнет и пройдёт гроза.
А потом задует, к лету, тёплый ветерок,
И потянется, в Европу, праздничный Восток.
Ну, а мы, вернёмся к нашим, печке, да сохе,
И, конечно, будем рады, простенькой ухе».

Нашептала мне старуха, с прищуром в глазах,
И, в моей душе, проснулся, холодящий страх.

Ни окрик ,
ни взгляд,
ни ожидания...
не вчерашний бокал,
плохого вина...
не заставят меня,
обнимать твою талию
не заставят меня,
не заставят меня...

Я уйду ,
я уйду,
и конечно забудутся
наши дни
- мы ,счастливые в них...
я уйду,
но останется ,
милая,этот стих,
этот стих...
этот стих...........

Ощущение сна, ощущение ночи, ощущение страха в душе,
Ощущение, что, ты другого так хочешь, что не веришь уже.

В бесконечности строк, все твои обещанья, и они, затаившись лежат,
На дубовом столе, где стихи и молчанье, и развалы из книг невпопад.

И натянут уж лук, и стрела метит в сердце, и дышу я всей грудью, пока,
Но мгновение, и, и глаза вспыхнут болью, унося мою жизнь в облака.

И укрывшись в траве, опрокинутым в вечность, посреди бесконечных лугов,
Понимаю, любовь, это все же, беспечность и бездарные строчки стихов.

Они отрубали руки и резали пополам,
И доставали сердца, а все остальное в хлам.
И делали колбасу, и накрывали на стол,
И пили свой горький шнапс, у каждого был ствол.
Бросали на пол гранаты, стреляли в кота на печи,
Они давно не солдаты- они палачи,
Они - людоеды, вместо рта пасть,
На морде каждого кровью – « мразь!».

И мы надеваем доспехи, седлаем буланых коней,
И в страшной смертельной атаке их гоним с российских полей,
И каждый из них первым, ложится убитым в грязь,
И каждый из них первым, хлебнет кровинушки всласть.

В мире есть линии: чёрные и синие,
Они совершенно разные, прямые и дугообразные.
Есть линии вспышек и линии света,
Есть линии снов и начала рассвета.
Бывают весёлые, цвета волны,
Бывают морозные цвета зимы.
Есть линии музыки, в взмахе смычков,
Есть линии лжи и вчерашних основ.
Есть линии жизни мятежной души,
А есть, позабытые, в дальней глуши.,
Мы в линиях выросли, в них мы живём,
И в скорости, в линиях, тихо умрём.

Мы мечтали пожить, ну хоть малую малость,
И хотели любить, но проснулась в нас жалость,
И теперь в сентябре, автоматы и каски,
И пришла к нам война, из придуманной сказки.
И уже нет мечты и уже всё пропало,
И сожгли все мосты, это только начало,
И усердно молись, плачь, бросайся, к иконам,
Только кончилась жизнь, по библейским канонам.

А над полем тишина,
А над полем вьётся вьюга,
Здесь вчера была война,
И убили Толю друга.
А на поле страшный след,
Разорвавшихся снарядов,
А на поле человек,
И ещё десяток рядом.

И лежат они в снегу,
Ничего уже не надо,
Перекрыли путь врагу,
Смерть для них теперь награда.
Мамкам плакать день и ночь,
Папкам водку пить до дури:
«Лучше б, мы родили дочь,
Дочь, не знала б, дуры-пули».

Я шагнул за их порог,
Счастья, полные карманы,
И сказал, что «Я, есть Бог!
Заживлю убитых раны,
Заберу к себе их в дом,
Окроплю святой водою,
Души вычищу грозою,
Напою их молоком».

Но…, увы…, их не вернуть,
Мы устроены так плохо,
Ты живой, пока живой,
Ну а жизнь, всего лишь кроха.
Жизнь уходит навсегда,
Побросав тела в овраги,
И замёрзшая вода,
Поглотит тепло отваги…

А над полем тишина,
А над полем злится вьюга,
Здесь коварная война,
Погубила Толю друга.
А когда придёт весна,
Зелень ужасы закроет,
И навеки успокоит,
Тех, что приняла земля.

А над полем тишина….

Все говорят ты умница, такая вот, в двадцать лет,
Я думаю, просто блудница, каких не видывал свет.
И рукава словно пончики, и дикий волнующий смех,
Все это, когда-то, закончится на склоне лет.
Ведь ты откровенная пьяница и дерзкая егоза,
Но есть у тебя красивые и добрые глаза.
И ты расстилаешься искренне и молишься чуть жива,
Но только слова фальшивые, не те слова.
Ну а, когда закончится твой резвый бег,
Тебя оплетут могилой, на тащи лет.

Ну, а пока, ты как умница, как быстрая стрекоза,
А попросту, гадкая блудница, ничья слеза.

Не говори правды, не думай о будущем,
Не ищи глубины в сказанном–теперь всё плоско,
И не ходи пешком, по заснеженным улицам,
Езжай на метро–там не скользко.

Теперь не в почёте ни старость, ни ум,
Обыденность, когда мат и ругань,
И многолюдная пустота в магазине ГУМ,
Со всех сторон обман и выцыгань.

И повылазили, повязав платки,
Разукрашенные под баб пиявки,
Сменив крохотные крючки,
На такие же крохотные канавки.

А, где же праведность и красота,
А, где же то, чему нас учили,
На смену весне пришла мерзлота,
Весну затоптали, да и убили.

И я не живу, ни там, ни здесь,
Приют свой найдя между строчек,
И в них чуть видна моя тихая спесь,
Размытая в облаке точек.

Глаза от улыбок пряча,
Походкой неуверенной,
Крадусь, средь людей, плача,
Для всех, и от всех потерянный.

Забыл, как читать книги,
Забыл акварельные краски,
Забыл про любовь и про ласки,
И вижу лишь страшные маски.

А ты в меня больше не веришь,
А ты еле терпишь устало,
И ждешь, чтоб меня уж не стало,
Мечтаешь, что «лучшего» встретишь …

…………………………………………………………….

Стучит каблучками по камушкам,
Смерть.
Прошлась по испуганным плечикам,
Смерть.

И мне не писать и не петь,
И мне, навсегда, уж не петь.

Мы стареем и это правильно,
Ну зачем же нам вечная молодость.
Эту жизнь мы шагами измерили,
И пора убираться прочь.
Только в ней ничего мы не поняли,
Выполняя чужие задания,
И бредем, обрастая потерями,
Не желая друг другу помочь.

Где друзья, где стремления, искорки,
Поезда, перелеты, восторги,
И заполненные самолетами,
Обезличенные круги.
Где леса, города, ГдЕ, ВсЯ, СУТЬ?
Между истинной и кривотолками,
И зависшая над осоками,
Комаров надоедливых нить.

Мы стареем и это правильно,
Было б глупо, всегда, держать стойку,
И носить в полной выправке,
Отутюженные сапоги,
Наши дни состоят, из потерь,
Замиксированных в осколки,
И протянутой, к подаянию, перетруженной руки.

Четыре утра, он сидит скамейке,
В вонючих штанах, в голубой телогрейке,
И тянется струйка дымка, из окурка,
На тощих коленях соседская Мурка.

Пока ещё трезв, не кому не мешает,
Он просто сидит, не о чём не мечтает,
Он прожил свой век, но не помнит, как жил,
Не помнит, как вырос, не помнит кем был.

Квартира его превратилась в помойку,
И фикус засох, поменял свою стойку,
И всюду, по стенам, картины -глаза,
В углу телевизор, над ним образа.

Никто не приедет и не вспомнит, случайно,
Не нужен старик, и всё это печально,
Забытый детьми, доживает свой век,
Как зверь одинок, как не человек.

Не знаю, как это случилось.
Как-то само собой,
Жизнь совсем не сложилась,
И годы уносит рекой.

Река размывает границы,
Меж явью и магией сна,
И тянет по волнам страницы,
Моих откровений слова.

И движутся сны, и я вижу,
Идет по тропинке Весна,
Весна? Я Весну ненавижу,
За то, что изменой, полна.

И где-то вдали колокольчик,
Звеня оживляют луга,
И маленький- маленький мальчик,
С кнутом охраняет стада.

И катиться солнце по крышам,
Пустых деревянных домов,
И гул напряжения слышен,
В стволах телеграфных столбов.


Не знаю, к чему это снилось,
Как-то само собой,
Но мамочка раньше молилась,
Чтоб только остался живой.

Чтоб все в этой жизни сложилось,
И звёздные корабли…
Но мамочки нет…испарились,
Молитвы ее и мечты.

Разбились о страшные скалы,
Об ужасы бытия,
И варвары - каннибалы,
Пируют среди воронья.

И тихо ложишься и плачешь,
И дикие мечутся сны,
И душу умершую прячешь,
От вечно влюбленной Весны.

Воробей - это я, на веточке,
В комок сжался, чуть жив.
Смотрю как радостно девочке,
Смеется, бежит.

Воробей - это смерть в одиночестве,
И страх впереди.
И смысл в тайном пророчестве,
Но оно, позади.

Воробей – это, птица – че-ло-век,
Сегодня всё хорошо, а завтра нет.
И когда, дрогнут, мои, краешки век,
Я пойму, жизни моей , больше нет.

На земле лежит каска, а в каске дыра,
А в дыре, в красной краске, голова.
А под телом, водица, намочила штаны,
И следы от осколков, чуть сбоку видны.
А за дальним пригорком, где густые кусты,
Рыщут серые волки, где лежат пацаны,
И клыки в них вонзают, и глазами блестят,
И в траве исчезают, и тянут их в ад.
И разрывы гранат, и снаряды свистят,
Ну чего эти гады, от нас так хотят?!
Если сказано: «Нет!», значит быть «Посему!»
Кто коварно втянул нас в безумство-войну?!
Даже, если нам всем, суждено умереть,
Всё, равно за Россию, мы будем радеть!

************
На земле, миллиарды загубленных душ,
А в земле, миллиарды, покоятся душ.

Не читайте новости, не смотрите Ютуб,
Они нас убивают и там, и тут.
Им приятно держать в голубых кулачках,
Наши слёзы и видеть, как в них стонет страх.
А потом вырывать нашей жизни сердца,
И смотреть, как умрем мы, в сердцах, до конца.
И мы знаем в нас Вера, любовь и мечты,
Но нас ждут на погостах венки и кресты.
Наши дети-кровинки надев сапоги,
Маршируют по трупам последней войны.
И нам хочется лечь и уже не вставать,
Потому что они будут там умирать.
И последний глоток и последнее «Жить!»,
И последнее: «Мы, так хотели любить!»,
И сорвёт ветер с, кровью, измазанных, губ,
Отголоски мелодий и сдавленный звук.

Под тихой поступью дождя струятся сны волшебных линий,
И с нежным шёпотом «Нельзя», в окно прокрался лучик синий,
Пройдя меж стулом и столом, скользнул на угол одеяла,
И пробежался по строке, мной переставленной в начало.

Затем исчез и вновь возник, блеснув в зеркальном отраженьи,
Рисуя, чей-то, милый лик, и свеч столетнее горенье,
Украдкой осветил диван, собачий хвост, живот и лапы,
И чёрный, чуть сопящий нос, на карте, краешек Европы.

Уставившись в входную дверь, решил, что слишком утомился,
В пол оборота обернувшись, коснулся, вдруг моей руки,
Затем, в ведре воды напился, оставив тонкие круги…,
Сверкнул, и мигом удалился, растаяв в золотой пыли.

Завалил, закружил снег,
Тепла, как не было, так и нет,
Голодные, тощие птицы,
Прижались друг к другу - не спится.
Люди попрятались в дома,
Зима, знаете-ли, зима.

Боже Праведный, Дух Свободный,
Я прошу, я молю от имени,
Всех потерянных поколений,
От последней устойчивой линии.

От колосьев, полей не скошенных,
Исчезающих, рек, лесов,
От имён убиенных и брошенных,
На полях бесконечных боев.

Вразуми, всех воров и политиков,
Накажи их за то, что они,
Превращают нас в хлюпиков, нытиков,
В неумех нашей Русской Земли.

И придумай им тяжкую кару,
И надень на них кандалы,
И не дай разыграться пожару,
Нам подброшенного, из-под полы.

Ну, а мне, дай устойчивой смелости,
Верных слов, и желание жить,
Так, чтоб жизнь, сохранить на поверхности,
А не в гроб её уложить.

И кто-то окрикнул,
И он оглянулся,
И он удивился,
И он растворился,
В глазах ее мягких, как облако синих,
Заведомо нежных, заведомо милых.

И он улыбнулся,
И с легким поклоном,
Отдал поцелуям ее откровенья,
И нежно ласкал свои томные взоры,
Едва подавляя бесстыдства волненье,
И тихо, и тихо шепча, у предплечья,
Тянул на себя неуместное платье.
И плыли в пылу голоса и узоры,
И кажется, вот оно быстрое счастье.


Но все мимолетно, едва страсть остыла,
И платье вернулось на прежние формы.
Она ускользнула, за угол колонны,
Он сел в свой вагон, у начала платформы.


Ах, что это было, поверьте не знаю,
Я просто прохожий, мой путь в Никуда,
Я просто бреду, в этот вечер погожий,
Там, где на перронах гудят поезда.

В доме пронзительно тихо,
В доме пронзительно пусто.
Ты не встречаешь вечером и не разбудишь утром.
И не потрешься носом, радостно об колени,
Не позовёшь гулять, в прекраснейшем настроении...


Как фотографии сны,
Как удушение-слёзы,
Нет твоей вечной весны,
Только тоска и морозы.

А над полем тишина,
А над полем вьётся вьюга,
Здесь вчера была война,
И убили Толю друга.
А на поле страшный след,
Разорвавшихся снарядов,
А на поле человек,
И ещё десяток рядом.

И лежат они в снегу,
Ничего уже не надо,
Перекрыли путь врагу,
Смерть для них теперь награда.
Мамкам плакать день и ночь,
Папкам водку пить до дури:
«Лучше б, мы родили дочь,
Дочь, не знала б, дуры-пули».

Я шагнул за их порог,
Счастья, полные карманы,
И сказал, что «Я, есть Бог!
Заживлю убитых раны,
Заберу к себе их в дом,
Окроплю святой водою,
Души вычищу грозою,
Напою их молоком».

Но…, увы…, их не вернуть,
Мы устроены так плохо,
Ты живой, пока живой,
Ну а жизнь, всего лишь кроха.
Жизнь уходит навсегда,
Побросав тела в овраги,
И замёрзшая вода,
Поглотит тепло отваги…

А над полем тишина,
А над полем злится вьюга,
Здесь коварная война,
Погубила Толю друга.
А когда придёт весна,
Зелень ужасы закроет,
И навеки успокоит,
Тех, что приняла земля.

А над полем тишина….

Мы мечтали пожить, ну хоть малую малость,
И хотели любить, но проснулась в нас жалость,
И теперь в сентябре, автоматы и каски,
И пришла к нам война, из придуманной сказки.
И уже нет мечты и уже всё пропало,
И сожгли все мосты, это только начало,
И усердно молись, плачь, бросайся, к иконам,
Только кончилась жизнь, по библейским канонам.

Когда всё на хрен катиться,
Когда глаза закрыты,
Скажите вы мне начестно,
За что страна убита.
Скажите, кто украдкой,
Стоит за занавеской,
И кто играет в прятки,
С народом повсеместно.
Кто руки тянет жадно,
Тряся подвисшим носом,
К твоим просторам Родина,
Не брезгая укором,
Что, «всё нам щи, да валенки?!
Разбитые дороги,
Убогие завалинки,
Измученные боги?!»
А ведь, пожить так хочется,
Поесть икры, да, сладостей,
И хоть немного Радости,
И хоть немного Радостей.

Как-то неуютно стало в доме,
Где, Я-юный, бегал босиком.
В доме стало, как в содоме,
Я-Хозяин, в нём хожу бочком...

Чьи-то по-расплывшиеся лица,
Чем-то по-напудрены носы.
В доме кончилась Любви Водица,
Лишь осталось, острие Косы...

Все покрыто белым цветом,
Неприятным белым цветом,
Ненавистным белым цветом,
До костей..,
До хрипоты...

Носят белые одежды,
Правдолюбцы и невежды,
Не стесняясь,
Как и прежде,
Как знамение войны.

Ожидая Перемены
Жизнь споткнулась, не встает...
В Белокаменные стены
Не стучится,
Не орет...

Мне кажется уже зима,
На всех правах кружит и вьюжит,
И старой церкви купола,
Холодный ветер властно рушит.

Голодный, жалкий, тощий пес,
Вас лижет преданно глазами,
И взгляд его сквозит мольбами
Как-будто кто-то нож занес...

Вам страшно...вечный хлипкий дед,
Беззвучно шлепая губами,
Пытается поднять букет,
Нечаянно оброненный Вами.


Фонарь-бесстыдник влез в окно,
Прозрачной пустотою света,
И так остался до рассвета,
А вам, как видно, все равно...

Когда петь ,
не с кем...
Когда пить,
нечего....
Закройте глаза ,
покрепче,
И усните,
до вечера.
А потом... ,
плачьте...,
Растрачивая ,
силы...
Погружаясь...,
в вечность,
И Холод ...,
могилы...

Здравствуй ,
Андрей,
здравствуй...
Я, Вижу тебе плохо...
...собираешь себя по крохам...
... и что ж ?

Видно, Тебя, навсегда,
полюбила,
одна, Дуреха,
И крепко, так, обнимает,
окутав в свою ложь...

И вот тогда,
... тогда,
уже ничего не надо,
уже ни о чем не думай,
и научись молчать....

Не пиши ,не зови,ни думай...
Уходи !
Ты себе с милым счастье придумай,
и живи...
Тот, кому Ты согреешь ладони,
пусть с тобой,
Убежит от возможной погони,
в город свой.

Дорогие,дорогие ,
милые...
Вы стоите у могилы ,
смирные...
А когда-то мысли, свои,
страшные...
Вы меняли на бумажки,
важные...

...вам казалось,
в мире этом,
только есть,
коварство и монеты...

Девятое, четверг,
Я живу ещё в этом мире,
Но уже приходила смерть,
Погостить в моей старой квартире.

Она шарила в темноте,
Натыкаясь на буквы и строчки,
И давала свой верный совет,
Что писать на помятых листочках.

А потом попросила вина,
Выпив, снова налить попросила,
И сказала, что "всё, мне пора,
на примете есть чудо- могила!"

Буду я «яко барин» лежать,
Средь дубов, утопая в листочках,
И романы свои сочинять,
Ставя в них запятые и точки.

И смотрела игриво в глаза,
Целовала настойчиво в губы,
Полотенцем прикрыв образа,
В шею жадно вонзала мне зубы,

И тащила на дальний погост,
Матерясь, как вокзальная шлюха,
И лопатой мой мерила рост,
От ступней и до краешка уха.

А потом, передумала, вдруг,
Вкруг себя завертелась, вскружилась,
Развернулась на тоненький звук,
И стрелой в пустоту устремилась.

За лесами, за далями- дальняя,
Утопающая в снегах,
Моя Родина, голубая и дивная,
Затерялась в уральских углах.

Сниться сон: в нём подшитые валенки,
Треск поленьев, на кухне, в печи,
И на праздник вкуснейшие пряники,
И с черникою пироги ...

...и я маленький, маленький мальчик,
Убегаю без спроса гулять,
И в окно, мне, грозит мамин пальчик,
А за что, я не в силах понять.

К середине письма, на салфетке,
Незаконченные стихи,
О соседке моей, о Светке,
Шансы жить у неё скупы.
Я больной, как разбитый мячик,
Ранен в бок и распущен шов,
Мальчик-мячик уже не скачет,
Утопая в потоке слов.
Давит лоб и в глазах усталость,
Я не знаю к чему и зачем,
Захватила меня эта малость,
На крыло, вдруг, подняться с колен.
И лететь, как натруженный ветер,
Словно солнце, сверкать в небесах,
И в таинственный, сказочный вечер,
Прятать сон у себя в волосах.
И прилечь на диван, возле печки,
И смотреть, как вскипают угли,
Выпуская из плена колечки,
Дыма белого, простыни.

Птицы прыгают по веткам, прыг, да скок,
Человеки, на скамейках, пьют «компот»,
Опрокинутая урна, два бомжа,
Ковыряются в объедках, чуть дрожа.

Разукрашенные дети, жёлтый лист,
Нарушающий приличия таксист,
И конечно же, из окон, голоса,
И в бумажке, на скамейке, колбаса.

Да, писать сегодня трудно,
А порой, безумно нудно,
Оставляя на бумаге,
Мыслей дружные ватаги,
Где они, резвясь, смеются,
То играют, то дерутся,
То ложатся спать и курят,
Прячутся, друг друга дурят.
Мысли добрые, плохие,
В длинных фразах, небольшие,
Излучающие свет,
А бывает - света нет.
Я за них не отвечаю,
Напишу и забываю,
Пусть они себе живут,
Бродят всюду, там и тут,
Будоражат, оживляют,
На чужой судьбе играют,
Заставляют их понять,
В поддавки, играть, начать.

И они рождаясь скромно,
Зреют очень автономно,
Мысли - значит человек,
Было так, из века в век.
И когда их разбросаешь,
Ты, конечно, понимаешь,
Что тебе уж много лет,
Мысль живёт, волнуя свет,
Ты ж, ложишься в деревяшку,
Наспех застегнув рубашку,
Засыпаешь навсегда,
И несёшься в небеса,
В город, где тебя не знают,
Но приветливо встречают,
И ведут в свой Райский Сад,
А быть может в страшный Ад.
На вопросы отвечаешь,
Дни прошедшие листаешь,
И уже готов вердикт:
«Образ твой, так многолик,
Ты бывал и злым, и честным,
Самым лучшим откровенным,
А сегодня, ты никто –
Маска черная, в пальто».
И садишься ты у храма,
Где бурлит помоев яма,
Ждёшь повторный, Бога, суд,
В общем, ты, ни там, ни тут.
И конечно, не мечтаешь,
И конечно, ты, страдаешь,
И конечно маета,
И конечно, навсегда.

Пишут многие заумно,
Их читать ужасно трудно,
Вместо слова -пустота,
Жижа, грязная вода.

Если кто читал меня,
Видел строчки без вранья,
Без безумной суеты,
Строчки, полные мечты,
В них ничто не отвлекает,
Муза рифмою играет,
Всё понятно, и слова,
Это свыше голоса,
Всевселенского сознанья,
И не требуют признанья,
Не пришёл ещё их век,
Я, поэт - не человек.
А поэтам, как известно,
Суета не интересна,
Им отмерены года,
Переезды, города,
Чаша полная страданий,
Неудач и ожиданий,
И конечно же, конец,
Для потомков образец.
И заслуженная слава,
Пыльность полок, для начала,
Жар вскипевшего костра,
И молитвы у креста.

Вы мой стихи сочли посланьем,
Странным и пустым признаньем?
Вы решили, что я глуп,
Откровенничая тут?
Что ж, смешливо осуждайте,
Напряжённейши мечтайте,
Что я скоро пропаду,
Утонув в своём пруду,
Где дрожит, на водах стойких,
Рог молоденькой луны,
И застенчиво мигают, пирса ровные огни.

Я ж, на беленьком диване,
Стопкой выложу листы, и начну:
«Он пишет даме,
свои письма, как холсты.
Серых красок на основу,
жёлтых красок в облака,
к дубу, привязал корову,
возле церкви, у пруда».

Какие смешные есть дяди, есть тёти,
Они удивлять свою суть не устали,
Их жизнь заигралась в прощальном полёте,
И им всё неймется, им, радости мало.

Они достают свои кислые лица,
И мажут на них жемчуга и кристаллы,
И тут же спешат поскорее напиться,
Считая, что это, придаст блеску баллы.

Во вторник, а может быть в пятницу, опять напишу я тебе,
Что встретил другую красавицу, решил, что оставлю себе.
Она нарисует мне облако, и радуги вычертит круг,
Пока ей другой не понравится, не менее близкий ей друг.
И будет стучать она строчками, тянуться как сотовый мёд,
И в небе кружится листочками, пока для меня не умрёт.
И я, как всегда, это водится, придумаю новый сюжет,
И в нём, снова рифма откроется, родиться, а может и нет.

До первого, до июня, до вечного «Ну, чего?»,
До странностей в полнолуние, до «умер он, ну и что»,
До выцветшей акварели,
Выброшенной в кусты,
До жгучего жара в теле,
Когда все слова пусты.
Прощай, ничего не надо,
Мне сердце окутал страх,
Прощай, лучезарная, Лада,
Живи себе на Горах.
В хрустальном, как облако доме,
Куда не ведут мосты,
Живи, моя дивная, Лада,
Среди голубой красоты.

Жизнь- не сказка и не праздник,
Жизнь- коварство и обман,
В ней борьбы бушуют страсти,
Разных наций, разных стран.

Пёстрофразные атаки,
Возбуждают и родят,
Кровожадные Сиртаки,
Оловянно-злобный взгляд.

По наезженной дороге,
На раскатанных санях,
Мчимся в страхе и тревоге,
И надуманных мечтах.

Жизнь не сказка и не праздник,
Не красива, не проста.
Жизнь обманчивый охальник,
Вновь распятого Христа.

Свет -
это не солнце,
не луна...
Свет-
это когда тьма,
отступает...
и страна,
оживает.
Свет -
это Ты,
приходишь из юности
Свет-
это мечта,
смотрит в глаза юности.

...а когда Ты умер
Последнее,
что Тебя коснется мило
-Свет...
А потом навсегда-
могила...

Каждый вечер,каждый вечер,
Боль берет меня за плечи,
Тянет к вспыхнувшей печи,
Запалить фитиль свечи...
Напевая грустный танец,
Душу щиплет до слезы...
... и ложиться томный глянец,
На бумажные лады...

Когда петь ,
не с кем...
Когда пить,
нечего....
Закройте глаза ,
покрепче,
И усните,
до вечера.
А потом... ,
плачьте...,
Растрачивая ,
силы...
Погружаясь...,
в вечность,
И Холод ...,
могилы...

Я помню, только лишь, глаза,
Глаза - Улыбку, Счастье, Горе...
В них след оставила слеза,
Покинув Голубое Море...

Усталая кружит листва,
В моей душе, в моём сознанье...
Как осторожное признанье,
На ней начертаны слова:
Слова любви и ожиданья,
И расставания, слова.

Птицы прыгают по веткам, прыг, да скок,
Человеки, на скамейках, пьют «компот»,
Опрокинутая урна, два бомжа,
Ковыряются в объедках, чуть дрожа.

Разукрашенные дети, жёлтый лист,
Нарушающий приличия таксист,
И конечно же, из окон, голоса,
И в бумажке, на скамейке, колбаса.

Стул опрокинут, разбитое блюдце,
Мужчина и женщина громко смеются,
Визжит за углом, тормозя, грузовик,
Капризный лимон, на окне, вдруг поник.

Скрипит за стеной, под соседом, диван,
Он там не один и конечно же пьян,
Вот в окна, как солнца, мелькнули глаза,
А может быть это, сверкнула гроза.

И я за столом, я пишу свой роман,
В нём лентой река, тишина и обман,
И чья-то судьба по годам, как кисель,
И странная фраза: «от сель, и до сель»…

…дорога, убогие, жалкие дни,
И мутно мигают за лесом огни.


Вот я представляю, как в ниточках сна,
Несётся по полю льняная волна,
Как пчёлка, в меду, мысль, завязла в строке,
Движенья обмякли в упрямой руке.

Герой мой устал, ему жизнь не понять,
Он мягко присел голышом на кровать,
И твердо решил, что сегодня уйдёт,
И тело его, уж никто не найдёт…

…его бездыханное тело в тиши...
Но кто-то толкнул меня в локоть: "Пиши!

Не дай умереть, слишком ранняя смерть,
он полон любви и ему ещё петь,
блистать, опрокинув восторженный зал,
и мчатся в Бразилию на карнавал.

…нещадно ласкать юных дев наготу,
И глупо искать на картинах мечту.»


Я слишком устал и запутал сюжет,
И в этом виновен скрипучий сосед,
Он каждую ночь разорвав тишину,
Заводит постельную песню свою.

…испорчен роман — просто ворох листов,
Покрытых бронёй разукрашенных слов.

*****
Я вычистил стол, положил два листа,
И снова пишу сотню строчек из ста,
В них новый герой развивает сюжет,
Но снова тревожит за стенкой сосед.

И стул покатился, и в дребезги блюдце,
Мужчина и женщина странно смеются,
И, кажется, взвизгнул опять грузовик,
Капризный лимон ещё ниже поник.

…я старый писака и древний поэт,
Я книгу пишу и конца письму нет.

Схорони меня, как птицу,
Как цветочек луговой,
Как родимую землицу,
Как божественный покой,
Как воздушный одуванчик,
Как натруженный ручей,
Как последний, солнца, лучик,
Истину, средь, палачей.
Схорони, меня, и вспомни,
Когда кончится война,
Обязательно, напомни,
Что другая уж страна,
Что живут другие люди,
В этих людях, мирный свет,
Все друзья, а может други,
И вражды в помине нет.
Схорони, не в силах больше,
Этим воздухом дышать,
Схорони, так будет проще,
В этой жизни умирать.

Я бываю слишком красив,
Я бываю слишком груб,
Иногда, слишком жив,
И не слышен, на кончиках губ.

А бывает в небо глаза,
И полна голова голосов,
И морозцем катит слеза,
От звенящих убийственных слов.

А когда приходит тоска,
Я ложусь на старый диван,
И читаю свой первый роман,
В нём есть только, эта, строка:

«Да, святится имя твоё,
Да, исполнятся, мысли твои,
Да, восторженно, счастье твоё,
Да прими в себя, силы земли!»

В тот же миг приходит старик,
И садится на старенький стул,
И тихонько: «ты обманул,
Был удачлив и вот уж поник.
Ты не пишешь больше стихов,
Голос твой давно не звучит,
Ты закован в оковы оков,
И душа, твоя, давно, уже, спит.
И пускай, ты очень красив,
И бываешь убийственно груб,
Слишком весел и искренне жив,
И восторжен, на кончиках губ.»

И уходит, и я вижу сны,
В этих снах за тысячу лет,
Запакованы в ящики дни,
И сквозь щели, волнующий свет.

В этих днях, я, ужасно красив,
Почему-то надменен и груд груб,
И восторжен на кончиках губ,
И немножечко, кажется, жив.

Больница такое дело, поймите меня,
Четвёртое- тоже пятое, только вчера,
Ты никому не нужен, кроме своих,
Здесь превращается в кашель,
Каждый твой чих.
Грязные туалеты, в бутылках вода,
Стоишь у окна и ловишь,
Дыхание города.
Здесь навсегда исчезают, былые мечты,
Врачи, день за днём, разрушают, надежды мосты,
А слёзы обычное дело- вселенский плач,
Не знаешь, когда миг наступит, придёт палач.