Стул опрокинут, разбитое блюдце,
Мужчина и женщина громко смеются,
Визжит за углом, тормозя, грузовик,
Капризный лимон, на окне, вдруг поник.

Скрипит за стеной, под соседом, диван,
Он там не один и конечно же пьян,
Вот в окна, как солнца, мелькнули глаза,
А может быть это, сверкнула гроза.

И я за столом, я пишу свой роман,
В нём лентой река, тишина и обман,
И чья-то судьба по годам, как кисель,
И странная фраза: «от сель, и до сель»…

…дорога, убогие, жалкие дни,
И мутно мигают за лесом огни.


Вот я представляю, как в ниточках сна,
Несётся по полю льняная волна,
Как пчёлка, в меду, мысль, завязла в строке,
Движенья обмякли в упрямой руке.

Герой мой устал, ему жизнь не понять,
Он мягко присел голышом на кровать,
И твердо решил, что сегодня уйдёт,
И тело его, уж никто не найдёт…

…его бездыханное тело в тиши...
Но кто-то толкнул меня в локоть: "Пиши!

Не дай умереть, слишком ранняя смерть,
он полон любви и ему ещё петь,
блистать, опрокинув восторженный зал,
и мчатся в Бразилию на карнавал.

…нещадно ласкать юных дев наготу,
И глупо искать на картинах мечту.»


Я слишком устал и запутал сюжет,
И в этом виновен скрипучий сосед,
Он каждую ночь разорвав тишину,
Заводит постельную песню свою.

…испорчен роман — просто ворох листов,
Покрытых бронёй разукрашенных слов.

*****
Я вычистил стол, положил два листа,
И снова пишу сотню строчек из ста,
В них новый герой развивает сюжет,
Но снова тревожит за стенкой сосед.

И стул покатился, и в дребезги блюдце,
Мужчина и женщина странно смеются,
И, кажется, взвизгнул опять грузовик,
Капризный лимон ещё ниже поник.

…я старый писака и древний поэт,
Я книгу пишу и конца письму нет.

Схорони меня, как птицу,
Как цветочек луговой,
Как родимую землицу,
Как божественный покой,
Как воздушный одуванчик,
Как натруженный ручей,
Как последний, солнца, лучик,
Истину, средь, палачей.
Схорони, меня, и вспомни,
Когда кончится война,
Обязательно, напомни,
Что другая уж страна,
Что живут другие люди,
В этих людях, мирный свет,
Все друзья, а может други,
И вражды в помине нет.
Схорони, не в силах больше,
Этим воздухом дышать,
Схорони, так будет проще,
В этой жизни умирать.

Я бываю слишком красив,
Я бываю слишком груб,
Иногда, слишком жив,
И не слышен, на кончиках губ.

А бывает в небо глаза,
И полна голова голосов,
И морозцем катит слеза,
От звенящих убийственных слов.

А когда приходит тоска,
Я ложусь на старый диван,
И читаю свой первый роман,
В нём есть только, эта, строка:

«Да, святится имя твоё,
Да, исполнятся, мысли твои,
Да, восторженно, счастье твоё,
Да прими в себя, силы земли!»

В тот же миг приходит старик,
И садится на старенький стул,
И тихонько: «ты обманул,
Был удачлив и вот уж поник.
Ты не пишешь больше стихов,
Голос твой давно не звучит,
Ты закован в оковы оков,
И душа, твоя, давно, уже, спит.
И пускай, ты очень красив,
И бываешь убийственно груб,
Слишком весел и искренне жив,
И восторжен, на кончиках губ.»

И уходит, и я вижу сны,
В этих снах за тысячу лет,
Запакованы в ящики дни,
И сквозь щели, волнующий свет.

В этих днях, я, ужасно красив,
Почему-то надменен и груд груб,
И восторжен на кончиках губ,
И немножечко, кажется, жив.

Больница такое дело, поймите меня,
Четвёртое- тоже пятое, только вчера,
Ты никому не нужен, кроме своих,
Здесь превращается в кашель,
Каждый твой чих.
Грязные туалеты, в бутылках вода,
Стоишь у окна и ловишь,
Дыхание города.
Здесь навсегда исчезают, былые мечты,
Врачи, день за днём, разрушают, надежды мосты,
А слёзы обычное дело- вселенский плач,
Не знаешь, когда миг наступит, придёт палач.

Обесточены, лишены переписки,
Со всех сторон враньё и отписки,
Повсюду, страшные запреты,
Последний, свежий -«Нельзя есть котлеты!».
Но есть, один незаметный, мой чих,
Пишу стихи и посылаю всех их,
Придумал себе другой мир.
Живу в нём и зачитаЮ до дыр.

Складки платья, кругом линии,
Прочертили нежно грудь,
А глаза большие, синие-
Вдруг, решили обмануть!

А там, за окном, на улице, не так уж всё в порядке,
Дождик стучит по крыше, мягкой своею лапкой,
Дождик стекает струйкой, задумчиво по стеклу,
И кажется, что сегодня, я попросту не усну,
Приснятся зима и лето и тут же, раз, и гроза,
И тонкой полоской света, скользнёт шепоток: «Весна?!».

Да, как же всё было просто, когда только начал жить,
И мама мои вопросы, улыбкой могла решить,
И сапоги большие, сосновый, красивейший лес,
Собака соседская, Соболь и Костик - балбес,
Загадочных девочек стайки, нестройные голоса,
Старух предподъездные байки и воробьёв суета.

Что такое Москва? Ну, Москва — это радость!
Пестрота, гул метро и приезжие- гадость,
Громкий смех, суета, хитрый дворник, таджик,
И устало бредущий, в безвестность старик.

Миф о том, что, здесь все, как один, процветают,
Музыканты на улицах, плохо играют,
Каждый третий имеет свой новенький джип,
И на каждом канале, Киркорова клип.

Есть Ильинка, пруды, бесконечные пробки,
Вдоль дорог фонари, провода как верёвки,
Есть Царицыно, площади, Старый Арбат,
Но последнее время, Москве, я не рад.

Жизнь идёт на показ, люди лгут откровенно,
Лучше всех, дальше всех, в общем всё, обалденно.
Больше нет, для меня, распрекрасной Москвы,
Растворилась, Москва, в сладких слюнях "Халвы".

Воздух пахнет не так, и дома, как уроды,
В них не видно изыска и прежней породы,
Блеск, сиянье, но всмотришься- грязь,
И повсюду, чиновники - липкая мразь.

Здесь расставлены ровно аллеями лавки,
К ним бомжи присосались, как к телу пиявки,
И совсем не уютно, и некогда спать,
И у дам, беговая упругая стать.

Перевернуто всё, не поймёшь, кто хороший,
И, конечно же враг, каждый встречный прохожий,
Неба нет синевы, в мутных патинах свет,
И любимое слово, конечно же, «нет».

Здесь тебя не поймут, да и слушать не будут,
Только шаг за порог- моментально забудут,
И никто не подаст, когда трудно, руки,
И никто не похвалит поэта строки.

Каждый сам за себя, как бульдоги на глотку,
Пьют и хвалят, друг другу, фальшивую водку,
Разминая до ора свои голоса,
И при этом пустые таращат глаза.

Но я помню, Москву, помню, хочется верить,
Каждый мог в той Москве, счастье с верхом отмерить,
Можно было бродить босиком до утра,
И кричать, под салют, бесконечно «Ура!».

И прийти в старый ГУМ, и купить там кроссовки,
Не по дикой цене, а по сносной, у Вовки,
И в гостинице простенькой, есть колбасу,
И нечаянно встретить, гадюку в лесу.

Нет Москва, уж не та, и за внешним весельем,
Напрягает своим потайным откровеньем,
Сколько в ней коренных москвичей?
Уж конечно же меньше, чем пришлых врачей.

Но Москву я люблю, и любить буду вечно,
Даже если она будет трижды беспечна,
Даже если, и вовсе, не нравлюсь я ей,
А мой лучший знакомый, окажется гей.

Я её буду гладить по милой головке,
И её обнимать, даже если неловко,
В её парках помпезных неспешно гулять,
И стихи на обрывках листочков писать.

Да Москва хороша, видно сразу -порода,
Как и прежде, стройна, древнекняжьева рода,
И не мне бесконечно её осуждать,
И, конечно, не мне, без конца прославлять.

Пусть она, так живёт, и роскошно, и вечно,
Величава, красива и так же, беспечно.

Москва, утро, май, третий день, сущий ад,
Я смотрю на проснувшийся Старый Арбат,
Где старуха голосом Аллы Демидовой,
Читает Ахматову постаревшему Видову.
В стороне от неё, неуёмный трюкач,
Своё тело ломает, как жуткий палач,
Где театр, там конечно же, песни и гам,
И болтливая толча, восторженных дам.
Стая псов пронеслась и исчезла в толпе,
И убогий, с протянутой шапкой в руке.
Светлый дом, где жил Пушкин и там же творил,
Доедал не спеша, свой невкусный гарнир.
Неприметная арка, художник босой,
Клёна лист пролетевший, мужик с колбасой,
Непрерывно ревущий, накрученный байк,
И пропившийся в доску, доверчивый Майк.
Проскользнувшие между домов облака,
На окне, что на против, рисунок кота.
И в витрине ломбарда, монетная горсть,
И торчащий в стене, старый кованый гвоздь.
Фонарей, не потухших скупые огни,
И веков, отшумевших великие дни.
Что сказать, у Арбата, есть день и есть ночь,
Есть, конечно, жена, и конечно же, дочь,
Слуги, челядь, и есть, тишина,
И конечно же, есть, непростая страна.

Мой Арбат в глубине, где нет шумной толпы,
Где неспешные улицы старью кривы,
Где деревья торчат из земли невпопад,
И сидят старики, на скамейках, и спят.
Мой Арбат, не начищен, застенчив и прост,
Мой Арбат, соблюдает законы и пост,
Я в него погружен, здесь рождаю стихи,
Здесь ему посвящаю изыски строки.
Мой Арбат — это то, что сокрыто от глаз,
Мой Арбат, был и будет, стоять и без нас.

В городке Росистом, что у Дальней Дали,
Поселился Густав с милыми друзьями,
В доме всё ухожено, никогда не грустно,
Есть всегда картошка зелень и капуста.

Вот однажды Густав приглашает Машу,
На пирог воздушный и на миску каши,
Но соседка Маша очень громко плачет,
Уронила Маша в речку красный мячик.

Утешает Густав: «Ты не плач-ка, Маша,
что такое мячик, если в доме каша,
есть в той каше ягоды спелой земляники,
и разлит по чашечкам чай из ежевики».

И сказала, Маша: «Густав мой любимый,
мне бы красный мячик, очень он красивый,
а потом все вместе, с милыми друзьями,
поедим мы кашу, с чаем, с пирогами».

-Как прекрасна Маша! - вслух промолвил Густав, -
будет с ней нам весело, будет с ней не грустно,
что ж, пойдём вдоль берега ленточки-реки,
и найдём тот мячик, там, где камыши.
Будет наша Маша мячиком играть,
и не будет Маша плакать и рыдать».

Ведь совсем не трудно девочку понять,
Красный мячик – это, прыгать и скакать.

Страшный мир без добра и улыбок,
Без простого и милого «Жить!»,
Мы наделали много ошибок,
И теперь негодуем, как быть.

Вместо лиры, в руках, автоматы,
Вместо песен любви, страшный крик,
Аты-баты, уходят солдаты,
Аты- баты, пожив всего миг.

И ложатся в сырые могилы,
Сыновья, вместо старых отцов,
В них убийцы наделали дыры,
Под оркестры заморских спецов.

И ракеты, ракеты, ракеты,
Разрывают на части сердца,
Но домой ещё мчатся приветы:
«Я живой, всё нормально… пока!».

«Всё нормально… пока», слишком страшно,
Это слово «пока» словно смерть,
Затаилась и всем так понятно,
Как легко на войне умереть.

Всем понятно, лишь ум и везенье,
И бесстрашное сердце бойца,
Даст возможность зажечь вдохновенье,
И пройти страшный путь до конца.

И вернуться живым, и здоровым,
Затопить в доме русскую печь,
И укутавшись пледом пуховым,
На диване у мамы прилечь.

И чтоб сны, только счастье и солнце,
Речка Чёрная, под берега,
И раскрытое настежь оконце,
И повисшая радуг дуга.

И глаза белокурых красоток,
Шёлк растрепанных волос,
И ненужность шуршащих колготок,
И собачий, в лицо, мокрый нос.