Маленькие люди

У Валентины Палны был простой режим:
утро начиналось в понедельник.
В её часах с кукушкой сломан механизм,
в углу пылился старый грязный веник.

В раковине с ужина гора,
в мусором ведре развилась плесень.
У Валентины Павловны всегда
крутится набор советских песен.
В плесени особый организм
постигает тайны мироздания,
Утро наступило на карниз
этого несчастного создания.

Понедельник тянется как мёд,
Валентина надевает шапку.
У неё особенный курорт:
надо вклиниться в ряды обычных бабок.
Надо навестить информбюро,
игнорируя движение планеты,
И пускай весь мир уже давно
раз так -дцать как обратился пеплом,

Пусть отстроен он по образцу,
сохранённому когда-то в Мавзолее,
Валентина едет за версту
разузнать, как что на самом деле.

Клетчатая сумка за спиной,
взгляд суров,
платочек отутюжен.
Она ведёт победоносный бой -
боец запаса, что всегда на службе.
Она следит, чтоб солнышко взошло
и чтоб дожди в лесах тушили пламя.
И если выйдет дюже хорошо,
она присмотрит и за всеми нами.

Ведь Пална эта - свой же человек -
росла под тем же небом, где когда-то
Марс изучали целый долгий век
из третьей школы умные ребята.

Она сама из тех же деревень,
где марсоходы строили натужно.
Когда во вторник начинался день -
она ведь знала, как что было нужно.

Она искала списки, чертежи.
Всё прятала в тряпичную котомку,
Чтобы чужие люди не нашли
способов решить головоломку.

В четверг, когда в свои права вступал закат,
ВальПална ехала домой в шестом трамвае,
Крутила в голове секреты карт,
которые мы так и не узнали.

К субботе ночь бродила по двору,
ВальПална закрывала свои окна,
На буржуйке грела старую еду,
а темнота струилась долго-долго.

В понедельник утро занялось,
в мусором ведре дремала плесень.
Странное такое существо
всё пыталось хоть чего-то весить.

Если так подумать самому -
разве вам от этого не весело?
Мы так смеялись - сей сюжет - абсурд,
Но вдруг и наш мир -
просто чья-то плесень?

26.01.25

По праву автора исправил строчку во второй главе -
Мне к сердцу не ложится смерть героя!
Ведь это будет не большое горе,
Коль Дама N не даст ему висеть в петле.

Дама N - молодая (почти) старушка,
С хромой кошкой бродит в час Икс по парку.
Просыпается в восемь, сыплет в чайник заварку -
В девять (примерно) её навестит подружка.

Дама N побредёт через парк чуть позже,
Кошка будет тянуть поводок на запад,
Небо будет дождями плевать им в завтрак...
Такова эта жизнь у героев - Куда уж проще?

Честно сказать, Дама N - героиня седьмого плана.
Говоря ОЧЕНЬ честно - посвятил я ей только строчку.
Говорил, что она в этом парке встречала дочку,
А дочурка её - знатная ныне дама:

Она бросила Борьку и вышла тогда за графа,
Родила ему сына, и стала вдовой поспешно.
Признаю, сюжет мой весьма потешен,
Но Борька, увы, не слечил сердечные раны.

Борька - очень простой. Заводчанин и парень-кремень,
Мог сколотить в одиночку избу до кучи.
В двух словах этот Борька, ну, самый лучший.
Волю дай - возведёт и в пустыне Кремль.

Но разбитое сердце его нагоняет драму.
Потянулся, дурак, к табуретке, с петлёй на шее.
Сделать последний шаг, понимаешь, всегда сложнее,
Потому я решил привести к нему эту Даму.

Дама N, конечно, (не)множко старше,
Седина так логично скрыта огромной шляпой...
Ночь наступала на парк тот огромной лапой,
Борьке было уже это всё неважно.

Шаг до пропасти, метр до поворота.
Даму N привела к табуретке её же кошка...
Сцена выглядит так, словно я там приврал немножко,
Но вы сами поймите, такова уж творца природа.

Борька этот - герой одной строчки, и то ведь мельком.
В самом деле, на этих двоих - полтора абзаца.
Но с такими как он - всегда тяжело прощаться -
Остаются на сердце набросками акварели.

Вся история в трёх томах - о других героях.
Я бы даже не вспомнил про Борьку, не будь он важен!
Дама N хотела ж пожить на пляже?
Так что я их и свёл! Чтобы старость прошла в покое.

Я найду оправданий тыщу, поверь на слово.
Кто-то незначимый вдруг обретает смысл.
И вот, его жизненный путь, что давно расписан,
Автор меняет
Сквозь сюжетные дыры снова.

20.09.25

Товарищ Борисов сегодня нахмурен, суров и чуток молчалив.
Считает минуты, вагоны и полки, орехи и вёдра слив.

На перронах снаружи торгуют мечтами, и снами почти вразвес.
Товарищ Борисов считает купюры,
Несёт их торговцу Чудес,

Ему выдают два пакета печенья, изюма почти полкило,
Товарищ Борисов кивает угрюмо, ему, стало быть, всё равно.

Он едет так долго, как будто бы вечность, под скрип железных колёс.
Попутчики всё сменяют друг друга, смеются, порою, до слёз.

Делятся с ним и счастьем, и горем, чтобы с собою увёз.
Он насыпает им к чаю печенья, жменьку изюму суёт.

Товарищ Борисов давно не был дома, как-будто взял жизнь под залог.
Поезд стучит под ногами ворчливо на перепутье дорог.

Товарищ Борисов едет куда-то, спит по ночам как сурок.
На пятке табличка "разбудите тогда-то", взгляд утром обычно суров.

Проводник ходит мимо, будит у станций, Борисов спешит на перрон,
Будто он на этих закупках не меньше, чем местный барон.

Купить пару счастьев и пшенично-спокойных к месту сказанных слов.
Товарищ Борисов прячет в карманах бутылочки разных снов.

Садится к окну в плацкартном вагоне,
Тоска ему тут помеха ли?
Закидывай вещи под соседнюю полку,
Доставай свой билет,
И поехали!

10.11.24

На свете жил Никто.
Короче, вот вам сказка:
Никто - усатый дядька
В дырявых башмаках.
В пальто его карманы,
Подкладка вся в заплатках...
Никто - печальный дядька,
Живущий, ну... вот так.

Простой и незначительный,
Обычный, как копеечка,
И маленький настолько,
Что трудно увидать.
Как будто мастер кисточкой
Случайно ляпнул точечку
На полотно огромное
Вселенной, что мчит вдаль.

Ветра сдувают с глобуса
Песчинки мироздания,
Никто чихает, кашляет,
Сопливит за версту.
Но борется с судьбою
То странное создание -
Никто же в поликлинике
Ждёт очередь к врачу.

Этот дядька странненький
Настолько незначительный:
Он даже в мира вышивке
Ни разу не фрагмент.
Он даже и не ниточка -
Стяжок один мучительный,
Сделанный неправильно
Назад так много лет.

Ни целей нет, ни выгоды,
Ни планов на грядущее.
Живёт Никто обычненький,
Ну, так уж повелось.
С мыслями о низменном,
С надеждой на всё лучшее
В Великом театре жизни он -
Незаметный гость.

В огромном мире этом,
Где люди сплошь Великие,
Где весь удел для слабых -
Забота, дружба, ласка...
Где жители со смыслами,
Но как один - безликие,
Жил-был Никто обычненький.
Такая вышла сказка.

20.09.25

Василий - мужик обычный, каких в каждом доме - тьма.
Не склеивалось на личном, ну то ж не его вина.
.
Рукастый, (не)много пьющий, улыбчивый и простой -
Василий почти был лучший в армии рядовой.
Он скажет об этом лично, если его спросить!
Василий умеет в песни и знает как надо жить.
.
Вечером на скамейке смеётся беззубым ртом,
Утром спит у подъезда, прикинувшийся сурком.
.
Василия тут не любят, обычный, скажи же, бомж.
Но он рисовал мне горы, искал по дворам крепёж -
Сломался тогда мой вЕ́лик, и тормоз едва держал.
Василий тогда жил скромно и дом ему был - подвал.
.
Его не любили, что тут... Обычный дворняга ж был.
Но он мне делал снежинки и Пушкина так любил...
Читал наизусть чтоб дали на водочку сто рублей.
Никто и не помнит даже жены его и детей...
.
Что мне сказать о Ваське? Пропал со двора весной.
Теперь в тишине под вечер грустно идти домой.
Смеха его здесь стало слишком уж не хватать.
В кармане соточка смялась - некому ж стало дать.
.
Василий куда-то делся, скрипит во дворе качель...
Жизнь продолжает литься как по весне капель...

Надеюсь, живой и бодрый,
Счастливый и весь седой...
Надеюсь,
Его нашёлся
Заветный маршрут домой.

05.11.25

Он не был архитектором.
Ну, как бы объяснить..?
Он и чертил паршиво, и не дружил с гуашью.
Считал вообще с трудом, что тоже крайне важно,
И кисточки от красок сильно ленился мыть.

Прикованный к постели, он не считал минуты,
Ни часу не жил в долг - платил всегда сполна.
Он не был архитектором, но в дни хворной простуды
Он рисовал скворечник, что видел из окна.

Припоминая смутно улицы и парки,
Домишки городка и зимний вид с моста,
Трясущиеся руки вычерчивали балки,
Опоры и рельефы, дороги, небеса...

Он не был архитектором, но город на полотнах
Грязными мазками ложился как влитой.
Он рос, как Петербург, проросший на болотах,
Дарящий сердцу старца радость и покой.

Кривые рамы окон глядели с изумлением
На серые деревья и синенький газон.
Старик их вырисовывал с таким же упоением,
С каким вот этот город пророс когда-то в нём.

Ему жить оставалось едва до крайней точки,
Ему почти готовы гранитные цветы...

Но город за окном до миллиметра точен.
Не оставлял, ты знаешь, зазоров для беды.

24.11.25