Сошёл с крыльца, оставив духоту,
Где цифр рой и клавиш перестук.
Вдыхаю май, его пресноту,
Освободившись от дневных наук.

Хабаровск нежит падусовой почкой,
Амур вдали закатом обагрён.
И тяжесть дня - всего лишь оболочка,
Внутри - итог, которым окрылён.

Я знаю, для чего плечо устало,
Зачем шаги считаю по пути.
В тиши квартиры светлое начало
Мне тихо шепчет: ты не зря, входи.

В майский день, когда ты родилась,
Зацвела за окном бузина.
Словно песня, в душе заплелась
Та, которой ты стала - одна.

Пусть прольются дождями года,
Не погаснет в груди уголёк.
Я с тобою, родная, всегда,
Как с тобою всю жизнь быть бы смог.

Будь же светел твой день, моя Ира,
Как роса на лугах в сенокос.
Я с тобой - и не надо мне мира,
Только б ветер тебя не унёс.

Заждался я тебя до хрипоты,
До звона в сердце, тонкого, как лёд.
Мы вместе намечали те мосты,
Где каждый свою веточку кладёт.

Да только ты не вышла на крыльцо,
И вечер стал колючим и пустым.
Досада обжигает мне лицо:
«Мы договаривались!.. Дым. Как дым».

Но гнев осёкся, сник у самых губ,
Лишь горечью растаял на корню.
Ведь я и сам был так же тебе груб,
И сам не сдерживал, о чём теперь звоню.

Моя вина - осенняя листва,
Лежит у ног, шуршит: «Не упрекай».
И я молчу. А в сердце - трын-трава
И синий, безнадёжный небосвод.

Люблю тебя. Печаль моя светла,
Хоть больно мне, как раненой ветле.
Ты где-то есть. Ты, верно, не лгала.
Просто мы оба тонем в этой мгле.

Мой позвоночник - ломкая спираль,
Ввинченная в продавленный матрас.
Здесь каждый вдох - украденная даль,
Которой не делюсь я напоказ.
Мокрота душит липкой тишиной,
Горячка лепит из костей музей.
И рвотный спазм, как друг глухонемой,
Сгибает над фаянсом всё сильней.

Я пережил агонию глотка,
Где даже слюни - серная кислота.
Ты говорила тихо: «Я пока...»
Но я не понял, та ли это та,
Которая должна держать ладонь,
Когда по венам разливается стекло?
Я сам - глухой, незрячий посторонь,
Мне просто в этой боли повезло
Остаться в одиночестве тупого божества,
Раздавленного собственным крестом.
Не нужно злого слова, торжества -
Я сам свой дом разрушил, став скотом,
Лежащим в стойле собственной вины,
Где вместо сена - прелая труха.
И все звонки твои предрешены,
И все упреки - только чепуха.

Ведь это я тот мертвый монолит,
Который не согреть и не поднять.
Болезнь не лечит. И не инвалид.
Болезнь умеет только убивать
Всё то живое, что цвело вовне,
Что я топил в химической моче.
Я виноват. Молчи. И в тишине
Позволь истлеть мне в этом страшном сне.

Она глядит — во льдах зрачков ни зги,
Там вещи любят вес и хлебный запах.
Ей нужен мужик твёрже, чем шаги
По мёрзлому крыльцу в сосновых лапах.
А я — щенок, не ведавший оглобель,
Подвёл не раз, ронял слова в золу.
И сердце в ней звенит тугою дробью:
«Такой ли нужен ветру и теплу?»

Она — земля, замешанная круто,
С ладонью, знавшей косы и серпа.
И вся моя словесная валюта
Пред ней — как мякиш белого хлеба.
Но я учусь — в руках гвоздь и рубанок,
Я в стену бью любви своей гвоздьё.
Пускай пока я мелок, словно банок,
Но прорасту сквозь всякое сырьё.

А впереди — туманная дорога,
Где сопки спят, окутавшись во мхи,
И океан у каменного рога
Вздыхает тяжко, словно от сохи.
Там лиственниц редеет строй усталый,
Там ветер гонит туч сырых отару,
Там дышит глубь горячею золой,
И край земли сошёлся с тишиной.

Туда мы двинем, бросив двориков тесноту,
Где я боюсь — до дрожи, до нутра, —
Что не смогу согреть твою красоту
Средь вечной мерзлоты и серебра.
Я опыта не скопил, только нежность,
Растраченную в прежней суете,
И страшно мне: а хватит ли прилежности
Укрыть тебя на той святой черте?

Но ты не бойся — это всё во мне,
Внутри гудит сомнений злая клеть.
Я научусь держать огонь в золе
И дом поставлю, чтоб дышалось нами.
Пойму, как пахнет правильно жилище,
Как клин вогнать в сырой ещё венец,
И стану тем, кто правдою насыщен,
Кто вышел к свету — вышел наконец.

Ты слушаешь, и теплится усмешка
В углах суровых губ, как талый снег.
«Учить тебя — дотошная тележка»,
Но в голосе — сочувственный напев.
Я знаю: ты не веришь в чудеса,
Твой Бог — работа, выдох после дел.
Но я пройду сквозь эти полчаса
И стану тем, кто сердцем уцелел.

А там, где кедры в карауле стынут,
Где тундра стелет мох под небосвод,
Я обниму тебя — и холод сгинет,
И время вспять уже не повернёт.
Сквозь синий дым, над снеговою пылью,
Ты выдохнешь, припав к плечу щекой:
«Гляди-ка, обманул ли? Не остыл ли?»
А я скажу: «Я стал самим собой».

И первый луч над сопкой заиграет,
Пройдясь по листьям, как смычок.
Так начинаюсь я — уже из рая,
Из женских рук, принявших обручок.
Тот край суровый примет нас без злобы,
И я пойму в спасительном дыму,
Что даже страх мой, мелкий и глубокий,
Был нужен — чтобы вырасти в любовь.

Просыпаться в субботу - и сразу на круг,
Где перрон пахнет кофе и тенью.
Я ловлю этот ритм, этот ласковый стук,
Как глоток просветленья.

Мне не нужен билет до счастливых сторон,
Я по стрелкам магнитным петляю.
Полустанок, туман, запылённый вагон -
Ничего роднее не знаю.

Не искал, не дарил, не сберёг, не сносил,
только ветер в ушах да похмелье.
Я любовь, как щенка, за порог выносил,
а теперь — завываю с неделю.
Но взялся, но пошёл, закусил удила,
заступом в ледяную мякоть.
Чтоб она, словно яблоня, вдруг зацвела
и не смела заплакать.
Каждый сук обрубаю — поди, догорай,
каждый гвоздь забиваю по шляпку.
Я тебе не словцо — золотой каравай
положу на сосновую лавку.
И взойдёт над трубой, над золой, надо мной
та звезда, что даётся за муки.
Я тебя, дорогая, мозольной рукой
подниму над землёй — на поруки.

Снова думка томит у окна,
Месяц в лужу упал пятаком.
Жизнь моя, ты зачем отдана
Ветру, пляшущему босиком?

Я ль не бился душой о порог?
Я ли мало рассыпал тепла?
Только смотрит на мокрый лужок
Одинокая тень от ствола.

Словно лист, я гоним и несмел,
Сам с собою в глухом кулаке.
Видно, делать я что-то хотел,
Да забыл я уж вовсе о том.

Заметает следы ковылем,
И не вспомнить - пастух или тать.
Только знаю: горит под углем
То, что в песне успел зашептать.

Ты глядишь — и вечер делается слаще,
Будто в чай подбросил кто-то майский мёд.
Я, признаться, не герой, а просто чаще
Пропадаю там, где твой смешливый рот.

Ты с характером — на ощупь, как крапива,
Не подпустишь к сердцу с первого звонка.
Но и в этом есть особенное диво,
Как в вине, где терпкость верная тонка.

И пускай твоя собачка, вредный гномик,
На меня ворчит, как маленький надзор,
Я и ей готов купить костлявый домик,
Лишь бы слышать твой насмешливый укор.

Так и знай: люблю. С улыбкой, не картинно.
Со всем лаем, недоверьем и игрой.
Мне и счастье, видно, выдали по чину:
Быть допущенным к тебе — и к ней порой.

Прости, что снова я тебя обидел,
Что глупым делом ранил невзначай.
Во мне надежда - тоненькая нить,
Дрожит на ветре, шепчет: не теряй.

Пройдут дожди, развеются туманы,
И, может, свет пробьётся сквозь листву.
Прости за то, что был я так несдержан,
За то, что верю в нас, но не живу.

Я буду жить, ступая по росе,
Храня в груди тот слабый, тихий свет.
Пускай ветра шумят на полосе,
Я не сверну - мне впереди рассвет.

Берёзы шепчут в сумраке ночном,
А я брожу, как ветер по меже.
Эх, я придурок, в этом грех одном -
Что растерял всё лучшее в душе.

Пройдут года, завеет снег поля,
А я всё жду, чего уж и не ждать.
Эх, я придурок, горькая моя,
Что научился только всё терять.