Сотри и выбрось все рисунки в поле:
Где веет прах субличностей на воле,
Там легитимность из цветов напрасно,
И муки совести укоренились вглубь негласно.

Молчанье душит, будто паралич в постели,
Этюд не на ножах, играю акварельным,
Стараюсь «быть цельнее, собрать всю панацею»,
Искусно переняв всю роль у менестреля.

Окончен путь: художник субъективен,
Натура прорисуется сквозь отраженье мира,
И даже у агностика весь выбор репрессивен,
Так смысл изменять палитру ориентира?

Сидеть пред дверью у порога,
Просить пощаду с крыльев Бога,
Смиренье чуждо, лишь тревога,
Когда все меньше диалога.

Прошу вас, заверните мне раскаянья,
Бесцветных пленочных скитаний,
Я не готов загнить над чашкой чая.

Мне чужды ваши все терзания,
Любви, типичности, внимания,
Я попросил признать заранее -
В конце все будет: тьма стараний,
Пустоты в сердце от познаний,
Порезы вглубь воспоминаний,
И время с глупой взрослой гранью.

Оставьте мне мое дыханье,
Без привкуса дешёвых обещаний,
Где каждый миг - немое начертанье,
Невысказанных, острых предписаний.
Мне нужен свет без тени покаянья —
Пусть вечность просочится в мирозданье:
«Бог мертв» — здесь нету места ожиданью.

«Ничего» подносило поутру кофе,
Уверяя, что беды — миражи на ветрах,
Мы встречали рассвет на холодном балконе,
А все тяготы звали «игрой впопыхах».

Без дилемм, без тягучих заученных тем,
Где лишь эхо роняет аккорды Парижа,
Мы слонялись в анфиладах черепичных систем,
С карамелью в карманах — всё глуше и ниже.

Столько ссор изливается в окнах,
Под покровом небес-потолков,
Умиленьем играем в затворках,
Зашивая разрывы стихов.

Обсуждаю рассудительным тоном,
Не цепляюсь петлей я в глазах.
Ты рисуешь на пыльном оконном проеме
Тот Париж, что живет лишь в дешевых слезах.

Станет глупость искусством тузовым,
Пригодятся наброски былого огня.
«Ничего» там не вырвет с корнем живого —
Только пепел осядет в ладонь бытия.

Из соцветий чудовищных расточительств,
Сублимацией тяжкой обесточили свет,
Я хотела остаться в этой сценке как зритель,
Но ушастые стены сказали мне нет.

Благосклонность судьбы – мой фальшивый сожитель,
В этой крохотной кухоньке меж житейских бесед,
Умирает последний мой ангел-хранитель,
Тремор рук у скорбящей искомкали сюжет.
С содраганием разум, прошу, сохраните,
Может так дисфория не исполнит обет.

Монументальное кладбище надежд,
В том месте развивает пиетет:
Остановиться там, где следует бежать,
И камнем в бездне душу потерять.

Искушение любопыства бьет в набат,
Картинной красотой наполнен ад:
Дионисийское начало - истерическая роль,
Там правит сумашествие огромнейшей толпой,
Латынскими молитвами спасаться соизволь,
И в пляске карнавала обрушиться мир твой.

Приснился кошмар, что затем быстро сбылся;
Только в неге ночной не является кришна,
Как по лестнице тихо спаситель спустился,
Непривычно принять где всевышнего крыша.

Каждый день упивалась отсутствием тона,
Ангел мой доставать из эмоций смирился,
Что картина из жизни похуже притона,
А хранитель, спасая, в удушье теснился.

Столько ненависти пленной себе приносила,
В это время он тщетно над бездной кружился,
Он молился помочь - у тебя есть вся сила,
Но приятней же жить ничего не желая,
Все за раз растерять, что так долго хранила.

Сардоническим смехом сплетешь узы рая,
Будто красочный облик ночного светила,
Облечет твои страхи и сотрёт все страдания,
И проснешься с принятием – ты себя возродила.

В танце бусин, под крыльями света,
Средь пустых истолкуем мы смыслы,
Трагикомичными оттенками поэта,
Наложенными заповедью чистой.

Я бы осталась, прогорала бы дотла,
Смотрела, пропустив песок сквозь пальцы,
И в вечности с преамбулой жила,
Дуэт «истец-ответчик», хозяин сцены.

Так странно, я ведь просто эпизод из ста,
Колода карт трамвайных линий, сна рефрены,
Все это - в простоте сплетенная судьба,
Где каждый ищет сладостного плена.

И в поиске себя, душа их распрастерта,
Но в их пути не бог я - вестник смерти.

Каюсь с нежностью ночной
За беспечность кофейную,
За распущенность душевнобольной,
И отсутствие вечного.

Сколько истины, благоверно пустой,
Погружает в пучину норвежскую.
Каждый раз — утопать за тобой,
Чтоб не видеть конечного.

Просыпаться, как будто немой,
И пускаться в истому греховную,
Руминацией жить затяжной —
Перепадами хвори истлевшего.

Только агнеца мне тут не строй,
Прогуляйся в пустую симфонию,
Позабудь след субтильности той
Взгляд тобою горевшего.

В театре одного актера на полотне простора,
Фантомным ликом повсеметно завлекая,
Крылатым существом являешься из рая,
И Чеховским ружьем на перевес с Эдема.

Зажжешь свечу пустуя на пути познания,
Разделишь Триптих поколения модема,
Эфемерности надеж падёт экосистема,
И страшный суд придет, все судьбы покарая.

Взглянув глазами совьими без дна,
На лестнице меж снов своих перелетая,
Окажется вся истина в объятиях не Морфея.
Увидят люди символ Босха - Сатана.

Порочный круг из забвенности верной,
Обвитой вдоль костей вместо тысячи нервов,
Истязав передавит кружевной паутиной,
Весь рассудок и горькую трезвость зрачков.

В бессветном уголке без своих изречений,
Мефистофель заглянет на чай средь веков,
Где в беглом потоке несуразных грешений,
Теряется разумность в полуночный покров.

Афоризмы слипаются в букет из мучений,
Меняются падшие к сердцу мира из снов,
Повидались впервой на пути из сомнений,
Ощущенье, что под руку прошли сто миров.

Кои раз хоть другой услыхает страданий,
Увенчаешь ты список его слабаков,
Вразумить ты не сможешь человека преданий,
Кое хрупкое тело сотворено из оков.

Искры летят вверх от маленькой свечки,
Робко стоящей на чуде из печки.
Утро обычное, за спиной уже год,
Странное чувство под рёбрами жмёт.

Думал хоть чуточку цельнее стал,
А ты лишь залез на второй пьедестал.
Рисуешь салютами всплесков эмоций,
Актера, чье слово помянет оглохший.

И стены залиты огнем из ребячества,
Разносортовым вареньем чудачества,
Нужна ли была вся та взрослая спесь,
Ежели ты из кусочков, не весь,
Сам не сумел превзойти ты себя,
Крылья подрезал организм не любя.

Картонный мирок, столь простой и приятный,
Будто вся твоя жизнь быстротлеющий взлет.
Баснословность заслуг, иллюзорность мечтаний,
Разбивает в осколки твой фарфоровый труд.

Выстрелом в сердце картечью медовой,
Липнут к воззрению чьи-то устои,
Вроде сладки, но с системой тлетворной.

Впредь, послевкусия чудо-деяний,
Оставят, как след, шрам из цели благой -
Вразумить и создать на прощание,
Не покой меж созвездий в тени ночной,
А свое "очень нужное" исповедание,
В коем лишь ватных стен старый строй.

Сверкает мишура из стекл битых
В глазах скорбящих, полностью разбитых,
Хранящих тождества суждений,
Раздробленных полярностями мнений.

Но ты сидишь и вяжешь судьбы,
В затишье старенькой квартиры,
Ты пропадаешь в свои мути
Циничных, бабочек красивых.

Вьют клубь твоих порядков, идеалов,
Но трезвости в них слишком мало,
И нет привязки к людям, к месту,
Ни к их бессильному протесту.