Гражданская война на душе у меня.
Революция, штурм, наступление.
Как перекрёстный огонь — твоё появление.

Я долго боролась, словно солдат,
через боль, через слёзы, прошла этот ад.
Утром вставала и шла на парад.
Перед сном вырывала мысли о нас.
Не строила замков — смотрела на мир без прикрас.

Казалось, что всё! Прошла та война.
Зажили те раны, что она нанесла.
Частичку души потеряла в бою.
Как мантру шептала: «Я тебя не люблю».

Как последний рубеж вспоминала «ментальную нить»
и в мыслях пыталась её разрубить.
Грызла зубами, пилила, сжигала огнём.
Я себе повторяла: «Не быть нам вдвоём».
Все силы бросала на бой с нитью той— её победила я острой косой.

А на той стороне стало больно тебе!
Пусто в груди — в ней защемило,
шрапнелью твоё сердце пронзила.
Почувствовал ты, как отпускаю тебя,
что в этом бою каждый сам за себя.
Ты — словно бродяга без пищи и крова.
Ниточка та оказалась суровой.
Как раньше не греет — истлеет до тла.

Стокгольмский синдром на себе испытал.
Ты ночью, зачем написал?
Как наркоман за дозой своей,
с ноги ты открыл мою дверь.
Принёс свои нити и начал сшивать —
а я так старалась их разорвать.

Я сладкие речи твои уже знаю,
за эхо войны их теперь принимаю.

Как разорвать кевларову нить?
Как в этой войне нам победить?

Время не лечит, время идёт.
Душевные раны твои не излечит,
любимых тебе не вернёт.
Время не лечит, его не вернуть,
но время всегда твоё сердце калечит —
любовью, потерей, болезнью, концом.

Время не лечит — оно никого не щадит:
ни маму, ни папу, ни даже любовь.

А лечит работа, лечит семья,
любимая музыка, книги, друзья,
лечат прогулки, мужское плечо.

Время не лечит — его засекают, секунды считают.

Лечит лишь вера — надежда в любовь.
Лечит нас мама с молитвой без сна.
Когда от потери любви разрывает сердца —
даже если любовь была не одна.

Время не лечит — оно убивает:
ошибками, горем, печалью, тоской.
Время тебя закаляет —
предательством, болью, огнём.

У моря погоды не жди —
дерзай, рожай, рискуй, люби.

Время любовные раны твои не залечит.
Цените минуты с любимым на свете.
Но время не лечит — а лечит любовь.

Мир покоряется смелым.
Ненавижу людскую трусость я.
Все демоны лезут наружу.
Не люблю, когда медленно я!

Люблю, когда быстро,
всё чётко, как по полочкам, разложили.
Оххх!!! Если бы люди все в моём темпе жили.
Любили, женились, рожали, дружили.
Не теряли время на споры.
Сразу мирились, не лили воды.
Без манипуляций, без лишних интриг.
Ценили бы каждый миг.

Задал вопрос — ответил честно.
Зачем опять юлить,
откладывать на завтра —
простые вопросы?
Люди, скажите — ну вы серьёзно?
Зачем так медленно жить?!

Если любишь — иди, покоряй,
добивайся её, влюбляй!
Ответственным будь, за слова отвечай.
Работай на совесть, пример подавай!

Да! Я лезу в чужие вопросы.
И помогаю всем я.
Меня часто ругает за это семья.
Я знаю, что много меня.
Но в этом вся я!

Человек — такая тварь: сколько ты ему ни дай —
Всё равно всё будет мало: мало денег, время мало.
Мало время на работу, и короткая суббота,
Воскресенье не считает — он с похмелья умирает.
В понедельник будет ныть, чтоб до пятницы дожить.
Он во вторник только вспомнит, что ему ещё в четверг
Говорил там инженер.
Вот среда подкралась быстро — как ни странно, сразу в бой,
Через два ведь выходной.
Весь четверг без перерыва, без отрыва на обед .
Ой, тяжёлая неделя, головы не поднимал,
Он работал, словно пони (от работы дохнут кони).
Греет только одна мысль: завтра пятница уже.
Строит планы, пишет список. В списке сразу первой строчкой —
Купить цветы жене и дочке,
И зайти в пивную точку, не забыл он про себя.
Отложил он этот список — списку надо полежать.
Тут нелёгкая дилемма: сколько пива надо взять?
Тут серьёзная проблема — надо так под рассчитать:
Может, литр, может, пять.
Утро пятницы настало — поработал он немало.
Список дальше заполнять: написал он двадцать пять,
Чтоб в субботу не бежать и похмелье не поймать.
Вот суббота пролетела.
Воскресенье — твою мать!
Встал он с жуткого похмелья, как обычно, лёг поспать.
В понедельник снова ныть: как до пятницы дожить.

А знаешь, мне больше не больно!
И раны — душа не болит.
И слёзы из глаз не льются невольно,
и сердце не стонет, от любви не горит.
И дышится легче.
А в голове прошёл тот туман.
И в теле все кости встают по местам
от боли и ломки по нам.

Спать вчера я ложилась с мыслью о нём добровольно,
скучала, страдала, мечтала о нём.
Тогда перед сном поймала на мысли себя,
что вспоминаю я реже тебя.

Мы каждый раз ждём чего-то:
утра, субботы, нового дня.
Ждём лета, зимы — такие непостоянные мы.
Вот и я всё ждала.
Сначала тебя, звонков, смс.
Ждала я недели, месяцы, дни.
Под улыбкой скрывала я рваные раны свои.
Я всем улыбалась, играла главную роль.
Меня не сломало, что ты сделал со мной.

Как дети учатся ходить,
как птицы учатся летать,
она пытается забыть
и заново начать.

Он, как вандал, суровой ниткой с иголкой
прошёлся по полотну из шёлка.
Он боль такую причинил —
как будто в грудь кинжал вонзил.

Её вселенная ему дала.
Он так молил о ней всегда,
но он не понял, кем она ему была.

Он так просил любви, заботы,
ласки просил он у Вселенной, страсти,
чего так не хватает всем для счастья.

Просил всей нежности на свете
и просыпаться с ней же на рассвете.
Чтоб от желания к нему горела,
чтоб она его всегда хотела.

Ну вот, смотри — тебе она дана.
Она нежна, красива и умна,
которая умеет так любить,
что можно рядом всё забыть.

Ты можешь плакать, навзрыд рыдать.
Ты можешь Бога умолять
о той, что в мыслях, словно клещ, сидит,
сжигая твой привычный мир,
который без неё уже не мил.

Её так страстно ты желаешь,
что с именем её ты засыпаешь.
Тот идеал, который ты просил,
на ту, что так трусливо не хватило сил.
Те губы, руки, грудь
ночами не дают уснуть.

Да, не без греха она, не без изъяна,
и кратер меньше её душевной раны.
Ту, что так у Бога ты просил,
которой боль ты причинил.

Как будешь ты опять о ней просить?
О той, что сделана из шёлка,
которую измучил ты иголкой.

Тот, кто пишет лишь о боли, знай:
то сердце переполнено любовью.

Все детские стихи о Танечке,
что громко плачет из-за мячика,
наполнены сердечной болью,
потерей и любовью.

И я завидую той Танечке,
что громко плачет лишь о мячике.

А у этой Танечки скоро будут мальчики.

Как успокоить Танечку,
что будет плакать из-за мальчика?

«Тише, Танечка, не плачь:
не утонет он, как мяч?»

Конечно, парень тот не мяч —
в морях и реках не потонет.
Нам Архимед ещё сказал:
«Такое не утонет».

Как это Танечке сказать?
Что надо лучше пару выбирать!

Барто писала нам о детском горе.
Но как нам быть с любовью?

Что будет с Танечкой,
когда она полюбит мальчика?
И сколько в жизни этой Танечки
будет таких мальчиков?

Как уберечь дитя от боли,
что причиняется любовью?

На опыте могу я ей сказать:
пока Танюше пять —

плачь, Таня, только из-за мячика
и не страдай по мальчикам.

Найди себе ты капитана
и борозди с ним океаны.
Ты судно крепкое построишь,
и с ним ты точно не утонешь,
как этот мячик
и непутевый мальчик.

Как раньше сочинялись сказки,
как мифы зарождались?
Легенды оживали
и жути нагоняли!

Когда костры горели,
боялись все зелёных глаз.
Тех женщин «шабашом» прозвали,
им «Ведьма!» вслед кричали.

На ночь из дома убегали.
На шабаш ведьмы те!
Они там просто отдыхали
вдали от мужа и детей.

Варили зелье от болезней,
молились всем святым,
сушили травы, пели песни,
в кругу делились опытом своим.

И чтоб не мучать лошадей,
метлой, что в доме подметали, —
они за хлебушком летали.

Колпак на голову сваяли —
от солнца и дождей.

Огонь из камня добывали,
чтоб накормить своих детей.

Народ их так боялся,
что панике поддался.
Боялся он за острый их язык,
за интуицию свою,
что оберегала ведьмину семью.

Костры горели, их пламенем судили —
так ведьмину судьбу вершили.
И шли века, текли десятилетия.

Годами шли до нас их знания
от женщин тех, что сосланы в изгнание.

За травами и зельем мы теперь идём в аптеку,
и в дождь, и в зной откроем зонтик свой.

Машины, самолёты — нам метла не нужны,
и дома подметают лишь роботы одни.

За хлебом можно больше не бежать —
его теперь курьеры могут доставлять.

Огонь не гаснет, а в доме всегда свет.
Зелёные глаза теперь — как ясный свет.

Мы верим в силу мысли и интуицию свою.
Мы шабаш называем встречами подруг,
поём мы с ними песни и пляшем до утра,
пока мой муж и дети, ждут с шабаша меня.