Деревья, листья, дождь с утра —
Один лишь шаг, и всё смешалось.
Всё так размыто, как тогда,
Чтоб вспомнить, как всё начиналось.

​Почувствуй запах пустоты,
Душа на дне охолодела.
И от былой уж красоты
Осталось мёртвое лишь тело.

​Кто умер — не скажу, не знаю,
Возможно, я или любовь.
Но я другой уже, однако,
Хотя всё та же во мне кровь.

​Тебя и не виню я, к слову,
Ведь всё случилось так давно.
Бесследно потерявший пору —
Другая личность всё равно.

​Вода кипящая в руках,
Следы навеки от ожогов.
Всё это обратилось в прах,
Когда избавился от долга.

​Тот долг, когда себе ты должен
Жить строго, не питая боли.
Но этот путь не так уж сложен,
Пренебрегая ты любовью.

​Опустошён как никогда,
В себе ты заперт навсегда.

​Деревья, листья, дождь с утра...
Лишь шаг назад, и всё сгущалось.
Неважно всё, мертва душа —
Забыть бы то, как всё кончалось.

​Мне жаль, что солнце не проснётся,
Но дождь всё скроет на века.
До той поры душа вернётся,
Коль не сгорит она дотла...

​А раны режут глубоко,
Те мысли не дают покоя:
Что где-то там, недалеко, —
Виновник этой гадкой боли.

​Ты злишься, ненавидишь их,
Но ведь кому оттого хуже?
Им не услышать стон и крик,
Им не узнать о твоей стуже.

​Они и знать бы не хотели,
На что пойти тебе пришлось,
Какие пережил метели,
Какую выносил ты злость.

​Попробуй, друг мой, отомстить,
Но ведь не станет тебе легче.
Я знаю: тяжело порой простить
И совладать с из сердца речью.

​Обида режет твои нервы,
И хуже только лишь тебе.
Но стань спокойнее ты ветра
И дай покоя голове.

Я видел твою смерть во снах,
Когда рассудок терпит крах,
Когда холодные глаза,
Остекленев, ушли во мрак.

Я вижу, как ты оживаешь,
И на душе становится тепло,
Но ты меня уже не помнишь —
Потоком крови мысли унесло.

Клинком мне обрезали руки,
Я на кресте сгорал дотла,
Чтобы, пройдя сквозь эти муки,
Вновь заглянуть в твои глаза.

И вдруг всё стёрлось в одну кляксу,
Всё встало на круги своя,
И возвращаются во сны все краски,
Ведь снова вижу я тебя.

Там снова живы я и ты,
Но как всё позабыть — не знаю:
Асфальт, дорога, кровь, мосты
И как я на кресте сгораю.

Цвели в мирах пустые души,
Навечно скованные в сердцах.
Им не избавиться от стужи —
Они закрыты на века.

Они не помнят ничего о счастье:
Им с детства стали диктовать —
Забыть свободу, забыть о страсти,
А чувства следует скрывать.

Они не знают, что такое жить,
Не знают, как существовать,
И втайне ото всех им слёзы лить,
Быть в темноте и горевать.

Цвели цветы на тех могилах
Людей, чьи души гнили в заперти.
Своих жизней изменить были не в силах —
Лишь только так смогли они уйти.

Но будто снова ты мертва,
И я опять вне нашей жизни.
Никак не вспомнит голова:
Мы никогда не будем вместе.

Все будто было наяву,
Но нет, я не могу смириться.
Я в вечном пламени горю,
Увы, не может это вечно длиться.

Ты — сон, ты — образ, ты — лишь тень,
А я застрял между мирами.
Но, просыпаясь ото сна, я каждый день
Мне видится, что мир не за горами.

Но так или иначе, все прошло,
Навечно растворились мы во мгле.
Но помню я, все было хорошо,
Мои воспоминания не сгорают на костре.

Ведь только там любить он может…
И только там вина не гложет…

Тени крутятся в танце повсюду,
Окружают меня, не давая пройти.
Быть может, они так надеются чуду —
Ни у меня, ни у них назад нет пути.

Они показали, как рвёт это чувство,
Они рассказали, как больно им всем.
Увы, лишь только с безумною грустью
Слушать могу, оставаясь я нем.

А может, они не виновны — те тени,
Страдают и плачут во мгле.
Люди — те твари, хуже, чем звери,
Они обрекли их таиться во тьме.

Я, как никто, знаю, как больно,
Знаю, как страшно всё это терпеть.
Раны все ваши пропитаны солью,
Увы, не смогу ваши души согреть.

У людей зашиты веки,
Все в кругу они стоят,
Обсуждают человека,
Что вовек уж не узрят.

​Один скажет, что он дурень,
Другой быстро перебьет:
«Его тайна с ним же будет,
В смерть с собою заберет».

​Третий крикнет, что всё знает,
С ним не нужно говорить:
«Он скупой, тупой и странный,
Проще бы его прибить».

​«Он уродлив, нелюдим», —
Продолжал еще один.
Пятый скажет, что все правы:
«Не таите свои нравы».

​А шестой содрал все веки
И увидел правду он:
Не узнал тот человека,
Что обсуждали в унисон.

​И схватил его он с болью,
И обнял сквозь море слез.
Уходя, они безмолвно
Поняли, что мир замерз.

Он рисовал ее образ из сна —
Все то, что он так хотел передать.
Не мог он любить никого до конца,
Лишь в мнимое лико смотреть и рыдать.

​О, как же прекрасны были черты
Той, что ночью снова похитит!
Он был зависим от ее красоты,
Но портрет она свой не увидит.

​Жил художник, только чтоб спать,
Он верил, что есть она где-то.
Он сутками мог творить и мечтать,
Ожидая рук ее, теплых, как лето.

​Не найдется в мире подобной любви,
Что питал наш с вами герой.
О, как много слез, как много крови
Прольет, чтоб побыть хоть минуту с тобой!

​Он счастлив любить того, кого нет,
И верен ей будет всегда.
Нежели вы сотворяете бред,
Играясь и раня друг друга в сердца.

А я смеяться буду вечно
Назло всем вашим кислым рожам.
Пускай я буду вами изувечен,
Но не содрать вам мою кожу.

​А я отчаянно смирюсь,
Решив в безумие податься,
И гневных слез ваших добьюсь,
Чтоб продолжать назло смеяться.

​Не осознать вам правоты,
А мне-то что до вашей моды?
Вы трусите сжигать мосты,
Откладывая жизнь на годы.

​Вы слишком нервны — улыбнитесь!
Им будет плохо, но не вам.
И со злорадством устремитесь
На пакость осуждающим глазам.

​И вы поймете наконец:
Во сто крат легче вам живется,
Нежели тем, кто никогда
Назло, на боль не улыбнется.

Неловко будет только тем,
Кто вспоминает о паденье.
В их жизнях множество проблем,
Чтоб не предать ваши к забвенью.

​Зачем страдать по пустякам,
Ошибки прошлого крутить?
Как будто, кроме как не вам,
Себя приходится судить.

​Поверьте мне: они не вспомнят,
Они не думают о нас.
Свои неловкости лишь помнят
Не поменяют мнения о вас.

​От них вы, люди, не отличны,
Ведь сколько времени б ни шло —
Все так же нервны и цикличны,
Хотя у вас все хорошо.

​Заметь: ты помнишь о своем,
Но ты забыл чужой позор.
Тебе свой, значит, нипочем —
Ты вдаль направь уставший взор.

Холодная тьма его нежно укроет.
Кто оборвал сердца бедного рокот?
Дым сигарет для сокрытия боли,
Чтобы опять заглушить этот шепот.
Боль-инструмент над огнем держит пальцы.
Ему не уснуть, он не будет сдаваться.
Там его ждет совсем страшный мир —
Он угощенье кошмарам на пир.
​«Пир» — прозвучало в его голове,
Вернув заблудившийся разум во тьме.
Воротиться назад, возможно, и верно?
Ведь вдруг этот кто-то танцует за дверью?
Он обещал прийти и забыться.
Именины у того, кто не дал загубиться.
Благодарен ли он? Не знает и сам.
Не всегда в его жизни была полоса.
​Кровь на полу, угасающий свет,
Но смерть той ночью скажет лишь: «Нет».
Стиснулись зубы, пальцы в огне.
Не время опять, пускай все будет на дне.
И вот, стиснув зубы, перчатку надев,
Пламя забрало печали и гнев.
​Звоны бокалов и фальши парад,
Все шепчутся грубо, и лишь один ему рад.
Протянул свою руку — перчатка слетела,
Обнажив на секунду те шрамы на теле.
Лишь на секунду он тот, кто он есть:
Это не боль, не страх и не лесть.
Он видит прекрасно, но только молчит,
Он слышит, как сердце Нокса стучит:
— Проходи, милый друг, все еще впереди.
— Я ненадолго, Виктор, прости.
​Совесть сжирала за холод — так больно,
Сердце его наливается кровью.
Все ведь в порядке или же нет?
Глаза прошептали: «Я храню твой секрет».
— У меня все в порядке, — улыбка лукава,
Ирония в том, что частично все — правда.
Кожу свою он опять натянул,
Панцирем прочным вновь себя обернул.
​Мрамор трещит, как по тонкому льду.
Пробирается Нокс сквозь сухую толпу.
Он видел и смех, и притворство, и холод.
Он приучился не испытывать голод.
Как и они — лицедей в своем роде,
Он врет лишь себе: не часть он болота.
Нет дела, что скажут, лишь предан деталям —
Сознанье должно пребывать крепкой сталью.
​Вон человек в маске белой вороны,
Свет озаряет камни женской короны.
С тростью горбатый, мехами объят...
Это убийцы, или ждет их закат?
​Виктор пускает новых гостей,
Нокс не знает тех шутов, королей.
Подхалимство и только в глазах большинства.
Посмотри, как сжигают взглядом дотла!
Тело сжигают взглядом дотла...
Полуживой, еле дышит, бледна голова.
Он — я, как тогда, в луже собственной крови.
Нокс вспоминает, за что тот ему дорог.
Помнит скорую, помнит тот звон,
Будто бы это уже и не сон.
Но слышит он крики, к огню тянет руку —
Люди боятся, запах нового трупа.
​Вероломно лед превращается в платину,
Под ногами его зарождаются вмятины.
Медленно он, словно кобра, скользит.
Все убегают — он смиренно молчит.
— Виктор! — до дрожи пробрал его голос,
Из мягкого, тихого — в справедливости колос.
— Выведи всех, гостей усмири.
Я обязан взглянуть, других уведи.
​— Делай что должен, я все разрешу,
Но будь аккуратен, тебя я прошу.
Вик убежал. Нокс спускается в погреб.
След от ножа ему виден на горле.
Камни рассыпались в крови, в пыли.
Не нужны драгоценности тому, кто творит.
Труп, словно бог, его тело распято,
С точностью резал — вены багряны.
На полу белый мел — оружие правды?
Грань чистоты и жестокой расплаты.
​Маску он снял — невинны глаза.
Не было страшно, смерть принята.
Как и других, убили чуть раньше,
Рана в затылке... но зачем эта каша?
Почему так хотел он их осквернить?
Зачем каждый раз он пачкает нить?
​Пол окропила линия к стенке,
Кажется, будто весь мир вокруг меркнет.
Вместо трупа он видит себя.
Свет озаряет речь игры короля:
«Я знаю — ты видишь, я знаю — ты знаешь,
Посланье иначе тебе не отправишь.
Я призрак ночи и страх горожан,
Смотри, как спокойно лежит госпожа.
Я, словно кот, с тобою играю,
Твоей одержимости не понимаю.
Перестань и узри, как меняются судьбы:
Только я — справедливость, а ты меня судишь».

Кровью написаны алые буквы,
Застыв на холодной стене.
Свет отражают они, словно клюква,
Это не сказки и не бредни во сне.
​Тень застывает, убийцу укрыла,
Лишь озарят это место огни.
Сидит человек, спокойный, без пыла,
Его что-то спасает давно от петли.
​Забыв свой страх, забыв о боли,
Он тихо смотрит на бетон.
Остекленев глаза от едкой соли,
Расчет ведет, словно питон.
​По венам — лед, а сам он — сталь,
Плевать, что тело в бледном цвете.
Он вынесет свою мораль,
Но не из стремления ко свету.
​Он мертв внутри, но одержим
Найти виновника сей драмы.
И как костяк — неуязвим,
Пока не добьется Нокс всей правды.