Ты пахла карамелью и дождём.
Тролейбус хлюпал колесом по лужам.
Пустая комната нас встретила теплом.
Мы постепенно стали заполнять её уютом.

Смятенье, растерялась ты:
«Как будем жить? В двери такая дырка».
А я тебе лавровый веник подарил —
Ты приняла его с улыбкой.

И покатилась — наша с тобой жизнь.
Ребёнок, ипотека и машина…
Так мы с тобой прожили двадцать лет.
Я был, я есть и остаюсь счастливым.

Намокла и разбухла древесина ставень.
Облезла краска, заржавел крючёк.
Усталость трещеной стекло окна пронзила.
Давно погас уюта огонёк.

В углу сыром — зеленый бархат мха.
Следы мышей и запах прелой кожи.
Бутылка, утонувшая в пыли,
Её водой давно уж не тревожат.

На удивление радио хрипит.
Маяк вещает, сетка дня в эфире.
И мутный чайник в солнечных лучах,
Надменно вскинул нос средь пыли.

От занавесок хочется чихать.
Старь источает выцветший рисунок.
И отрывной, настенный календарь —
Восьмидесятый год в объятьях мертвых суток.

Скрипит рассохшим ящиком стола
Моё седое неудовлетворенье.
Суставом хрустнет левая рука —
И чистый лист задуматься заставит на мгновенье…
И всякий раз, когда б ни сел писать,
Пройду свой круг: задуматься, скрипеть, хрустеть, страдать…

Кусок сырого мела — комья каши.
Я не рисую, не пишу, не крашу.
Остервенело серость белым затираю.
Бордюр лежит у горизонта краю.

Дождь серебра разводит лужи.
Весна, вода, босой поэт простужен.
Знобит от грома небеса.
Дрожит — блестит апрельская листва.

Утро начиналось обычно — работа.
И вдруг: возня под крышей, короткий вскрик, две тени летят вниз.
Это утро заставило меня взять ручку.

А вы держали ласточку в ладони?
Невольно стал свидетелем я птичьей ссоры.
Сцепились птицы и упали наземь, вниз.
И лишь одна из них вернулась в голубую высь.
Приподнял ту, другую, что раскрывши крылья,
Стремилась поскорей подняться в небеса.
Но только видно, больно очень было.
И не давался ей привычный взмах крыла.
В ладони взял свои, её трепещущее тельце.
Мы встретились глазами — и увидел я,
Взгляд птицы беспокойный, не убей, не нужно клетки.
Пусти, дай улететь, молю тебя.
Я осмотрел её, ни крови, ни крыла излома.
Раскрыл ладонь и прошептал слова.
Лети, свободной, ловкой будь как прежде.
А вдруг захочешь — навести меня.
И полетела низко над землёю пташка.
Я проводил её глазами до угла.
Исчезла, упорхнула — нет же вижу в небе,
Кружит над мною, ласточка моя.

Вновь наступая, ночь глотает тени.
Во мраке топит краски света дня.
Одно лишь неизменно, вечно—
Любовь к тебе и преданность моя.

В ночи тоскую, одиноким волком.
Меня не слышишь — ты в глубоком сне.
Разлука в сердце колется осколком.
Которое моё, принадлежит тебе.

Восход светила порождает тени.
Тьма уступает место краскам дня.
Одно осталось — бесконечно, вечным.
Любовь к тебе и преданность моя.
(Супруге посвящается).

Ругался матом, вытирая слёзы дед —
Сединами покрытый лик, то след
прожитых лет.
И сетовал, на молодёжь старик,
Которой был унижен и побит.
Жену его назвали старой проститукой.
В ответ на просьбу - не кричать на всю маршрутку
И уважать преклонный возраст, пожилых людей.
Родители учили вас, чертей?
На остановке вышли старики,
Не торопясь домой пошли.
А следом шла в угаре пьяном молодёжь, бранилась в след...
Старушка умоляла,
- дед молчи, иди, не трожь.
Наполнилась терпенья чаша в край,
Когда её толкнул патлатый,
Метра два бугай.
Дед костылём нахала обогрел
И начался жестокий беспредел.
Со злобой старика толкнули и побили,
Всё насмехались лбы, да меж собой шутили.
И не спеша, вразвалочку ушли.
Старик приподнялся с колен,
В седой пыли.
(Мне самому уж скоро пятьдесят. Я часто слышу, как подростки старикам хамят).

Моё Советско-детское НИИ.
Кусок карбида пузырится в луже.
Мы испытали плот! Да, вдоль реки!
Прожёг палас — бумажный самолёт утюжив.
Столб искр — прямо к звёздам в темноту.
Венгерка, две петли и шпонки.
С газеты катушки с водой лепил,
А после доставал из кос девчонки.
Как горшалуха едко пахнет и дымит !
За счёт объёма, фору даст, любой дымовой шашке.
От деда подзатыльник получил.
За то, что бросил — чуть не сжёг катух, бурёнки Машки.
Закончились пистоны — не беда.
Есть сера, два болта и гайка.
Я линзой сфокусировал лучи.
И выжег! Ротор — лучшая команда!

Хромая кошка, камень, злые дети.
Мужик, гармонь, монеты и куплеты.
Девичий смех сквозь сигаретный дым.
Трамвайный стук колёс, тыгдым, тыгдым.
Тюльпан зачах.
Пиджак в пыли, обрывки от газеты.
Прямая речь, я спотыкаюсь, где ты?
Сереет небо, лезет полная луна.
Один, короткие гудки, холодная весна.

Судьба — дитя.
Играет жизнью человека.
Забавы ради,
С плеч долою — голова.
Она упряма, однозначна, скверна,
Заботлива, приветлива, скромна.
Строга, в своём азарте не разумна.
Так хладнокровна, в действиях своих.
Надежды дарит, связи рвёт бездумно.
И удивляет чудесами, каждый миг.
Не зная, что ждет — верит без сомнений.
В могучую ничтожность, догм земных.
Непринуждённо, между тьмой и светом,
В забвенье, память растворит.

Проснись земля от зимних, белых снов.
И сбрось с себя холодные оковы.
Пусть ветер окна распахнёт домов,
А солнце плавит снежные покровы.
Ручьи бегут, звеня и торопливо,
Смывая наст с заснеженных полей.
И первым, пусть несмело и красиво,
Цветёт подснежник, вестник теплых дней.

Дела, которые вершу по ходу жизни пьесы.
Огонь, иль свет творю, деянием своим.
Я для души своей, из этих дел сошью одежды.
И в них предстану, перед Ним.
Страшусь, что окажусь нагим и грешным.
Припоминая, все свои земные дни.
Как жил, любил, творил, дарил, кого-то ранил.
И в суете мирской, тужил.
Теперь же пусть,
Дальнейший каждый шаг мой, будет твёрдым.
Мои поступки честь мою, не посрамят.
Пусть, что посею, подведет за мной итоги.
Когда погаснет бытия, моя свеча.
В тот миг, когда судьба моя свершится.
Душа моя, в одежды дел мгновенно облачится.
Предстану пред Создателем, как есть.
Скажу смиренно,
Ты призвал, я здесь.

Рукой касаюсь я, тумана влаги.
В росе прохладной, плещется трава.
Конь мундштуком во рту звенит, играя.
Бурёнки вышли, на зеленые луга.
Кислиной кнут, со свистом воздух рассекает.
Грохочет, будто выстрел из ружья.
Собака устремилась, стадом править.
И громким лаем, назидает вожака.
Коня намёт, сырую землю будоражит.
Роса летит с копыт, во все концы.
Цветы раскрылись, солнцу улыбаясь.
Поют в саду колхозном, соловьи.
Тепло лучей, коснулось крыш домов станицы.
И день рабочий, набирает ход.
Природа матушка, со мною в лад трудится.
Даря свой труд, простор и небосвод.

В избе, давно оставленной людьми.
Сквозь седину беленых мелом стен,
Сочиться сырость.
Скрипят и стонут, сгнившие полы.
Провал зияет, в камышовой крыше.
Под паутины кружевом, в углу.
Часы старинные, укрылись слоем пыли.
Нащупав бесконечности предел,
Прямые (Готические) стрелки, замерли в эфире.
Латунный механизм, утратил блеск.
В плен ржавчина, пружину заточила.
Диск перламутра циферблата весь,
Покрылся нежной патиной, старинной были.
Резной фронтон, хранит заветный ключ.
В секрете мастера, минувщих поколений.
Три оборота взвод.
И не дыша почти,
Мгновений запустили измеренье.
И в этом доме, нет уж пустоты.
Вновь время тихо тикает, под крышей.
Вернулось в стены, прежнее тепло.
И дом, любовью и заботой пышет.

Мороз, передовая, наши дни.
Окоп холодный, узкой лентой.
Была посадка леса до войны,
Теперь — разнокалиберные пни.
Деревья в щепки крошены, разрывами снарядов.
Всё это пред глазами у солдата.
Прикрыл глаза, нахлынули воспоминанья о семье.
Улыбка на лице родной дочурки.
Четыре ей исполнилось вчера.
Не позвонил домой, без связи третьи сутки.
Как долго длится этот весь кошмар...
Мы были с ними братьями когда-то.
Они такие же упёртые, как мы.
Провал в короткий сон.
Усталый взгляд товарища и брата.
Треск рации.
Семьсот шагов вперёд.
И двойка двинула к координатам.
Прошли через кусты, затем блиндаж врага.
Порвал бушлат. Жаль. Получил его совсем недавно.
Зашли в блиндаж, слегка передохнуть.
Тела врагов давно окоченели.
И снова мысли в голове моей.
Одни же песни наши предки вместе пели.
Ещё один рывок. Дошли.
Забрали тело брата.
Он пал вчера под вечер, не дожил.
Перед уходом обещал ребятам,
Чего-то там и так смешно шутил.
Теперь в обратный путь, уже втроём.
Дойдём, я знаю, верю только в это.
Дойдём.

Там вечный горизонт, встречается с землёй.
Там степь зовет меня, куда-то в даль маня.
Там время движется, размеренно, спокойно.
В местах родных, казачий дух, в веках храня.
Там бабушка, мне сказки мудрые читала.
Там колыбельную, мне пела мама надо мной.
Меня там ветер, одарил свободой.
Там моё детство, там мой дом родной.
Там Бузулук, журчит мелодией знакомой.
Лишь только там, душа находит свой покой.
Там улицы и каждый дом, знакомы.
Там лето пахнет, полевой травой.
Там мою юность, ночь фатою укрывала.
Звучали песни, под гитары бой.
Там сердце, от восторга трепетало.
Оттуда начался, мой путь земной.
Я возвращаюсь мыслями к истокам.
Вновь проживаю, череду минувших лет и дней.
В воспоминаниях я, как и прежде, дома.
Там нахожусь, в кругу своих, родных, друзей.

Проплыли над рекой туманы,
Черешни распустился цвет.
Над Волги берегом высоким,
Рассвет льёт на земь, солнца свет.
В густой траве, чуть тронутой лучами.
Живой ковер, искрящейся росы.
Алмазной россыпью затейно украшает,
Лесных фиалок, васильков цветы.
Над рощей, кроной свежей обрамленной.
Струится песнь младого соловья.
И стрекоту сверчков, в зелёной луговине.
Кузнечик вторит звонко, птиц дразня.
Широка Волга плещется у ската,
Вбирая рябью златые лучи.
И всё вокруг и даль и ароматы,
Вещает ночь прошла, день впереди.

Волонтёры, они не живут, а горят.
Словно звездочки путеводные.
У истоков дел трудных, стойко стоят.
Благородные, честные, гордые .
Что такое болеть за других.
Им известно, другим не представить.
Для каждого есть, надёжный тыл.
Обеспечить, в нужде не оставить.
Их не нужно просить, умолять.
Они сами помощь предложат.
Волонтеры имеют особую стать.
Их, людские невзгоды тревожат.
Они бьются на совесть с нуждой.
Иль бедою лихой и нежданной.
Забывают они, про сон и покой.
Если кто-то нуждается в ангелах.

Под впечатлением от земли Донбасса.
Которая страдает много лет.
Я возвращаюсь в мир ваш, Безмятежный и прекрасный.
В котором вам не слышен гул ракет.
Разрывы, боль и горе.
Море крови, не видите в обыденности вы.
И как вы безучастны к доле,
Сограждан наших на краю судьбы.
Я вас ни сколько нет, не осуждаю.
Реальность ведь у каждого своя.
Что доля выпала для них такая,
Из ваших уст так часто слышу я.
На просьбы сборов, вы глухи и немы.
Смотрите в низ, не поднимайте глаз.
Как парни наши резко поседели,
Копейка ваша не для них, для вас.
Они порою все свои зарплаты,
Бросают в наше дело на общак.
И к сожалению они часто гибнут.
Пока сидите на довольных щах.
И нет, я вас ни чуть не осуждаю.
Реальность ведь у каждого своя.
Но только вот пройти совсем по краю.
Герои смогут.
Трусом быть нельзя.

Городок, в руины обращённый,
Многими утерян отчий дом?
Нет еды, воды, медикаментов?
Жизнь, сожжённая огнем?
Страх, тревога, неопределённость?
Стресс, депрессия и по миру с сумой?
Где семья, где родственники, дети?
Взгляд, войной опустошенных глаз, седой?
Где, искать места спокойной жизни?
Кто, когда теперь, что будет есть?
За поруганную честь, насилье спросим?
Зверю спрятаться удастся и залечь?
Есть ли жизнь в руинах, под завалом зданий?
Промолчу, когда душа так хочет выть?
Кровлю, наведу промеж стенами?
В мире, доведётся ли пожить?
...?

Дрожит весна в холодных лужах марта,
Простуженно хрипит бездомный пёс.
Он предан, брошен, стар, не нужен...
С надеждой тычет в мокрый мусор влажный нос.
Ошейник — как ярмо на шее,
Сжимает горло, не даёт дышать,
Вздыхает пёс, прошло то время -
Когда хозяин старый выносил пожрать.
Ещё недавно цепь его звенела,
Сухой соломой будки был застелен пол,
И вдруг людей чужих толпа бесцеремонно вторглась,
В его родной, с щенячих лет ему принадлежащий двор.
Он поднял лай как должно, всё по службе.
Но зазвучали грозные слова
-Ну, брось брехать!
-Заткните псину! Люди.
-Да отцепи!
-Гоните со двора!
И осознал тогда Дружок, старик-то помер.
Бродячим быть теперь его судьба.
Старик был добрый, злы другие люди.
На них поэтому и лает иногда...