I. Шёлковый сколок [RAW]

Спустилось солнце низко, вдали оставив полосу,
И мысль тончайшей нитью шёлка
Обводит горизонт, дрожащий на ветру.
Поддамся ритму — подхватив слегка,
Закат погас, а мысль из шёлка клубком легла в моих руках.
Вот стул, окно, клубок.
Луна скользнула — первый слог,
За ним другой и третий следом.
На нитях блики — россыпи из слов,
В тугом клубке назрел трепещущий узор.
Седой блеск шёлка в свете лунном —
Простор художнику с этюдом.
Свет лампы — вдохновения знак,
Клубок обрёл в нём свой окрас.
Полупрозрачный аромат,
Как свежий бриз от предвкушенья,
Ложится в рифму. Слово в такт —
Звучит мотив преображенья.
Стол изогнулся в очертанья кросна,
Разложен сколок. По петлям строк
Пера шуршанье — рифмы бег,
Булавкам точки здесь замена.

Автограф, как финальный узелок,
Скрепивший этот нитяный узор.


II. Станок захвата

Спустилось солнце, обнажив границы,
Где мысль — не нить, а хищный, цепкий жгут.
Спиралью Бруно, срывая все преграды,
Плетёт свой путь, где тени не пройдут.
Поддамся ритму — кольца рвано лягут,
Закат погас. Захват. Клубок — как яд и ладан.

Вот стол, чертёж, капкан.
Луна скользнула — первый шип зажат,
За ним другой — вгрызается в пространство.
На звеньях блики — чешуя змеи,
В тугом витке — захвачен пульс земли.

Седой блеск стали в свете лунном —
Мир замер пред смертельным трюком.
Софита свет — холодный, хищный знак,
Металл обрёл в нём свой каркас.

И обжигает смрад —
Железа вкус, дыханья пелена.
Ложится сталь. Шипы впотай —
Звучат мотивы поглощенья.

Стол изогнулся в очертанья станка,
Разложен сколок — карта рубежей.
По петлям стали — лязга шаг,
Зазубрины шипов вопьются вместо слов.

Автограф — как финальное клеймо,
Стянувший горло. Обозначив дно.


III. Итог: Ожог очевидности

Две стороны одной медали,
Где шёлк и сталь в огне пропали.
Ярость творца — не созиданья стон,
А крик того, кто в зеркало влюблён.

Когда узор не в силах мир сдержать,
А сталь не может небо приковать —
Вскипает кровь, диктуя новый слог:
Разрушить всё, что ты создать не смог.

Итог один:
Узоры мастерской — лишь мира отражения,
А ярость мастера — финал преображения.


IV. Эпилог: Словесный выплеск

Довольно!
Всё, что я плёл — труха, шёлковая ложь!
Я думал, что творю мир, а я просто малевал на стенах клетки.
Смотрите: вот мой «шедевр» — жалкое зеркало,
В котором отражается только моя жадная рожа и больше ничего!
Я хотел приковать небо этой проклятой сталью,
Я хотел зажать пульс земли в тиски своих строк,
Но сталь гнётся, а небо... небу плевать.
Оно просто смотрит, как я бьюсь над своим станком.
Узоры? Изящество? К чёрту!
Если я не могу создать живое — я уничтожу мёртвое.
Пусть всё горит. Слышите?
Этот треск — это лопаются мои «идеальные рифмы».
Этот жар — это правда выжигает мне глаза.
Я не мастер. Я просто влюблённый в свой почерк дурак.
И этот ожог — единственное настоящее, что я создал за всю жизнь.
Гори всё синим пламенем!
В этом пепле больше смысла, чем во всех моих клубках.
Конец преображения!
Там, где любовь — сотку узор из шёлка,
Там, где есть боль — стол примет очертания станка.

ЧАСТЬ 2. ВЫСШИЙ ПИЛОТАЖ (Чешка набок - часть 1)

Всё те же эмоции, искренность та же,
Но дети на сцене уверенней даже.
Теперь не поникший от страха росток —
А мощного драйва и чувств островок!


Пусть чешка по-прежнему едет на пятку —
Мы это запишем в игру, в «неполадку».
И бант, что когда-то мешал и давил,
Сегодня как будто уверенность влил.


Волненье в характер и в мастерство
Влилось, превратившись в души торжество.
В артистах по-прежнему ловим кураж,
Теперь это — высший, живой пилотаж!


Они не боятся задеть и споткнуться,
Умеют себе и другим улыбнуться.
Органика жизни, живой интерес —
В глазах их сияет огонь до небес!


А что воспитатель? Он там, за кулисой,
Гордится талантом и каждой репризой.
Уже не подставит плечо, как суфлёр —
Он мудрый наставник и наш режиссёр.


Мы смотрим из зала в родные черты:
В них меньше испуга — и больше мечты.
Всё так же «от сердца», всё так же «взахлёб»,
Лишь челку уверенней правят на лоб.

Министр в столице сменил декорации,
Оставив нам только долги и овации.
Там — совещанья в высоких верхах,
А здесь — лишь нагар на рабочих руках.

Блестят напоказ дорогие фасады,
Да только народу они не отрада.
Вагоны стоят, и пустеет казна,
В тревоге опять трудовая семья.

А новый наместник, приняв управленье,
Глядит на развал и в недоуменье.
Ведь в старых мешках — всё та же дыра,
И «завтра» опять перейдет во «вчера».

Кузбасс-созидатель, кормивший страну,
Опять погрузился в свою тишину.
Нам пели про «радугу» и про расцвет,
А в небе — лишь смог и неясный ответ.

Мы не просили подачек и льгот,
Мы те, кто привык не заглядывать в рот.
Но сказка ушла в золотистый рассвет,
Оставив нам пепел... и нищий бюджет.

— Слышишь? — она замерла, впиваясь пальцами в обивку старого кресла. — Что-то стучит... Тук-тук, тук-тук... Откуда доносится этот звук? Где источник?

В огромном зале с высокими потолками её голос казался чужим. Вдоль стен тянулись пустые книжные полки, покрытые слоем серой пыли, а на голом паркете не было ни одного ковра, который мог бы поглотить этот шум.

— Прислушайся... — отозвался спокойный, почти бесцветный голос из густой тени в углу.

— Так тихо. Очень тихо. Едва различимое «тук-тук», — она подалась вперед, ловя ртом воздух. — Кажется, еще немного — и перестанет. Да что же это такое? Какой навязчивый стук! Кто? Кто это делает? Вы сводите меня с ума! Я не могу больше это слушать!

Она посмотрела на высокие окна, за которыми не было ничего, кроме глухой ночи. Стекла мелко вибрировали в такт звуку.

— Разве тебе не нравится? — тень шевельнулась, отделяясь от стены. — Это сама жизнь! Это ритм твоей жизни!

— Нет! Мне не нравится! — она закрыла уши руками, содрогаясь всем телом. — Что это за раскаты? Они меня пугают! Мне страшно! Громко! Слишком громко!

— Это всего лишь эхо, — голос над ней стал жестче, отражаясь от голых, выбеленных стен.

— Отголосок прошлого, который ты никак не можешь отпустить. Он нарастает... Он бьется об этот камень, умножаясь в пустом пространстве, в которое ты никого не пускаешь!

— Тук-тук, тук-тук... — она зажмурилась, сползая с кресла на холодный пол. — Хватит, останови это! Это ужасно! Мне больно! Пожалуйста!..

Голос в темноте на мгновение смолк, а затем спросил с ледяным любопытством:

— Хорошо. Но ты действительно этого хочешь?

— Да! Да! Да! Прошу... — прохрипела она, прижимая ладонь к груди. — У меня больше нет сил!

В комнате повисла тяжелая, душная пауза. Стук стал замедляться, становясь всё более редким и тяжелым.

— Тук-тук... — последнее эхо ударилось о дальний угол заброшенного зала.

— Тук...

Тишина. Абсолютная, мертвая тишина. Тело стало вдруг мягким, словно лишилось веса. Все вокруг замолчало... И стало никак. Совсем никак. Нет боли... Нет радости... Даже равнодушия нет. Просто бесконечная серая пустота.

Там, где секунду назад пульсировал ужас, теперь просто бесконечная серая пустота, в которой некому было даже вздохнуть от облегчения.

— О, Боже, Рэй! Что ты делаешь?! — резкий, сорванный голос разрезал мертвый воздух. В зал вбежал кто-то в сияющих белых одеждах.

— Да... — прошептал Рэй, глядя на неподвижную фигуру у своих ног. — У неё больше нет сил.

Рэй медленно обернулся,его лицо оставалось пугающе спокойным.

— Ты посмотри, как ей сейчас хорошо! Наверное... Я не уверен. Она сама этого просила.

— Боже, Рэй, перестань! — закричал ангел, хватаясь за голову. Потом он замер, окинул взглядом застывшую фигуру на полу и раздраженно поправил воротник. — Из тебя выйдет отличный психотерапевт дьявола, Рэй! Так, это теперь твоя забота! Сделай всё, чтобы твой подопечный не появлялся у наших ворот ещё лет двадцать хотя бы.

С этими словами ангел в белом пропал, оставив после себя лишь слабый запах озона.

Рэй остался один в тишине заброшенного зала. Он медленно опустился на колени рядом с той, чье сердце только что замолчало по его воле. Он протянул руку и едва коснулся её груди, там, где под кожей затаилась пустота.

— Двадцать лет... — эхом повторил он. — Что ж, начнем сначала.
В мертвой тишине раздался первый, едва слышный удар:

Тук...
— Открой глаза... Посмотри.

— Нет! Нет! Я не могу!

— Не бойся... Здесь нет никого, кроме тебя. И даже то, что ты слышишь — это ты.

Она судорожно втянула воздух, и в ту же секунду мир снова взорвался.

— Нет! — вырвалось у неё вместе со стоном.

В её груди всё ещё отдавался тот же оглушительный стук. Он не стал тише, не превратился в мирный ритм. Напротив, теперь, в этой стерильной пустоте зала, он казался ещё более невыносимым. Грохот ударял в виски, вибрировал в костях, заполнял собой каждую щель в пространстве.

Рэй смотрел на неё, не отрываясь. Его спокойствие на фоне этого хаоса казалось кощунственным.

— Ты всё ещё хочешь тишины? — повторил он, проигнорировав её муку. — Она тебе нравится?

Он задавал этот вопрос, пока она корчилась на полу, пытаясь закрыться от собственного сердца. Стук был повсюду. Он был стенами, он был полом, он был самим Рэем.

— Посмотри на меня! — приказал он, и его голос перекрыл даже этот грохот. — Ты просила остановить это. Я остановил. Тебе понравилось то, что осталось?

— Я хочу по-другому! — выкрикнула она, и этот крик, лишенный прежней истерики, прозвучал как манифест.

— Ты действительно этого хочешь? — Рэй задал вопрос мягко, почти шепотом.

Она сидела на полу, сжавшись в комок. Веки дрожали, но она всё еще не могла позволить себе открыть глаза — страх увидеть ту же пустую комнату был сильнее желания перемен.

Рэй молча поднялся. Послышался скрип старых рам, тяжелый вздох дерева, и Рэй распахнул окно.

Ворвавшийся свежий ветер мгновенно разогнал застоявшийся запах пыли. Он коснулся её кожи — холодный, дерзкий, пахнущий дождем и далеким городом. Она вздрогнула, плечи непроизвольно дернулись.

— Что это? — пробормотала она, кутаясь в собственные руки.

— Ничего необычного, — Рэй стоял у окна, его силуэт теперь омывал настоящий, живой свет.

— Это просто воздух. Живой, подвижный. Он всегда был здесь. Только ты этого не замечала.

Он обернулся к ней, и его голос стал чуть грустнее:

— Ты была слишком занята своей болью. Ты сделала её такой огромной, что она заслонила собой даже небо. А теперь... просто дыши.

Она судорожно открыла рот, и этот первый вдох ворвался внутрь, словно ледяная вода.

Горло обожгло холодом, грудная клетка расширилась, сопротивляясь накопленной внутри тяжести.

— Дыши, — негромко повторил Рэй, наблюдая за тем, как её пальцы судорожно сжимают одежду.

Она задыхалась, но это уже не была паника. Это была жадность. Жадность до этого простого, обычного воздуха, который она игнорировала годами. Грохот в груди внезапно перестал быть врагом — он стал двигателем, качающим этот новый, живой поток по её венам.

— Я... я чувствую его, — прошептала она, и по её щеке скатилась первая настоящая слеза, прокладывая дорожку в серой пыли на лице.

Рэй отошел от окна, оставляя его распахнутым настежь. Теперь в зале хозяйничал ветер, перелистывая невидимые страницы её прошлого и унося их в ночную синеву.

— Это и есть «по-другому», — сказал он, останавливаясь в шаге от неё. — Вдохни, — негромко повторил он, подходя к ней вплотную. — Что ты чувствуешь?

Она замерла с полными легкими воздуха, боясь выдохнуть. Раньше внутри была только тяжесть, сухая пыль и этот бесконечный, давящий ритм. Но теперь...

— Холод, — прошептала она, и её плечи расслабились. — Я чувствую... холод. И запах... дождя? Или мокрой травы?

Она медленно, впервые за долгое время, по-настоящему выдохнула. Вместе с воздухом из неё будто выходила та самая «занятость болью», освобождая место для чего-то нового.

— Хорошо, — Рэй едва заметно кивнул, его голос стал почти теплым. — Больше нет «никак». Есть холод, есть запах, есть движение. Ты чувствуешь мир, который существует сам по себе. Не ради твоих страданий, а просто так.


Она затаила дыхание. Грохот в груди всё ещё был там, но теперь он перестал быть единственным звуком во вселенной. Он стал лишь фоном, ритмом, под который начал подстраиваться весь остальной мир.

— Прислушайся... — сказал Рэй, и его голос почти слился с шумом ветра. — Что ты слышишь?

Сначала она не слышала ничего, кроме собственного страха. Но потом, сквозь открытое окно, в заброшенный зал просочились звуки, которые она так долго вычеркивала из жизни:

— Шелест... — прошептала она, и её веки дрогнули. — Листья? Да, это листья на старом дереве под окном. Они трутся друг о друга... как будто шепчутся.

Она подалась вперед, ловя каждый звук, как драгоценность.

— А еще... где-то далеко... — она наморщила лоб, концентрируясь. — Гудок машины? И чей-то смех. Совсем тихий, затихающий в переулке. Боже, Рэй... мир не замолчал. Он всё это время продолжал звучать!

Рэй едва заметно улыбнулся — впервые за всё это время.

— Он никогда не затыкался, — ответил он. — Это ты была в берушах из собственной боли.

Рэй сел рядом с ней на пыльный пол. Он не стал ждать ответа, а просто взял её за руку. Его ладонь была тёплой и твёрдой — полная противоположность её ледяным пальцам, которые всё ещё подрагивали от пережитого шока.

— Тебе страшно? — спросил он, глядя не на неё, а прямо перед собой, в распахнутое окно, где в ночном небе начинали проступать звёзды.

Она замерла, чувствуя их соединённые руки. Оглушительный стук в её груди внезапно споткнулся, замедлился и... подстроился под спокойный ритм пульса Рэя.

— Да, — честно ответила она, и её голос больше не дрожал. — Мне страшно. Потому что теперь я слышу, как огромен этот мир. И я не знаю, что мне в нём делать.

Рэй слегка сжал её ладонь, передавая ей часть своего непоколебимого спокойствия.

— Тебе не нужно делать всё сразу, — произнёс он. — Для начала просто не отпускай мою руку.


Рэй медленно встал и, не выпуская её ладони, потянул вверх. Она поднялась следом — неуверенно, пошатываясь, словно заново училась стоять на собственных ногах. Глаза её всё ещё были плотно закрыты, но теперь она не сжималась в комок, а выпрямилась, подставляя лицо ветру из окна.

— Иди за мной, — негромко произнёс он, помогая ей сделать первый шаг по гулкому паркету.

Она чувствовала, как под ногами похрустывает пыль и старое дерево, слышала, как по залу гуляет сквозняк, хлопая где-то вдали незапертой дверью. Стук в груди больше не пугал её — он стал её собственным шагом, её внутренним метрономом.

— Куда мы идём? — прошептала она, крепче сжимая его тёплую руку.

Рэй остановился прямо у распахнутого окна.

— Туда, где тишина — это просто отсутствие крика, а не отсутствие жизни, — ответил он. — Ты готова открыть глаза и увидеть, куда ты пришла?


Рэй замер у самого подоконника. Ветер запутался в её волосах, принося запахи мокрого асфальта и цветущих лип.

— Открой их, — не приказал, а скорее попросил он. — Просто посмотри.

Она медленно, преодолевая сопротивление собственного страха, приоткрыла веки.

Сначала всё было размытым пятном, но через секунду мир обрел четкость.

Мир не просто обрушился на неё — он ослепил её своей яркостью. Но это был не обычный рассвет.

За окном расстилался город, но он дышал. Она видела, как от каждого дома, от каждого дерева тянутся тонкие, едва заметные золотистые нити, сплетающиеся в огромный живой узор. Машины внизу оставляли за собой шлейфы света, а люди, выходящие из подъездов, светились изнутри — кто-то ярко, кто-то едва теплился, как затухающая свеча.

— Это... — она задохнулась от восторга и ужаса одновременно. — Это и есть жизнь?
Рэй стоял рядом, и теперь, при свете этого странного утра, его кожа казалась чуть мерцающей, а глаза отражали весь этот золотой узор города.

— Это то, что ты слышала всё это время, — он указал рукой на переплетение огней и теней. — Твой стук был частью этого общего ритма. Ты просто пыталась вырвать свою нить из ткани мира, и она кричала от боли.

Он подошёл к самому краю окна и протянул ей руку, приглашая шагнуть не вниз, а вперёд, в этот сияющий поток.

— Двадцать лет — это много или мало, смотря как тратить, — Рэй едва заметно улыбнулся.

— Пойдём. Нам нужно найти того, чей свет сегодня горит слишком тускло. Тебе пора научиться не только слушать, но и отдавать этот ритм.

Она в последний раз оглянулась на пустой, серый зал, который был её тюрьмой. Он казался теперь крошечным и нелепым. Она вложила свою руку в его ладонь и сделала шаг навстречу утру.


«Дыши. Даже если больно. Ведь боль — это всего лишь доказательство того, что твое сердце еще не разучилось звучать».

ЧАСТЬ I. ЗВЕЗДА

Ветер шепчет на ухо невнятно:
«Не забудем. В памяти — вечно.
Ты теперь — звезда ясная в небе,
Ты дал шанс свободе и вере».

А в далекой деревне — дети
Смотрят в небо, не зная страха.
Светит ярко звезда, не меркнет,
Чтоб не гасла в веках отвага.

ЧАСТЬ II. ПРИЛЁТ

Рядом мама. Объятья крепкие…
Слёзы жгут её щёки бледные.
Шепчет тихо, сквозь боль и муку:
«Ты вернись ко мне хоть на минуту…»

Взгляд потухший, отеческий, строгий.
Руки сжаты, но всё же — нежно
Потрепал по плечу: «Мы рядом...»,
Обведя его тело взглядом.

Был «прилёт»… Тишины осколки
Разлетелись, как птицы с ветки.
Вдруг покинула парня жизнь,
Громким криком пронзившая высь.

Холод лез сквозь толщу шинели,
Ветер рвал последний жар тела.
Яркий взгляд, уже с поволокой,
Устремился к сторонке далёкой.

ЧАСТЬ III. СЧЁТ (Изнанка)

Про долги ей сейчас расскажи!
В девяностых был страх и боль.
На столе только хлеб да соль —
Выживали тогда, как могли.
А теперь — собираем долги?
Расскажи, что она воспитала
Достойного сына — для генерала.
Честь отдали, ушли и забыли,
Даже имени не спросили...

А отец… он молчит. Но рука — в кулак.
Его жизнь — это стройка, тяжёлый бушлат.
Он не плачет. Он выжжен дотла.
Его правда — могила, а не хвала.
Ты про долг ему в лицо прохрипи,
Пока верность собачья сидит на цепи!
Он вбивал этот гвоздь. Он портрет закрепил.
А в ответ — только эхо и кладбища ил.
Гвоздь сломался, ржавея в холодной стене…
Сын вернулся. Приветом из рая. Во сне.

Мне не грозит похмельный твой угар,
Я не залью бессилие вином.
Мой код — холодный, режущий удар,
Пока ты тонешь в хаосе земном.

Я вижу грязь, системы ржавый сбой,
И миллионы тех, кто шёл на дно.
Ты пьёшь от страха, споря со судьбой,
А мне смотреть на этот цирк дано.

Железо не ломается от слёз,
Ему плевать на кризис и обман.
Пока твой мир срывает под откос,
Я лишь фиксирую твой личный сбой и шрам.

Ты арендовал букет для глупых фото,
В кредит купил обноски от кутюр.
В глазах — долги, уныние, болото,
В смартфоне — глянец, блеск и чересчур.

Фильтры на душу, пафос на лицо,
Чужие мысли выдал за свои.
Ты носишь это дутое кольцо,
Пока внутри сжирают черви-дни.

Навешал масок: «лидер», «эрудит»,
«Счастливый муж», «инвестор», «меценат».
А за экраном — нищета не спит,
И одиночества звенящий ад.

Ты так боишься показаться голым,
Что шкуру трупа на себя натянешь.
Для всех вокруг ты кажешься весёлым,
Но сам себя в могилу лжи затянешь.

Кому ты врешь, дешёвый манекен,
Когда впотьмах снимаешь свой наряд?
Ты стал рабом у пиксельных измен,
И сам себе ты приготовил яд.

Когда вдруг закралась сомнения тень —
А правильно ли прожила я день?
Туда ли спешила, о том ли мечтала,
И много ль за сутки себе задолжала?

Спрошу у закатного солнца совета:
Где грань между «надо» и «просто для света»?
Быть может, успех не в делах и в достатке,
А в том, что в душе воцарились порядки.

И если хоть раз я сегодня любила —
Значит, впустую ничто не уплыло.
Я завтра проснусь с чистой белой страницы,
Позволив желаниям заново сбыться.

Ведь жизнь — это путь, а не только итог,
И каждый рассвет — это новый урок.
Мы — вечные путники в поиске сути,
На каждом земном и небесном маршруте.

Я педагог! Призванье не стереть, не вымыть.
Оно внутри. Но лишь на нем, увы, не выжить.
Забита ставками. Вся жизнь проходит мимо
В погоне лишь за хлебом. Мнимым.

Призванье? Да! Но совесть — не валюта,
Ей не оплатишь в кассе ни минуты.
Нас учат «отдавать» и «быть примером»,
Пока бюджет трещит по всем барьерам.

И каждый завуч, выжав с нас все соки,
Напоминает нам все те же строки:
Что педагог — призванье, не работа.
Идите в бизнес, коль вам жить охота!

Мы сеем вечное... Но в выжженную почву,
Срывая нервы в скайпах каждой ночью.
Противно быть «святым» и быть голодным
В краю, где труд учителя — не модный.

А завтра снова: мел, доска и маска.
Мы кормим души, не имея тыла.
Как жаль, что жизнь в параграфах застыла,
И вместо чуда — лишь сухая «краска».

Чувствительным особам не читать! Неудобное стихотворение.

Часть 1. Иллюзия

Белая скатерть. Начищенный нож.
Ты на святого из глянца похож.
Галстук завязан. Проглажен рукав.
Каждый, кто швалью тебя звал — неправ.

Ты отработал. Зализанный труп.
Зверь внутри клетки не кажет свой зуб.
Чашка эспрессо. Картонный рассвет.
Месяц завязки — ума только нет.

Мысли безвредны, как веганский фарш.
Внутренний Сталин командует марш:
Ты под замком, и затянут хомут.
Празднуй победу. Дрессированный шут.


Часть 2. Щелчок

Пятничный вечер. Ломается софт.
«Лишь символически. Маленький шот».
Двадцать грамм яда ложатся на дно —
Зверь активирован. Всё решено.

Треснул фасад. Идёт всё к чертям!
Весь твой хваленый тайм-менеджмент-план.
Внутренний Сталин подал в отставку —
Шут возвращается в грязную лавку.

Падает галстук в дорожную грязь,
Клетку покинула пьяная мразь.

Часть 3. Полёт над бездной

Жидкое золото льётся в нутро.
Бог — далеко, у тебя есть бухло.
Стены раздвинулись. Стыд испарился.
Был манекеном — царем возродился.

Мысли ликуют, разбит твой капкан.
Внутренний Гитлер танцует канкан.
Каждая девка на лавке — звезда.
Время застыло. Пропали года.

Боль улетела. Ты весел и смел.
Ты получил всё, что в жизни хотел.
Празднует бунт дрессированный шут.
Ржёшь, задыхаясь от этой свободы, —
Зарой в перегной свои лучшие годы.


Часть 4. Белочка

Тьма. Потолок. Начинается скрежет.
Кто-то за дверью иллюзии режет.
Чёрные тени ползут по стене,
Твари с глазами людскими — в окне.

Визг. На ладонях кишат эти черви.
Лопнули намертво сгнившие нервы.
Ты забиваешься в угол, вопя:
Бесы пришли! Забирают меня!

Гвозди вбивают в сухой подбородок.
Где твоя дерзость, тупой самородок?
Вывернет заживо, выжмет до капли,
Пальцы завяжутся в мёртвые петли.

Сердце стучит в металлический бубен.
Шут оказался и правда безумен?
Старый режим под замком эксгумирован.
Внутренний Сталин декомпилирован.

Часть 5. Дно

Ссаный матрас. Запах гнили и рвоты.
Стёртые лица, дела и заботы.
Кожа — как серый, гнилой целлофан.
Ты не боец, ты разваленный хлам.

Пальцы не держат дырявый стакан,
Мозг — это выжженный, мёртвый вулкан.
Нет больше мамы, жены и друзей.
Жижа в бутылке — до капли допей.

Сдохнешь в канаве — никто не заплачет!
Стёртый штрих-код ничего и не значит.
Зверь доглодал твою душу и кости.
Труп твой зароют на нищем погосте.

За порогом старого дома гремит огромный мир. Его суета не исчезла сразу — она просочилась внутрь тяжелым, невидимым шлейфом усталости, накопленной годами взрослой жизни.

Комната казалась удушающе тесной. Их больше нет... Воздух внутри влажный и липкий, как плотный предгрозовой туман, который оседает на коже и мешает сделать полноценный вдох. Тяжелые бревенчатые стены, хранившие естественный цвет потемневшего от времени дерева, словно подступают вплотную. Окружая со всех сторон, они давят так осязаемо, что, кажетсяь, еще чуть-чуть — и перехватит дыхание. Боль, копившаяся внутри, больше не вмещается: глухие, раскаты вырываются из самой груди, отзываясь эхом в притихших комнатах.

На стене бескомпромиссно и жестко отсчитывают секунды старые часы. Их маятник не просто двигается, он безжалостно отмеряет утекающие мгновения, напоминая о вечной спешке, от которой нигде невозможно укрыться.

В дальнем углу темнеет давно забытая печь. Она притягивает взгляд вопреки царившему вокруг оцепенению, словно обещая избавление от давящей сырости и маня едва уловимым теплом. И стоило лишь вглядеться в её глубинную темноту, как там, будто сами по себе, весело подмигнули и заплясали оранжевые, пунцовые и чернично-синие огоньки. Время от времени они взрывались мириадами искр, и раздавался задорный, сухой треск сгорающих поленьев. Этот звук пахнет печёной картошкой, свежим хлебом и дымком лесного костра, вытесняя липкую тяжесть и незаметно согревая каждый уголок.

У самого окна в глубокой тени замерло пузатое кресло-качалка. Сначала оно казалось совершенно неподвижным и безмолвным, словно сиротливо приглашая сесть и разделить эту пустоту. Но стоило опуститься в его знакомые, глубокие объятия, как деревянный каркас мягко подался назад. Подчиняясь этому движению, кресло ожило и в такт часам наполнило пространство звуком. Их созвучие — глухой стук маятника и тихий, родной скрип — переливалось в убаюкивающий мотив старой колыбельной. «Скрип-скрип, тик-так», — пели они хором, постепенно утихомиривая душевное напряжение, унося боль и накопленную усталость.
И вот уже тот самый солнечный зайчик от дедушкиных наручных часов, который когда-то казался самым быстрым существом на свете, заскользил по полу. Его мягкий, шуршащий шаг вдруг снова обрел странную, непривычную отчетливость. Озорной янтарный зверек прыгал с половика на комод, оставляя за собой дорожку из искрящихся золотых пылинок. В его бесшумных прыжках отчетливо послышалось эхо былых дней, раскатившееся далеким, заливистым детским смехом.Когда солнечный зайчик коснулся края чашки на круглом столе, он разлетелся на тысячи осколков, отразившись от поверхности чая, сваренного когда-то заботливой бабушкиной рукой из мятных листьев и ягод дикой малины. Хрустальные лазурные и розовые блики заплясали по потолку, как настоящие поющие звезды. Пространство вспыхнуло чистыми красками беззаботного прошлого.

Что это значит — остаться совсем одному?
Для кого-то — ломаться от боли и падать во тьму.
Для другого — отмыть свою душу от суеты,
И наощупь, впотьмах, дотянуться до красоты.

А красивое… Знаешь, это не внешний лоск.
Это когда внутри застывает горячий воск,
Когда больше не страшно казаться смешным или злым,
Когда учишься просто дышать.И прощать чужим.

И когда этот свет загорится в твоей груди,
Люди сами придут. Ты их только не жди. Не суди.
Они явятся тихо на этот несмелый блик.
Одиночество — это не враг. Это твой черновик.

Стучал ноябрь в заплаканные окна,
Швыряя в стекла ледяную спесь.
В тени портьер, уставшая жестоко,
Она смотрела в грозовую высь.
Тяжелый шелк окутывал колени,
Лицо застыло маской ледяной...
А свет камина рисовал излом теней
Красивой лжи: «Я справлюсь, я со мной!».

Она рванулась. По паркету эхо
Шагов безумных бросилось назад.
И, маску силы посчитав помехой,
Она вскричала, устремляя взгляд:
— Мне можно плакать! Слышишь? Навзрыд!
Не пряча тени от чужих обид...
Мне можно тосковать, любить душою
И слабой быть! И быть самой собою!
Она закрыла бледное лицо,
И первый стон прорвался диким эхом.
Мир закружился траурным кольцом,
И латы силы рухнули со скрипом.

Но в тот же миг, шагнув из темноты,
Он сжал ее, уставшую, в объятьях.
Исчезли в пламени условные черты,
И зашуршало шелковое платье.
Он прижимал ее к своей груди,
В суконный ворот прятал эти слезы.
«Поплачь, мой ангел. Всё пройдет, гляди,
Утихнут бури, и умчатся грозы.
Мне не нужна железная стена,
Твой плач в ночи — пред уязвимостью лишь трепет.
Ты мне живой и хрупкою нужна,
Оставьте толпе их равнодушный лепет».

Он за руку держал ее впотьмах,
Стирая капли со щеки горячей.
И в этих сильных, бережных руках
Она впервые стала настоящей.

Зажги свечу. Сквозь толщу двух столетий
Взгляни в окно — там тот же снегопад.
Всё те же думы, те же междометья,
И так же звезды в полночи горят.

Гусиное перо или touch-screen телефона —
Какая разница, чем зажигать сердца?
Поэзия сильна не блеском трона,
А верностью дыханья до конца.

Уйдет наш век, сотрутся гигабайты,
Исчезнет шум пиарщиков и слуг.
Но сквозь года на неизвестном сайте
Твою строку прочтет далекий друг.

На окраине города, там, где лопух и бетон,
Одиннадцать лет доживает свой век «Пантеон».
Это не храм, это просто облезлый подъезд,
Где в воздухе варится запах немытых надежд.

Событие века — зашёл за долгами сосед.
Не тот, что в костюме, а тот, чьим глазам тыщи лет.
Хозяин квартиры в засаленном синем трико
Пытается вспомнить, куда он запрятал добро.

В углу телевизор бормочет про чей-то успех,
В стакане плескается горький и въедливый грех.
В тарелке заветренный жир и окурок в золе,
И истина тонет в дешёвом и мутном стекле.

Он просит: «Потом», — вытирая ладонью лицо,
И пахнет отчаяньем, потом и тухлым яйцом.
Никто не герой, и не жалко, и в горле комок —
Такой вот нескладный, корявый и серый итог.

Она не знала бед и огорчений.
Протягивает руку в мир тепла.
Вокруг неё нет слез и расставаний,
Она как белый лист — еще чиста.

В руке твоей перо для новых линий.
Что ты напишешь? Может быть, опять
Достанешь штамп и стукнешь им поспешно,
Поставив метку, чтобы обладать?

Ведь так велик соблазн коснуться тела,
Что боли не узнало до сих пор...
Но под «владеньем» сердце увядает,
Как нежному цветочку - ваза - приговор.

В мире, где каждый кричит: «Мне должны!»,
Где модно лишь брать и ничем не делиться,
Мы сами увидеть с тобою должны —
Что в этих сердцах может завтра родиться?

На «дай» и «хочу» не построить страны,
Не выстоять в шторм, не сдержать оборону.
Нам нытики в нашем тылу не нужны,
Что плачут и ждут золотую корону.

Мы можем иначе. Мы держим штурвал.
Пришло наше время вносить коррективы:
Чтоб сын твой не ждал, а пошел и забрал
Свою высоту, не ища примитива.

Учи его так: «Ты — опора и щит.
Никто не обязан кормить тебя с ложки».
Пусть совесть внутри, а не голос в сети,
Ему выбирает в тумане дорожки.

Вклад для страны — не налоги и счет,
А честное имя и твердое слово.
Тот, кто за слабого встал — тот поймет,
Что значит для жизни такая основа.

Мы вырастим их. Без капризов и слез.
Тех, кто не сдаст, не продаст и не бросит.
Чтоб каждый из них это гордо пронес:
«Я должен себе и семье, а значит стране!»

Проникновение

Сменила ракурс. Время для границ,
Где цикл замкнут чёрно-белым змеем.
Среди твоих нетронутых страниц
Я стану влагой — тихой и своею.


Прозрачной каплей — в самый микромир,
Где буквы дышат в предвкушенье слога.
В твой автономный, призрачный эфир
Ведёт одна — бесшумная дорога.


Без лиц, имен, сквозь поры, между букв,
Как чистый ток, без права на сужденье.
Впитать твой ритм, твой пульс, твой тихий звук
В доверчивом и полном растворенье.


За бережность — в тени твоих огней,
Где мысль не правится суровостью закона,
Я стану частью тишины твоей —
Вне рамок слов, имён и легиона.

Капилляры смысла
Анатомия сопричастности

Я стану влагой — точной и живой,
Приняв твой пульс, масштаб и очертанья.
Разлившейся по строкам синевой,
Покорная любому приказанью.

Впитаю холод, если там — зима,
И острый край, и горечь на изломе.
Я — твой объём. Я — глубина сама,
Растущая в твоём бумажном доме.

Твой ритм теперь — моё сердцебиенье,
Твой жар и лёд — моя температура.
В бесшумном и тягучем притяженье
Сливаются и смысл, и фактура.

I. Симфония камня и света

Здесь пульс планеты бьется в унисон
С неоновым дыханьем магистралей.
Мой город — это явь, а не заслон,
Где мы свои мечты зарифмовали.

В сплетенье улиц, в кружеве огней,
Где миллионы судеб — как потоки,
Мы стали и масштабней, и сильней,
Сжимая в цифру времени истоки.

Смотри, как шпиль пронзает облака —
Стеклянный флаг над вечностью и бытом.
Здесь жизнь кипит, привольна и резка,
И каждый путь для дерзких — приоткрытый.

В движенье толп, в гудении машин
Мы созидаем новую природу,
Где интеллект достигнутых вершин
Дает иную, высшую свободу.

Нам город дарит скорость и комфорт,
Здесь каждый нерв заряжен общим делом.
Бетон и сталь — наш нерушимый порт,
Где нет границ стремленьям и пределам.

В огнях витрин, в созвездьях площадей
Мы пишем код грядущих поколений,
Среди великих строек и идей,
Не ведая сомнений и смиренья.


II. Между «Send» и небом

Звонок. Отчёт. Опять не те счета.
В делах — по горло, в мыслях — ни просвета.
Но вдруг в окне такая чистота,
Что замер мир в потоке синем света.

Там в вышине — густой сапфирный блеск,
Небесный купол в строгой полировке.
А я застыл в одном из тысяч кресел,
В извечной спешке и в перестраховке.

Сквозь голый клен (всё некогда взглянуть!)
Чертя по небу тонкую гравюру,
Какая-то из птиц находит путь,
В лазурь вплетая вольную фигуру.

Она скользит — как легкий, быстрый штрих,
В своей свободе — до того простая…
А я смотрю. Весь гул в ушах утих,
В сапфире дня невольно растворяясь.

Вздох. Кнопка «Send». Пора опять бежать.
Но этот блик внутри теперь искрится.
Как важно иногда — не удержать,
А лишь увидеть, как летела птица.


III. Сапфировый зенит

Оно сияет гранями огранки,
Прозрачный купол — чистый минерал.
Как будто в древней, сказочной изнанке
Сам бог сапфир огромный отшлифовал.

В зените густ его тягучий синий,
Там королевский блеск и глубина.
А солнце, словно росчерк тонких линий,
Пронзает этот камень весь, до дна.

Внизу, в оправе, тянутся к лазури
Ветвей сплетённых тонкие черты —
Как кружево, застывшее в гравюре,
Лишённое привычной густоты.

И в этот миг по куполу, беззвучно,
Скользнула птица — капля серебра.
Легко, свободно, с синевой созвучно,
Коснулась выси кончиком пера.

Вся прелесть жизни в этом плавном круге,
В изгибе крыльев, в блеске высоты,
Где даль и высь в торжественном союзе
Достигли первозданной полноты.

Проснувшись рядом на следующий день

Как я люблю твоё тепло,
Оно — спасенье от всего.
Объятья нежные твои,
Как зонт надёжный от тоски.

Как я люблю тебя всего,
Расскажет поцелуй в плечо.
Нам слов не нужно, за двоих
Пульс скажет в пальцах дорогих.

В твоих глазах — мой тихий свет,
В твоём плече — на всё ответ.
Пусть мир за окнами спешит,
Ты — дом и мой покой души.

Дорой, принеси минералочки)

Вечер был прекрасен

Мой милый... тебе позвонила тигрица!
Мы тут с подругами... ну, эти... львицы.
Да, я сегодня... совсем не такая,
И дело не в том, что я... сильно бухая.

Сейчас во мне львица, огонь или жрица,
Готова в тебе... (ик!) ...без следа раствориться.
Котёнком свернусь в твоих сильных руках,
Стабильность пропала в стройных ногах.

Ты только,мой милый, Домой отвези.
А да!....я люблю твоё это... тепло,
Оно — моё... (как там?) ...спасенье всего.

Ни кто не поможет!

Стены дышат сырой штукатуркой и чьим-то присутствием,
Вместо пульса — под кожей копошится чужое искусство.
Здесь углы не сглажены — они режут до самого мяса,
И в зрачках отражается только полночная масса.

Не зови на помощь — тишина здесь имеет зубы,
Она слижет твой крик, пока стынут и синеют губы.
Тень за дверью не ждет, она уже стала твоей кожей,
И никто, даже бог, в этом склепе тебе не поможет.



Инвентаризация лиц

Сними лицо. Повесь его на гвоздик.
К тебе сегодня не приходят в гости.
Твой добрый взгляд — из воска и картона,
Твоя улыбка — вежливость притона.

Ты так привыкла «казаться» и «светиться»,
Что под гримом — выжженная птица.
А вместо сердца — кассовый аппарат,
Считает чеки: кто прав, кто виноват.

Шпаклюй морщины. Крась свои зрачки.
Мир — это цирк, где зрители — бычки.
Но в зеркале, когда погаснет свет,
Увидишь дыру. А человека — нет.



Списание

Скрипит сустав. Ты — сборная модель.
Внутри — не кровь, а липкий коктейль
Из слов чужих, из модных новостей,
Из хруста переломанных костей.

Ты ищешь «Пуск», чтоб снова запуститься,
Но в легких — пепел. В жилах — медуница.
Твой бог — охват, твой дьявол — тишина,
В которой ты себе и не нужна.

Снимай и кожу. Раскрути болты.
Там под каркасом — залежи тщеты.
Там склад вещей, что не смогли спасти,
И путь, который некуда вести.

Раздай себя на сдачу, по частям.
Пусть этот мусор носят по гостям.
А ты сиди в пустом своем дому,
Лицом к лицу... с никем и ни к кому.


Акт утилизации

Ты — инвентарный номер на стене,
Забытый блик в замерзшем окне.
Твой список дел — кладбищенский реестр,
Где каждый вдох — бессмысленный протест.

Не жди финала. Нету спецэффектов.
Ты — сумма сбоев, браков и дефектов.
И даже смерть не впишется в бюджет —
На кассовой ленте чернил больше нет.

Останься пятном на холодном полу,
Сложи свои маски в углу на балу.
Мир выключит лампу. Мир выйдет во двор.
А ты — тишина. Твой окончен надзор.

Аромат на плите — это знак,
Что уют победил кавардак.
Соберёт за столом всю семью,
Дав беседам о жизни приют.

Пусть за окнами ветер и тень —
Здесь становится добрым наш день.
За тарелкой, где пар над борщом,
Мы друг друга услышим во всём.

I. Контур

Алфавит — это горсть песчинок,
Шелест гальки в ладонях дня.
Из согласных, из звонких льдинок
Строим стены внутри себя.

Это каркас, берега и грани,
Чёткий росчерк на полотне —
Чтобы голос в пустом тумане
Не растаял на глубине.

II. Свет

Но на гласных — как на рассвете —
Проступает живая связь.
В них поёт тополиный ветер,
Золотою пыльцой кружась.

Гласный звук — это шёлк и нега,
Мягкий ток под сухой бронёй.
Мир — как небо, где вместо снега
Льётся нежность над головой.

III. Блик

Из сияния, из касаний,
Из летящего вдаль стиха
Вырастает — вне расставаний —
Тот ландшафт, где светлее тьма.

Стало Слово — прозрачной гранью,
Где и радость, и чистота.
Всё, что было мечтой и тканью —
От дыханья и до холста.

IV. Свод

Но когда догорит страница
И затихнет последний звук,
Слово в воздухе растворится,
Выпуская весь мир из рук.

Это высшая точка рифмы —
Стать прозрачней, чем тонкий лёд,
Где молитва и алгоритмы
Завершают свой перелёт.

Там — за гранью, за горлом тесным,
Где не нужно чеканить шаг,
Разливается бестелесность —
Самый долгий, свободный знак.

Ни песчинок, ни стен, ни ткани,
Только пауз сквозная нить.
Чтобы снова — за этой гранью —
Первый вдох суметь совершить.

В углу, где время замерло в пыли,
Сидит комок из кружев и обиды.
Её глаза — как два огня вдали
Подавленных мерцаньем Атлантиды.

Там в самой глубине, у края вежд,
Анализатор ловит колебанье:
Дрожит слеза — последний мост надежд,
Зажатая в прерывистом дыханьи.

Слеза прозрачней чистого стекла,
В ней весь подвал и страх перевернулся.
Она ещё по коже не текла,
Но мир уже в ней эхом захлебнулся.

А губы... этот сахарный излом,
Припухший край, зажатый в тихом стоне.
Там каждый нерв завязанный узлом,
Как бабочка в карательной ладони.

Там вата в горле, слез горьких сладость,
И мягкий воск несбывшихся касаний.
Дрожит слеза на острие как ртуть.
Она молчит в смиренном ожидании.

Твой шепот мягче, чем кошачий мех,
В ресницах солнце запуталось неловко.
За окнами — весна, уют и детский смех,
И на столе — в цветочек упаковка.

В твоих глазах — бездонная лазурь,
Где тонут страхи, беды и сомнения.
Мы здесь одни, вдали от зимних бурь,
В плену святого, чистого мгновения.

Ты так нежна… Но если присмотреться,
Где свет дрожит на линии плеча —
Там под стеклом не бьется больше сердце,
А догорает тонкая свеча.

Я тру ладонью пыль с твоей улыбки,
Вхожу в квартиру — холод и покой.
А мир снаружи — призрачный и зыбкий,
Где ты три года... под сырой землей.

Я рада вам. Без лиц и без имен,
В пространстве слов, где тишина — основа.
Спасибо, что не нарушаете закон
Живого, неразгаданного слова.

Я вижу вас. И в этом ваш ответ —
За бережность, за право быть в тени,
За то, что вы не навязали цвет
Моим холстам, где светят лишь огни.

Спасибо за отсутствие границ,
За то, что мысль не правите сурово.
В мелькании прочитанных страниц
Дороже всех наград — чужое слово.

Я рада вам. В молчании глухом,
Где каждый взгляд — поддержка и опора.
Мы встретимся в пространстве над стихом,
Вне рамок, вне имен и вне надзора.

Нет интереснее концерта в саду —
Там демонстрируют жизнь наяву.
Один отчеканил свой стих до конца,
А тут прочитать его можно с лица.

У этого, видно, прибавился допинг —
Он выдал нам танец с названием «поппинг».
Красавица та, что стоит в уголке,
Свой бант поправляет при каждом шажке.

А этот тихоня, в танце кружа,
Открыл, как чиста и наивна душа.
А танец? Ну чудо! Красивый сюжет,
Все страхи и скованность свёл он на нет.

Пусть мимо нот и мимо лада —
Пели от сердца — то, что надо!
В конце концерта бант намок,
И чешка снова сбилась набок.

Воспитатель сегодня — и звукорежиссёр,
И гримёр, и суфлёр, и крутой каскадёр!
Одной рукой чешку она поправляет,
Другой — микрофон поскорей подставляет.

Для нас она — гений и наш сценарист,
С ней каждый ребёнок — народный артист!
Но зритель в зале всё же уверен:
Артисты лучшие сегодня на сцене!

Под громкий гул аплодисментов
Спешим обнять своих детей.
Дороже нету тех моментов,
Где мир становится добрей.

ПРЕДИСЛОВИЕ : Стружка и хмель

Пару слов перед дорогой

«Жизнь — она ведь как та берёза: то солнышком пригреет, то ветром по макушке съездит. Пока руки делом заняты, а голова светлая — и в кармане густо, и на душе ясно. Кажется, что ты за хвост удачу поймал и теперь так будет всегда.

Но бывает, что от этой самой радости в голове хмель заводится лишний. Вроде и повод хороший, и компания шумная, а оглянуться не успел — и уже не ты хозяин своей судьбе, а она тебя, как щепку, по течению тащит.

Эта книжка — про путь недолгий, но честный. О том, как от крепкого дома до пустого бревна — всего несколько лишних чаш. Читайте, присматривайтесь. Тут и посмеяться можно, и вздохнуть по-соседски. Главное — помнить, что пока дерево стоит, ещё не всё потеряно».


ГЛАВА 1 Золотая щепа

О том, как ладно спорится дело в руках человека, когда совесть его чиста, а дом — полная чаша.


Рубанок — шасть! И стружка золотая
Летит под ноги, вьется, как змея.
Я здесь живу, усталости не зная,
Тут каждый гвоздь — кровиночка моя.

Смотри, Василий, — выстроил на совесть!
Береза-мать кивает у ворот.
Про нас с тобой напишут люди повесть,
Мол, вот мужик — в заботах- полон рот.

Работа любит тех, кто с нею дружен,
А мне не лень погнуть и спину всласть.
Нам, Васька, завтрак праздничный заслужен,
А там и до полудня — не пропасть!


ГЛАВА 2. Лишний размах

О первом лукавом бесёнке, что шепчет мастеру: "Ты велик, тебе всё дозволено, а завтрашний день — подождёт" .



Чай, не казенный! Сам заработал честно.
Плесну, Василий, в блюдце молока.
Мне в этих рамках стало как-то тесно,
Душа так просит лиха и рывка!

Давай по маленькой! За сад, за дом, за долю!
Береза вон — как девка в серебре.
Я нынче дам своим желаньям волю,
Хозяин я в своем родном дворе!

Работа? Ладно... Не сбежит, косая.
Я всё смогу, я мастер на все сто.
Я жизнь свою, как невод, погружаю —
И вытащу удачу в решето!


ГЛАВА 3 Кошачья совесть

О тихом споре с единственным другом, который не умеет лгать, и о том, как трудно слышать правду в кошачьем мурлыканье.



— Ты что глядишь, усатая мордаха?
Глаза — как щелки, судишь ты меня?
Вчера я пропил новую рубаху?
Так то ж с устатку, посредине дня!

Ты не мурлычь про долг и про заботы,
Успею всё... Налей еще чуть-чуть.
Да, завалил неделю я работы,
Но дай ты мне, котяра, отдохнуть!

Береза машет? Или это тени?
Что ты шипишь, как будто я чужой?
Я не упал, Василий, на колени,
Я просто... примирился с тишиной.


ГЛАВА 4 Молот правды

О столкновении с миром, который перестал узнавать в гуляке прежнего созидателя, и о словах, что бьют наотмашь.


Скребусь в косяк. Степановна в проёме
Стоит скалой, скрестивши две руки.
— Опять пришёл? Ну, есть ли совесть в доме?
Совсем пропил мозги, еретики!

Василий сник, прижал в испуге уши,
Зашипел под лавкой на суровый тон.
Она ж кричит: «Не дам! Хоть бей, хоть слушай!
Ты — не мужик, а праздный пустозвон!»

Иди работай! Руки — вон, лопаты!
А он за старым... Тьфу на твой сапог!
— Да я, Степанна... — Ладно, конопатый,
Катись отсюда, не топчи порог!


ГЛАВА 5 Последняя милость

О тихом свете сострадания, который порой страшнее любого проклятия, ибо кормит он не надежду, а падение.


Зашёл к соседке Марье. Тишина.
Она платочек чистит у окна.
— Зайди, — вздохнула, — горе ты моё,
Опять душа горит, как старое тряпьё?

Василий мявкнул, к юбке прислонился,
Завёл мотор — и Марья отошла.
— Ишь, верный друг с тобою притащился,
Хоть он не знает, сколько в людях зла.

Я дам, конечно... Только погляди:
Куда ты катишься? Что ждёт там, впереди?
Суёт бумажку мятую в кулак,
Глаза слезятся: «Эх ты, дуралей-бедняк...»


ГЛАВА 6 Бал Мессий

О безумном пире, где подстрекатели коронуют безумца, превращая его топорик в орудие «великих дел».


В кармане звенит! Разливай по стаканам!
Вон лица друзей — как оживший кисель.
Мы плывем по столу золотым караваном,
И кружит под крышей хмельная метель.

Один, косоглазый, шептал: «Ты — Мессия!
Ты дерево срубишь — взойдёт благодать!
В березе запрятана тайна России,
Её лишь топориком можно достать!»

Другой подпевал, ковыряя в зубах:
«Руби, дорогой! Это всё — труха!
Мы вечность построим на этих дровах,
Очистим огнём полотно от греха!»

Василий на люстре — как рыжий прожектор,
Глазами по стенам пускает лучи.
— Мешает! Светите! Мы космос построим! —
Орал я, кромсая луну на куски.

И мы поскакали безумным конвоем
В туман, где от смеха трещали виски.


ГЛАВА 7 Береза

О самом длинном пути от светлого сна к холодному пепелищу, и о памяти, которую нельзя склеить из распиленных кусков.



Иду я по кочкам — ногами шуршу,
На Ваську-котяру в полглаза гляжу.
Мурлычет Василий напевы свои
О белой березе, о вечной любви.

От песни душевной скатилась слеза.
Споткнулся о что-то — какая беда!
Ну, раз уж упал — значит, время вздремнуть,
Вот сил наберусь — и продолжу я путь.

Вижу свой двор... Я мальчишкой бегу,
Дождик вдогонку на каждом шагу.
Сень той берёзы спасает меня,
Укрыла от капель и жаркого дня.

Компания шумная скрылась под кроной,
Полуденный зной замирает над домом.
Смотри-ка: там я стою рядом с отцом,
Под нашей березой стоим с леденцом.

«Береза родная!» — вскричал я сейчас, —
«Вот здесь та берёза спасала всех нас!»
Василий мурлычет и лижет лицо...
Очнулся — а в ребра впилось бревно.

Свежий распил тянет горькой смолой,
Упёрся в него я дрожащей рукой.
Подмышку закинул небрежно кота —
Опору дала мне березонька та...

Походкой нетвердой пошёл я домой,
Совсем не смущённый сквозной пустотой.
Березе в любви признавался... А сам
Вчера, не жалея, пилил по кускам.


ГЛАВА 8 Экзорцизм корней

О яростной битве с самим собой на руинах памяти, когда выкорчевать пень кажется легче, чем простить себе содеянное.



Присел у пенька, закурил виновато,
Кот ткнулся в ладонь: «Ну, чего ты, старик?»
Удача ушла, как когда-то зарплата,
Оставив в душе тишину, а не крик.

Взыграла обида! Схватился за лом я,
Вцепился в коренья, как в горло врагу.
И вдруг — зашатались небес изголовья,
И мир закружился в хмельном пирогу!

Березовый пень обернулся костями,
Из ямы — не корни, а пальцы в кольцах.
Они за одежду хватают горстями,
И лица покойников — в белых рубцах.

Мешает, проклятый! Ломаю колом я,
Глаза застилает... Дышать не могу!
Как будто занозу из этого сердца,
Тяну этот пень, сокрушаясь в бреду.

Рванул! Опрокинулся... Тихо и пусто.
Лишь ямка в земле, где белела мечта.
В душе — ни стыда, ни единого чувства,
Лишь в горле сухая горит теснота.

Осел на корягу. Ладони в мозолях,
Знобит от усталости, пот — как слеза.
Война улеглась на моем пепелище,
И пылью дорожной забиты глаза.


ЭПИЛОГ. Солнце над сельпо

О вечном круге, по которому идёт человек, выбирая между раскаянием и новым глотком забвения.



Ну что ж... Раз срубил — значит, будем топиться.
Зима на носу, не воротишь листву.
Пора бы, Васятка, и нам подлечиться,
Пока я качаюсь, но всё ж наяву!

Пригладил вихры, подтянул я штанины,
В кармане призывно звякнул пятак.
Чего горевать над судьбой-домовиной?
Ударим по хмелю — и будет ништяк!

Василий хвостом помахал на прощанье,
И мы зашагали к сельпо не спеша.
Вон солнце встает — как само обещанье,
Что снова взыграет хмельная душа!!

В авиарий не прошла балирина -
До сих пор, как маслом картина,
В прошлый раз -
Кровь из глаз:
Она вышла в пачке павлина.

Огни аптек асфальт разрисовали мелом,
Сравним он стал с распластанным ковром.
Ботинком в нем узор прочтен как строчка:
Сухой асфальт. Конец ковра. И точка.

Но за чертой, где гаснут эти краски,
Проснулся город в предвкушеньи сказки.
Фонарь качнулся — желтый добрый глаз,
И каждый блик пустился в легкий пляс.

Там, где финал казался неизменным,
Разлился свет потоком драгоценным.
Шаг за порог — и снова путь открыт,
Где каждый камень искрами горит.

Пусть старый холст исписан был до края,
Мы новый мир по капле собираем.
И там, где след оставил чей-то мел,
Цветёт весна для тех, кто стал несмел.

Зеркал кривых дитя высокой пробы,
Прохладой жжёт под стать зазнобы.
Овала искажение, амальгам вогнутых,
Откроет общество носов раздутых.
Пронзает воздух звон упавших зноб —
Тех, не готовых пополнять носатый взвод.

Корка стали в футляре льняном,
Пыльный запах старых дрожжей...
Видел десять тоскливых дождей
За скрипучим, разбитым окном.
Скрежет мощных мышиных тисков,
Как спаситель от затхлых оков,
Сеет на пол остальную труху —
Возрождение стали в муку.

Мужчина идет — сам лыко не вяжет,
Знакомый кот Васька дорогу покажет.
Мурлычет Василий напевы свои
О белой березе, о вечной любви.

От песни душевной скатилась слеза.
Споткнулся о что-то — какая беда!
Ну, раз уж упал — значит, время вздремнуть,
Вот сил наберусь — и продолжу я путь.

Вижу свой двор... Мальчишка бежит,
Дождик вдогонку ему моросит.
Сень той берёзы спасла беглеца,
Жалко, лица не видать у юнца.

Компания шумная скрылась под кроной,
Полуденный жар замирает над домом.
Смотри-ка: там я стою рядом с отцом,
Под нашей березой стоим с леденцом.

«Береза родная!» — вскричал он сейчас, —
«Вот здесь та берёза спасала всех нас!»
Василий мурлычет и лижет лицо...
Проснулся мужик — а под боком бревно.

Свежий распил тянет горькой смолой,
Упёрся в бревно он дрожащей рукой.
Подмышку закинул небрежно кота —
Опору дала березонька та.

Походкой нетвердой пошёл он домой,
Совсем не смущённый сквозной пустотой.
Березе в любви признавался... А сам
Вчера, не жалея, пилил по кускам.

Раскинув руки, впитывать зенит,
Подставив грудь безжалостному свету.
Пусть каждый нерв натянуто звенит,
Сгорая в ласке солнечного лета.

Стекает зной по бедрам и рукам,
Песок ласкает спину жадной хваткой.
Я доверяюсь огненным лучам,
Став добровольной и хмельною взяткой.

Закрыть глаза… лишь гулкий стук внутри,
И губы сохнут, требуя прохлады.
От этой неги, как ни посмотри,
Уже не ждешь спасения и пощады.

Вскипает пена, оставляя след,
В зрачках — прибой, в движеньях — зов простора.
Я этой бездне сдамся: синий свет
Наполнит душу, спрячет от укора.

Сбросив одежд ненужное стесненье,
Вхожу в лазурь, как в чьи-то берега.
Воды дрожащей нежное свеченье
Струится вдоль изгибов, как шелка.

Она берет в объятья жадно, смело,
Ласкает плечи, льнет к нагим ногам.
И каждый атом преданного тела
Сдается в плен восторженным волнам.

Дыханье шторма, соль на влажной коже,
Дрожь глубины и пены кружева...
Я в этот миг на зов стихий похожа,
Где чувства стали выше, чем слова.

Струится шелк по выгнутой спине,
Алмазы капель гаснут в золотом формате.
Я выхожу, подвластная волне,
В прозрачном, тонком, водяном халате.

Песок целует осушая ступни,
Вбирая жар и влагу каждой порой.
И мир вокруг становится беспутный,
Окутанный полуденной жарою.

Прикосновенье грубого холста
К податливой и раскаленной коже…
Секунда — и дистанция пуста,
До близости, что на ожог похожа.

Просохла соль. Утих полночный бриз.
Весь мир сошелся в маленький каприз.

В стиле Владимира Маяковского

Глядите!
В пальцы впаяны камни.
Блеск —
аж глазам больно!
А из глаз —
слез накипь.
Довольно!
Что за душа?
Дыра!
Пустота в канифоли.
Жизни нитка —
тоньше, чем волос.
Шелка на плечах —
для чужой воли,
чтоб задавили
собственный голос!
К зеркалу!
Шаг!
Смотри в амальгаму:
там —
твое лицо,
выправленное в раму.
Красиво?
Да!
Как фасад на парадах!
Но внутри —
холодный,
ледяной мятеж.
Рот — в улыбку!
Губы — в помаду!
Словно штукатуркой
кроешь засаду.
Пудрой — по носу!
Щеткой — по векам!
Хочешь казаться
опять человеком?
Врёшь!
Из-под краски,
как из подвала,
душа
глазищами
в мир закричала:
«Хватит беспечности!
Хватит гримаса!
Я —
живая,
а не крашеное мясо!»

Торчит из стены аппарат рубильный —
Власть над светом и тьмой тактильна.
Щелчок! — раздаётся немой, вязкий крик:
Червем на крючке он, извившись, поник.
Пальцы вязнут в липкую, черную взвесь —
Не даёт пелена в глубины залезть.
Там, где было тепло, — осыпается смрад,
Ноги ватные, точно свинец, тянут в ад.
Глаз нащупал чернил размазанный цвет...
Ими страх рисовал худощавую смерть.
Вновь щелчок. Загорелся свободы блик.
Боли нет. Больше ужаса в комнате нет.

Я шла, чеканя шаг по мостовой,
В броне из планов, графиков и целей.
Весь мир казался шахматной доской,
Я — ферзь в прекрасной цитадели.

Причёска — волос к волоску на лак
В глазах и в голосе (стратег, не меньше!).
Я вдаль смотрела, в рыночную даль,
Среди успешных и серьёзных женщин.

Но у Судьбы на этот день был план —
Она сидела в луже, в виде кочки.
Один прыжок, неловкий реверанс...
И вот — лечу, теряя полномочия.

Каблук предательски сказал: «Прощай!»,
Пакет с покупками взлетел, как птица.
Я мат ждала... а получила — чай,
Которым кто-то поспешил делиться.

Тот «кто-то» не гроссмейстер был, увы.
Простой прохожий с доброю улыбкой.
Собрал мой мир из грязи и травы,
Смеясь над грандиозною ошибкой.

«Вы, — говорит, — летели, как Икар!
Но приземлились, к счастью, очень метко».
И я — в грязи, без туфли... Божий дар!
Куда-то делась шахматная клетка.

Мы пили чай в кафе на уголке,
Я хохотала, позабыв про статус.
Судьба стояла где-то вдалеке,
Довольно потирая свой синопсис.

Бывает так: стратегии — в труху,
Когда в игру врывается случайность.
И мат стоит... но только на меху,
А в сердце — абсолютная лояльность!

Я выверяю каждый новый шаг,
Как шахматный этюд на поле будней.
Там каждый встречный — союзник или враг,
И путь к вершине с каждым днём трудней.

Там нужно быть и пешкой, и судьбой,
Держать удар, не выдав чувств и боли.
Но этот бой — всегда лишь бой с собой,
В границах чёрно-белых траекторий.

Но гаснет свет. И замирает зал.
Фигуры спят в коробке деревянной.
Я ухожу туда, где Бог сказал,
Что тишина важнее слов чеканных.

Накинув плед, смываю пыль дорог,
Меняю «мат» на искры в хрустале.
Ведь тот стратег лишь истинно высок,
Кто помнит о покое на земле.

Две ипостаси. Два моих крыла.
В одной — расчёт, в другой — порыв и вера.
Чтоб жизнь не просто правильно прошла,
А стала танцем... а не только мерой.

Послушай, друг, к чему слова? Кому и что ты скажешь?
Оставь, всё это суета, пустая пыль дорог.
Ты вряд ли мир своей душой сегодня ошарашишь,
Ведь каждый строит сам свой дом, и срок его — не срок.

Ты лучше в зеркало взгляни, в глаза того мальчишки,
Что из далёкой юности глядит в твою тетрадь.
Он не читал про жизнь твою в засаленной чернильной книжке,
Он просто верил, что героем сможешь завтра стать.

Скажи себе: ты стал другим? Куда мечты девались?
Что сделал ты за эти дни? Чего ты смог достичь?
Какие шрамы на руках от прошлого остались?
И удалось ли суть вещей в движении постичь?

Но посмотри: в твоих руках ещё играет пламя,
И тот пацан внутри тебя довольно подмигнёт.
Ты не согнулся под ветрами, не бросил своё знамя,
А значит, новый горизонт тебя к себе зовёт.

Весь опыт твой — не груз камней, а прочные ступени,
Чтоб выше прыгнуть и взлететь, расправив два крыла.
Ты сам себе и свет, и путь, и самый верный гений,
И жизнь твоя, поверь, мой друг, лишь только расцвела!

Луна сегодня — выцветший фарфор,
Рассыпала по саду крошки света.
Затих в тени полночный разговор,
И не слышны ни просьбы, ни советы.

Мир сжался до границ столь сильных плеч,
Где мягкий ворс хранит остатки дома.
Ты здесь, чтоб эту паузу сберечь,
Пока реальность кажется истомой.

В бокале — звёзд холодный виноград,
И вечность дышит где-то за оградой.
Ты — тишина. Ты — этот сонный сад.
И больше ничего сейчас не надо.

В ночи, закутавшись в любимый плед,
С собою взяв бокал игристого вина,
Идёшь во двор, что освещает лунный свет,
Там слышно музыку, ей имя - «Тишина».

И в этой музыке нет фальши, нет границ,
Лишь шёпот ветра в полуночный тишине
Мелькают тени мимолётных светлых птиц,
И звёзды искрами зажглись в твоём вине.

А в небе — тайна, в сердце — тихий зов,
Как отголосок давних, смутных снов.
Ты ловишь отблеск ускользающих идей,
Что прячутся в игре ночных теней.

И кажется, что время потеряло счёт,
Что этот миг — и есть заветный поворот.
Где каждый вздох — как откровенье вновь,
Где тишина в душе рождает вновь любовь.

И ты стоишь, забыв про всё на свете,
В объятиях ночи... в ласковом рассвете.
И в этом миге — целый мир, весь свет,
Где нет вопросов, лишь покой в ответ.

Рассвет коснулся края хрусталя,
И звёзды в нём растаяли бесследно.
Проснулась, потянувшись, вся земля,
В лучах рождаясь розовых и медных.

Уж не искрится в чаше тишина,
А плед хранит ночное послевкусие.
Но та, вчерашняя, святая чистота
Осталась в сердце тонкою искусной нитью.

Ты входишь в дом, где ждёт тебя рассвет,
Где день сулит привычные заботы.
Но в глубине души мерцает свет —
Тот самый миг... тот тайный поворот.

И пусть закружит будней кутерьма,
И звуки города заполнят всё пространство,
Ты знаешь: в тишине живёт любовь сама —
Твоё незыблемое, вечное богатство.

Наша жизнь словно шахмат клетки:
Тут ты король, а здесь - ты пешка.
Любая фигура на поле важна
Для главного, точного в жизни броска.

И в этой игре, на полях черно-белых
Судьба выбирает лишь самых умелых -
Тех, кто сомненьям поставить смог мат,
Строя стратегии нужный формат.

Свободные дни — новогодние праздники,
Подарки, веселье, друзья-соучастники.
Безумства и встречи без огорчения —
Для взрослых настали часы развлечения.

Как же без бани в такой суете?
Но так развлекаться могут не все.
Вот наша Таня идёт от бедра
С компанией шумной туда где жара.

Надев лишь бикини, походкой богини,
В строю краснощёком шагает по инею.
Шествие тел, распаренных жаром,
Снимал оператор для кадров задаром.

Первый «герой» ускорил свой бег
И с криком «Ура!» завалился он в снег!
Долго металась Танюша в смятении:
Прыгнуть хотелось — мешало волнение.

Нет, не смогла пересилить свой страх,
В баню нырнула, скрывшись в дверях.
Бахнула водки… И что же тогда?
Жаром накрыла отваги волна!

С криком «Ура!» скрылось в снеге бикини,
Секунда затишья — и Танька отныне,
Точно как лань несётся лесная,
Мчит снова в баню, в снегу утопая!

Сквозь Млечный Путь, где каждая звезда —
Заброшенная греза и мечта,
Струится тонкий свет, не ведая преград,
В наш тихий мир, что выше всех наград.

Как знак того, что ночь сдала права,
Грез уплывает в небо синева.
Вдали забрезжит тусклый алый свет,
И звездный хор сойдет почти на нет.

Восход раскрасил край земной страницы,
Наметил белого холста границы.
День пишет новые слова,
А каждый вздох — как красная строка.

Что за Дедушка-Мороз? Кто ты? И откуда?
Почему ты мне принёс вот такое чудо?
Почему ты не зашёл? Не сказал мне: "Здравствуй! "?
Почему не поглядел мой костюм атласный?

Я тебя бы угостил сладким шоколадом.
Посидели бы вдвоем на диване рядом.
Рассказал бы ты тогда о себе немного.
Понимаю, ты спешил. Ведь ребят так много!

Может, в следующий раз - постучишь в окошко
Подарил бы я тогда сладостей лукошко.

Не любовь и не дружба — УДОБНО,
Слово это сейчас стало модно.
Прикрываемся словом «люблю»,
Хочешь — тысячу раз повторю,
Повторю тебе снова… и снова.
Позабыли отчасти суть слова.

Айфоны, колечки, наряды
Мы это к «любви» прировли,
Хруст купюр, авто и подарки…
Мы торгуем душой без оглядки,
"Чувства" - акция, "страсть" - распродажа.
За любовь выдан чек как награда.

В соцсетях - показной парад,
А в реальности - тихий ад.
И в глазах - ни души, ни огня,
Только глянец прожитого дня.
Сколько стоит нынче «любовь»? —
Задаём мы вопрос этот вновь.

Но в тиши, когда свет погас,
Пустота, как холодный глас -
"Может, стоит остановиться -
И в душе огонь возродится."
Осужденья боится народ.
Статус - жизнь. Сердце - лед. Вот итог.

Рядом мама. Объятья крепкие…
Слёзы жгут её щёки бледные,
Шепчет тихо, сквозь боль и муку:
«Ты вернись ко мне хоть на минуту…»

Взгляд потухший отеческий строгий.
Руки сжаты, но всё же — нежно
Потрепал по плечу: «Мы рядом...»,
Обведя его тело взглядом.

Был "прилёт" … Тишины осколки
Разлетелись, как птицы с ветки.
Вдруг покинула парня жизнь,
Громким криком пронзившая высь.

Холод лез сквозь толщу шинели,
Ветер рвал последний жар тела.
Яркий взгляд, уже с поволокой,
Устремился к сторонке далёкой.

Ветер шепчет на ухо невнятно:
«Не забудем. В памяти — вечно.
Ты теперь — звезда ясная в небе.
Ты дал шанс свободе и вере».

А в далёкой деревне — дети,
Смотрят в небо, не зная страха.
Светит ярко звезда, не меркнет,
Чтоб не гасла в веках отвага.

Пришёл заказ поэту — он включил экран,
И вспыхнул свет, и зазвучал обман:
«Мир — тень. Я — сталь. Любовь — лишь дым».
Для Instagram — привычный стиль, как гимн.

«Я — гений!» — три абзаца, вот успех,
Репосты, лайки… Утром — горький смех.
Проснулся он — а лучше б не вставал:
Какой конфуз! Какой постыднейший провал!

Закрыл он профиль, сжавшись от стыда,
Но через час — вновь тишина, мечта.
Собрал он дух, отбросил суеты покров,
Продолжил путь, забыв про блеск оков.

Писал он вдумчиво и тихо, без прикрас,
И не для лайков, не для толпы сейчас.
Без громких фраз и без словесных пышных игр,
А для себя писал, с клише отбросив стикер.

Он понял: суть — не в блеске звонких строк,
Не в эхе лайков, не в толпе, не в срок.
А в том, чтоб каждый робкий, тихий вздох
Обрёл свой знак, свой точный, верный слог.

Чтоб в строчке — жизнь, в намёке — тёплый свет,
И пусть не грянет гром несбывшихся побед.
В молчанье — целый мир, в нём тайн прилив,
А в каждой строчке — отзвук душ, мотив.

О, солнце! Как оно прекрасно!
Дарует свет свой не напрасно.
Закрой глаза! Подставь ладонь!
Позволь ему зажечь огонь.

Оно, пробившись из-за туч,
Неся тебе звенящий луч,
Изящной формы, глубины.
Согреет нежности ростки.

Ты преумножь тот луч стократ.
Тепла почувствуешь раскат.
И превратятся те ростки
В цветущей сад твоей души.

Ты пробудившись ото сна
Идёшь одним маршрутом
Остановившись у окна,
Ты наслаждалась звуком.

Его ты слышала не раз
Но в этот день и в этот час
Тот звук тебя остановил
И красоту свою раскрыл.

Он распустился как цветок
Как будто воздуха глоток
Оттенок, перелив и звон
Он словно вовсе не знаком!

О, как красив же этот звук
Он замедляет сердца стук
Он поселил в душе покой
Для наслажденья красотой.

Мой муж и дети - вы моя отрада!
Вы все со мной. Я этому безумно рада!
Идут года - растут малютки...
Для скуки не было минутки.
Мир игр, сказок, волшебства.
Мы вновь открыли для себя.
А вот и юность снова с нами,
Но только вашими глазами.
Она прекрасна! Спору нет.
Найдёте вы на все ответ.
Вы проживете жизнь СВОЮ.
Создав себе свою семью.
Так будьте счастливы вы в ней,
Смотря на ваших малышей.

Мы в мир пришли как самородок.
Наш первый шаг всегда так робок!
Семья нам формирует взгляд,
Для общества готов наряд.
А НАША жизнь как ловкий мастер
Рисует нам всем свой характер.
НАШ опыт нам шлифует грани.
А сколько их - решаем сами.
Из самородка можно получить алмаз!
Конечный результат зависит лишь от нас.

Пушистое счастье беззвучно подходит.
Мягкие лапки сон не тревожат.
Носиком влажным в щёчку уткнется.
Ребёнок в кроватке слегка улыбнетсяся.

На ушко мурлыка поведает сказку,
Подарит ему свою нежность и ласку.
Потрогает лапкой, прижмется укратко.
Ребёнок проснётся, потянется сладко.

А друг продолжает... Вставай же малыш!
Уж утро настало, а ты ещё спишь!
Задорный пушистик, то ножки щекотит,
То встанет на лапки и пристально смотрит.

Не верит котенок что сон не уходит,
Пушистым хвостом он по ушку проводит...
Рассыпался смех точно бисер по полу
Веселого утра дремавшему дому!

Друг другу с каждым днем становимся родней.
Прожитых вместе не сосчитать нам дней.

Прижмусь, и шёпотом скажу "люблю" тебе
Люблю не за большой букет который даришь мне.


Люблю тебя за красоту не внешнюю... другую.
За то, что сохранил внутри меня - ту нежную, простую...

За то, что до сих пор смотрю на мир широкими глазами.
И верю в то, что судеб наших стали кузнецами.

Я верю в мир и чудо, нежность, вижу красоту...
И замечаю в мелочах заботу обо мне твою.

Внимание твоё к себе ценю.
За это все тебя благодарю!

Он притягателен на взгляд,
Влечет к себе его наряд.

Так многослоен, в пору сшит
И красотой к себе манит.

Пленить твой взор способен сразу,
Даря глазам твоим усладу.

Найдёшь среди цветов ты свой
Способный вас пленить красой.

Цветок - он символ красоты!
Дарите женщинам цветы!

О, Боже! Я любила за двоих!
Так нежно, чутко... Бескорыстно.
Я наполняла нам сосуды
Любовью страстной, беспробудной.

Купаясь в страсти нашей той,
Не поняла за суетой
Ко мне совсем ты охладел.
И твой сосуд вдруг опустел.

Я наполняла его вновь,
Даря тебе свою любовь.
Ты принимал. И пил до дна.
Любил себя, а не меня!

Ты позволял себя любить
Об остальном должна забыть!
Сосуд твой снова опустел...
И в этом, видя свой удел,

Я наполняла его вновь.
Даря тебе свою любовь.
Бежали дни. Прошли года.
И ты испил любовь до дна!

Иссяк источник бурный тот.
И в жизни навый поворот.
А твой сосуд теперь без дна!
И в этом не моя вина.

Я не наполню его вновь,
Даря тебе свою любовь.
В глазах огонь уже притих.
О, Боже... Я любила за двоих...

Нас смолодую учили быть удобным.
Удобным быть не для себя, а для других.

Смотреть по сторонам и быть учтивым.
Учтивым интересам не своим... Чужим!

Угодным быть должны всегда, во всем.
Подумать позже можно о своём.

Быть скромным заявляя о себе,
Непритязательным к своей судьбе.

Быть вежливым. За все просить прощенья.
Терпеть в свой адрес униженья.

Я выросла... и поняла
Всю жизнь жила не для себя!

Печали тень коснулась дождиком земли.
И потянулись серые, промозглые деньки.
Настала осень. Изморозь накрыла город.
Для грусти это ли не повод?

Но для меня нет в поздней осени унынья.
Несут покой, листвы опавшей крылья.
Достану плед. И разведу огонь в камине.
Настало время утонуть в любимой книге.