И жизнь кончается мгновенно,
Как мимолётный летний сон.
Вчера цвела, а вот – безмерно
Уж кличет погребальный звон.

Истлеет плоть, утихнут страсти,
Исчезнет юности порыв.
Мы перед высшей Божьей властью
Безмолвны! Тягостен прорыв...

О, сколько дум, надежд, желаний
Погасит смертная черта!
Без долгих слов и причитаний
Нас ждёт могильная плита.

Он сжимает в руках автомат,
Ствол холодный, как лезвие бритвы.
Взгляд — застывший предсмертный агат,
Слух — к последней готовый молитве.

Он, наверно, хотел просто жить,
Видеть солнце в лазури бездонной,
Золотую протягивать нить
Сквозь узор бытия монотонный.

Он мечтал о тепле очага,
О касаньи руки на рассвете,
Где не воют стальные снега,
Где смеются беспечные дети.

Но над миром простёрся чугун,
Рок ударил в набат погребальный,
И безумный, как северный штрун,
Вихрь пронёсся в тоске вакханальной.

И теперь он — лишь воля и сталь,
Лишь звено в цепи грозных событий.
Он глядит в неживую эмаль
Неба, полного чёрных наитий.

Он сжимает в руках автомат,
Словно скипетр власти фатальной.
И не будет дороги назад
В тихий мир его жизни банальной.

Память стёрта, как старый редут,
Что размыли осенние воды.
Здесь секунды за вечность идут,
А не дни, не недели, не годы.

Он не помнит, кто враг, а кто брат,
Только знает приказ командира.
Он — безликий, но стойкий солдат,
Безысходная трещина мира.

И когда разорвётся снаряд,
Оборвав эту страшную повесть,
Лишь глаза в пустоту поглядят,
Отразив обожжённую совесть.

А пока он сжимает приклад,
И в груди вместо сердца — осколок.
Путь его — это огненный ад,
И конец его будет недолог.

Прошу Вас, если мой прервётся путь,
Не надо слёз и горьких сожалений.
Попробуйте с улыбкою вздохнуть
И вспомнить пару радостных мгновений.
​
Как мы смеялись, спорили о разном,
Как пили чай под вечер у окна.
Пусть в памяти останусь не несчастным,
А тем, чья жизнь была надежд полна.
​
Сожгите письма, старые записки,
Не превращайте комнату в музей.
Пусть рядом будут те, кто сердцу близки,
И смех живых, и голоса друзей.
​
Живите дальше. Ярче и смелее.
За нас двоих встречайте свой рассвет.
Я Вас любил. И нет любви сильнее.
И в этой фразе весь мой Вам завет.

А ты знаешь… Я просто поэт.
Не ищи во мне скрытых ответов.
Я на тысячу «да» и «нет»
Лишь рифмую закаты с рассветом.

Не проси меня быть посерьёзней,
Не учи, как мне жить и дышать.
Мой удел — собирать воздух звёздный
И в чернила его превращать.

Я — не лекарь для сломанных судеб,
Не строитель воздушных мостов.
Я тот странник, который разбудит
Тишину парой искренних слов.

Так что, если захочешь остаться,
Не пытайся меня разгадать.
Я — поэт. Моё дело — смеяться,
Плакать, верить, любить и писать.

Вы молчите, Вы дымите. В полумраке синий дым.
Словно в старом кинофильме, мир вокруг неуловим.
Сквозь ресницы взгляд усталый, пепел падает в ладонь.
Между нами — запоздалый, догорающий огонь.

Вы молчите, Вы дымите. Пальцы держат сигарету.
Я пытаюсь в этом дыме разглядеть ответ к секрету.
Но в молчании — лишь стены, и в глазах — немая грусть.
Я нарушить эту сцену не решаюсь. Ну и пусть.

Время каплями стекает по стеклу, где спит фонарь.
Каждый выдох обжигает, как забытый календарь.
В нём остались наши даты, те, что больше не вернуть,
И теперь лишь горьковатый дым ложится мне на грудь.

Вы молчите, Вы дымите. И молчу я Вам в ответ.
В этой комнате для пыток лишних слов и звуков нет.
Только тлеет сигарета, догорая до конца...
Как любовь, что без билета в наши скрылася сердца.

Я не дышу, когда Вы рядом.
Замрёт и время, и душа.
Скольжу по Вам влюблённым взглядом,
Боясь свой выдох совершать.

В груди так тесно, сладко, больно,
Как будто мир вокруг исчез.
И я стою, почти безвольно,
Под синим куполом небес.

Вы — воздух мой, моё смятенье,
Причина трепета в крови.
И каждое моё мгновенье —
Безмолвный гимн большой любви.

Послушайте!
Если звёзды
зажигают —
значит —
это кому-нибудь нужно?

А я —
не кому-нибудь.
Я —
для тебя!

Грудью громаду небес раздвинув,
в чёрную бездну,
где мрак и тишь,
я,
простой,
как гвоздь в ботинок,
лезу
на самую скользкую из крыш!

Плевать
на законы тяготенья!
Плевать
на холод вселенских дыр!
Я —
не какой-нибудь томный гений,
я —
рабочий,
а не ювелир!

Беру не пинцет,
а клещи!
Хватаю
солнца огарок,
горящий,
злой!
И,
раздувая всё резче,
всё хлеще,
швыряю
над твоей головой!

Вот —
звезда!
Не какая-то точка,
не пылинка в небесной муке.
А глыба!
Огненный росчерк!
Чтоб горела
в твоей руке!

Чтоб ты,
устав от будничной дряни,
от сплетен,
от суеты грошовой,
подняла глаза
и сказала:
«Гляньте!
Это —
МОЙ!
Зажёг!
Большой!»

И пусть
астрономы,
очкастые дяди,
в свои телескопы
глядят, трубя,
что это, мол,
газ,
миллиарды лет кряду…
Врут!
Это я.
Зажигаю.
Для тебя.

Люблю советский я парфюм,
И презираю зарубежный!
Их новомодный, едкий трюм
Мне чужд, как берег безмятежный.

Везде «Шанель» и свой «Диор»,
Безликий, шлейфовый, кричащий.
А где же тот родной простор,
Тот запах — терпкий, настоящий?

Где «Русский лес»? Где «Тройка» та,
Что била в нос отвагой смелой?
Простая наша красота
Была честна, была умелой.

Пусть носят свой «гламурный» смрад,
Пусть травят им свои бульвары.
А я флакону предков рад —
Простому, как мотив гитары.

В миноре под рояль ложится вечер,
И бархат клавиш пьёт тепло руки.
Мелодия, как гаснущие свечи,
Рождает тени грусти и тоски.

Рассыпался аккорд жемчужной пылью,
Застыв на грани света и теней.
И прошлое становится вдруг былью,
И каждый звук становится больней.

Негромкий дождь стучит по подоконнику,
Как метроном, отсчитывая такт.
И эта грусть, подобная бездоннику,
С душою заключает вечный пакт.

Я бы просто хотел испариться,
Как с асфальта вода в летний зной,
Чтобы больше во снах не явиться
Никому — ни чужой, ни родной.

Стать частицей летучего пара,
Чтоб подняться к седым облакам,
Где небесного хватит нектара
Позабытым и стёртым мирам.

Превратиться в дыхание ветра,
В еле слышный надлом тишины,
В отголосок далёкого спектра
Ускользающей с неба луны.

Без надрыва, без крика, без драмы,
Словно выдох, что больше не вдох.
За пределы начертанной рамы,
Где всё просто, и судит лишь Бог.

Я не пытаюсь быть другим иль лучше,
Менять походку, голос или взгляд.
Я — просто шторм, а может, тихий лучик,
Я — летний зной и зимний снегопад.

Во мне живут и ангелы, и бесы,
И смех, и слёзы, и покой, и бунт.
Мои стихи, мои поступки, пьесы —
Лишь отраженье внутренних секунд.

Не требуйте отточенных манер,
Идеализма глянцевых страниц.
Я — человек из плоти, полумер,
Из сотни тысяч маленьких частиц.

Примите шрамы, слабости, ошибки,
Весь ворох странных и нелепых фраз.
Я — тот, кто есть. Без маски и улыбки.
И я такой один. Всего лишь раз.

Ночью согнулся старый фонарь,
Словно под пыткой сломался бунтарь.
Выронил свет на асфальтовый наст,
Город ему равнодушно воздаст.

Тени сплелись в узелки по углам,
Шорохи прятались по всем дворам.
Он, одноглазый, скрипучий гигант,
Слышал шаги и молчанье октав.

Видел он драку, и слёзы, и лесть,
Знал, что такое и слава, и месть.
В ржавчине — память о сотнях ночей,
В свете дрожащем — мерцанье свечей.

Сгорбился, будто не выдержал груз
Всех человеческих тягостных уз.
И до рассвета, в туманной тиши,
Слушал биенье усталой души.

На поле брани дым густой,
Лежит боец в траве сырой.
Неважно, чей он сын и брат,
Пред вечностью он лишь солдат.

Один язык у горьких слёз,
Среди дубов или берёз.
Земля одна для всех людей,
Для матерей и сыновей.

Германский шлем иль русский стяг —
В земле не враг и не варяг.
Душа летит в небесный свет,
Где разделений больше нет.

Я бросаю вызов идиотам,
Что живут по чьим-то там расчётам.
Пусть они барахтаются в тине,
Я же свой маршрут черчу отныне.

Я бросаю вызов идиотам,
Тем, кто свет не видит за болотом.
Жаль, что разум спит, а сердце глухо,
Но моя борьба – не просто слухи.

Я бросаю вызов идиотам,
Что считают мудрость по банкнотам.
Пусть жуют свой жмых, не зная вкуса,
Мой же путь – без всякого искуса.

Я бросаю вызов идиотам!
Пусть услышат клич по всем широтам!
Время перемен, пора проснуться,
И от лжи и глупости очнуться!

Кричи, Поэзия, кричи!
В экстазе рифм, в безумстве строф,
В сиянье слов, что, как лучи,
Пронзают мрак земных оков!

Кричи, Поэзия, кричи!
Сквозь дымку грёз, сквозь боль разлук,
Пусть эхо звонкое звучит,
Как птичьи трели, сердца стук!

Кричи, Поэзия, кричи!
В бокалах вин всегда искрясь,
В глазах красавицы, в ночи,
Где страсть с безумием сплелась!

Кричи, Поэзия, кричи!
И пусть завистники молчат,
Твои волшебные ключи
К бессмертью душ пусть угодят!

Кричи, Поэзия, кричи!
В мой мир, где я – король и маг,
Где вдохновение – в тиши,
И каждый стих – победный стяг!

А может, больше и не надо,
Чем тихий вечер, свет в окне.
Душа, уставшая от града,
Нашла покой в своей волне.

Не гнаться вдаль за миражами,
Не строить замков на песке.
А просто быть, дышать веками,
И чувствовать тепло в руке.

Пусть будет мало, но так близко,
Что сердце бьётся в унисон.
И в этой простоте так чисто,
Звучит души моей закон.

Пусть кто угодно жизнь мою живёт,
Рисует красками и свет, и тень,
Пусть за меня стихи слагает тот,
Кому прожить не лень грядущий день.

Пусть кто-нибудь другой его целует,
Влюбляется отчаянно, до слёз.
Пусть кто-то вместо сотен тысяч дует
На пламя тех моих увядших роз.

Пусть та, что любит слепо и упрямо,
Отдаст другому пыл своей души.
Пусть кто-то вместо пишет телеграммы,
И слушает признания в тиши.

Пусть кто-то жадно все мои страницы
Читает вслух, смеётся невпопад.
Пусть снятся им мои шальные птицы,
И мой давно увядший тихий сад.

Пусть кто угодно! Мне же — лишь в сторонку,
Смотреть на это лёгкое кино.
Отдайте роль весёлому ребёнку!
Пусть кто угодно... Мне уж всё равно.

Колёса поезда стучат.
В купе — приглушенный уют.
И за стеклом огни молчат,
А рельсы песню мне поют.

О том, что всё проходит, пусть.
О том, что встреча впереди.
И уезжает с ритмом грусть,
Оставив лишь тепло в груди.

Мелькают тени за окном,
И чай в стакане чуть дрожит.
Мы с прошлым больше не вдвоём,
Состав по жизни дальше мчит.

Под этот мерный перестук
Легко мечтать и засыпать,
Замкнув событий прежних круг,
Чтоб новый с верой начинать.

Мои стихи горят в печи.
Безмолвный крик, но ты молчи.
Не плачь о них, не сожалей —
Так будет, может быть, честней.

В них было столько горьких слёз,
Осколков несвершённых грёз,
Что пламя жадно их лизнуло,
И в чёрный пепел обернуло.

Бумага корчится, черна,
И в ней сгорает тишина,
Моя любовь, моя печаль,
Которой мне почти не жаль.

Пусть дым уйдёт под небеса,
Пусть смолкнут эти голоса.
Огонь — безжалостный судья.
Сгорели строки, с ними — я.

Что значит «это»? Просто слово,
Звучащий в пустоте мираж?
Или всего первооснова,
И самый главный персонаж?

Вот «это» — боль, а «это» — радость,
Вот «это» — миг, а «это» — век.
И в нём — и горечь, и услада,
И целый хрупкий человек.

Вот «это» — то, что мы не знаем,
А «это» — то, что есть сейчас.
Мы «это» в жизни называем
Сияньем чьих-то добрых глаз.

А «это» — шёпот в полумраке,
И «это» — крик наедине.
И «это» — стёртые все знаки
На придорожной седине.

Вот «это» — мысль, что бьётся птицей,
А «это» — сказанное зря.
И «это» — чистая страница,
Где вспыхнет новая заря.

Вот «это» — всё, что сердцу свято,
И «это» — то, что не сберечь.
И «это» — музыка заката,
И чья-то искренняя речь.

Так что же «это»? Лишь частица
Всего, что дышит и живёт.
То, что в тебе и мне родится,
И никогда уж не умрёт.

Не пугайтесь посмертного фото,
Где глаза не ответят на взгляд,
Где застыла последняя нота
Много лет или вечность назад.

В этом снимке, размытом и строгом,
Не холодная, мёртвая тень —
Это память стоит за порогом,
Возвращая утраченный день.

Это руки, что вас обнимали,
Это голос, звучавший в тиши.
Это то, что вы в сердце вписали
На страницах бессмертной души.

В неподвижности этого лика —
Не конец, а всего лишь итог.
Это тихая, светлая книга,
Что прочесть до конца кто-то смог.

Не ищите в нём ужас и тление,
Не пытайтесь свой взор отвести.
Это просто одно сновидение,
Что успели в стекле обрести.

Это шёпот любви, не упрёка,
Это вечности хрупкий билет.
Не пугайтесь. Душа — одинока,
Если в памяти образа нет.

Громи,
толпа,
булыжник тротуара!
Рычи,
мотор,
железным нутром звеня!
Мне наплевать
на вашего бульвара
угар и гам —
сегодня
уходит
она!

Смотрите,
завистники,
в спину ей, тощую!
Глазейте,
зяблики,
с веток и крыш!
Я эту походку,
простую,
поющую,
впечатал бы в сердце,
чтоб замерла тишь!

Пусть скалятся
скептики
жёлтыми кляксами,
мол, «розы-мимозы —
буржуйская дрянь!»
Я вырву
у клумб
их цветастые акции,
я граблями выгребу
майскую дань!

Чтоб каждый твой шаг —
не по пыли,
не по грязи,
не по плевкам
обывательских ртов, —
а бархатом алым,
в божественной связи
с бутонами,
рвущими
бремя оков!

Я вытряхну
небо!
Я выжму
закаты!
Я выстелю землю
полотнами роз!
Чтоб шла ты —
богиня! —
сквозь эти раскаты
цветочного грома,
не ведая слёз!

И если
какой-нибудь
хмырь узколобый
посмеет
цветок
растоптать башмаком —
я вырву
хребет
этой гнусной амёбе
и в землю вобью
поэтическим
ком-м!

Иди же!
Лети!
Разрезай мироздание!
А я,
обезумевший
садовод,
твой след
устелю
не цветами,
а зданием
из лепестков,
что не сгинет
за год!

Скрипке и роялю вместе не играть.
Им друг друга эхом только провожать.
Ей — лететь над залом, тонкой тетивой
Задевая душу, плача над судьбой.

А ему — раскатом бархатных басов
Отвечать из тени, из других миров.
В молоточках — сила, в клавишах — печаль,
И сквозь эту пропасть бесконечно жаль,

Что смычок не ляжет на его струну,
Что они попали в разную весну.
Две судьбы, два звука, два больших пути.
Им друг друга слышать, но не обрести.

Бокал вина за грязную любовь,
За шёпот лживый и случайность встреч.
За то, что будоражит в венах кровь,
И за игру, не стоящую свеч.

За поцелуи с привкусом вины,
За жар объятий в холоде ночей.
Мы этой страстью оба сожжены,
И стали тенью, а не блеском свеч.

За горький привкус на сухих губах,
За то, что «вместе» — лишь пустой предлог.
За этот сладкий, но кривой размах,
Который нам отмерил хитрый бог.

Так выпьем же до дна, не морща бровь,
За этот мрак, что светом мы зовём.
Бокал вина... За грязную любовь.
И молча каждый мыслит о своём.

Пронесите меня, одинокого,
Через полчища улиц пустых,
Где фонарь, как зрачок полусонного,
Смотрит в бездну проулков немых.

Где асфальт под ногами не дышит,
Где застыл в окнах призрачный свет.
Пусть мой шаг только ветер услышит,
Заметая непрожитых лет

Запоздалую, горькую наледь.
Пронесите, как хрупкий хрусталь,
Через эту холодную замять,
В безымянную, серую даль.

Я не в силах идти, я не смею
Нарушать эту мёртвую тишь.
Пронесите меня над землёю,
Мимо стынущих каменных крыш.

Гитара стонет, скрипка плачет,
И в полумраке тает звук.
Душа тоску свою не прячет
Под перебор дрожащих рук.

Мелодия, как дым кальяна,
Плывёт, туманя зеркала.
Она от горького обмана
И от любви сгореть смогла.

Смычок скользит, как тень по венам,
Аккорд звенит, как приговор.
И вторит им глухая сцена,
Где чувства – пламенный костёр.

И в этом плаче, в этом стоне,
Где боль и нежность сплетены,
Две одинокие ладони
Искали отзвуки весны.

И гармоничней в мире нет союза,
Чем муза и её седой поэт.
И распахнувши шторы или шлюзы
Её пронзает утренний рассвет.

Она легка и очень незабвенна,
А он тяжёлый и всегда сокрыт.
Но только с ней быть может откровенным,
Когда душа неистово болит.

Поэту его муза не наскучит,
Она его ласкающе зовёт.
И даже если их судьба карает,
Союз их никогда не разорвёт.