Солдат Великой Северной — и пуля в грудь,
Орёл восточных варварств расправляет крылья.
Финляндия, Украина, Польша — чуть
Не под боком, не тронь — ответят крылья.

Семи лет дым войны то вспыхнет, то погас,
Широкий взмах — и воля обещана народу.
Курица, что на троне правит как орёл,
За ширмой просвещения — тиранию в угоду.

Убить царя — и самому царём наречься?

Султан простёр свой ятаган к Азову,
Чумной дым над Крымом и стеной.
Орлы клюют остатки Речи Посполитой,
Чума — и снова Русь владеет чумной дланью.

Калмык в тисках истории зажат,
Чрез Яик-реку — в забытую отчизну.
Ужель казачья вольность не дрожит?
Кто станет гетманом? Кто соберёт Сечь сызнова?

Бунт, бунт — черны знамёна над ковылём.
Плаха, плаха — головы срубить легко, да память — с ножом.
Голод, холод — ждут царя в цепях.
Пугачёв, царёво имя — Пётр на казачьих плечах.

Яицк восстал — порвали цепь, сам Пётр-государь,
Хлеб-соль — и первая победа, враг нашёл шую пасть.
Долой указы! Крепости берут, гонят вчерашний сон,
Огонь мужицкий от Кавказа до степей — зажжён.

Хлопуша-каторжник — и крепостной стал воин,
Башкир с арканом — офицеру не до сна.
Полки сбирают, бьют полки, удача — с нами,
К семидесять четвёртому — полцарства, корона одна.

Европа, короли и герцоги, дрожат:
«Турецкий след, Стамбул плетёт заговор!» —
Но железо и стена не удержать, и он ушёл в Урал,
Почти один, чтоб вновь разжечь костёр.

На запад — и назад, война цветёт пожаром,
Вновь города, и вновь — копыто бьёт.
Дон, Волга — цель одна, мечом ударь,
Прогнать царицу-ворога — святой черёд.

Холера! Смерть! Вождь мёртв — и войско в смуте.
Вольтер — с улыбкой: «Подавить скорей».
Восстал Сатана из пепла мартовской распутицы,
Осада Казани — пламя до небес.

(Глас Пугачёва)

Чужим венцом прикрывшись, сколько лет
Ведёт судьба по кругу — к той черте, где встал.
За что Господь терпит, когда тиран — пророк?
Божественное право — лишь обманный оскал.

Чужим именем — вольный клич и серп,
В Зимнем — вор на троне спит в шелках.
Два года крови, трупов, руин — не жаль и жизнь,
К Москве! К престолу! Чтоб народ вздохнул в веках.

Дарю вам волю! Землю! Право быть!
Указ — чума, мужик, татарин — стройся, рать!
Пушек гром — и берег рухнул, смыло быль,
Чумаков предал — и царя ведут карать.

Вся Русь — по гроб, хромая, в саван обряжена,
А в Питере — четырнадцать чинов всё спят.
Царица в просвещенье прячет когти,
Пугачёв казнён, но Пётр не распят.

Дон в огне, и снова мнимый Пётр ведёт полки —
В тот самый час, когда в Лексингтоне залп сорвал колоний цепь,
И пыль Бастилии ещё не осела на парижской мостовой, —
Там, в Кордильерах, Долорес кличет: эхо бьёт в хребты,
И старый мир шатается, как колосс на глиняных столпах.

Тихий Дон течёт в ковыльных снах,
Яик-река всё шепчет ту же боль.
Звездой плывёт над миром — слышит, как в степи
Ковыль поёт цареву старую печаль.

В час, когда дни текут, как река,
Осыпается белая черёмуха.
Покуда дышу,
Всей душой стремлюсь
Разнести этот сладкий дух.

И потому,
Когда руки касаются русской земли,
Тоска не утихает.
Спросите, за что люблю
Алые гроздья калины —
Ответ разольётся, как Волга,
Не остановить его словом,
Пока не достигнет берегов вечности.

В чащобе, где тень густа как смоль,
Немного света проливают
Те самые гроздья калины.

Для странника, что бродит впотьмах,
Они же — живая влага.
Потому с тихой нежностью,
Когда каждый цветок, срезанный ветром,
Падает на сырую землю,
Я, украдкой подобрав, бережно храню
Его мимолётный аромат,
Запечатлев в памяти, как святыню.

Петух кричит на крыше, иней — соль,
Из труб берёз дымок плывёт, как мёд.
Санный след заметает поземка,
На окнах ледяных цветёт узор.

Белка прыгнет — ветка в серебре,
Ворон коснётся сосн — исчезнет грань.
Весь посёлок — будто цвет груши,
Дунь на ладонь — растает хрусталь.

О, пламень дня, о, световая рать!
Прими вина жертвенный фиал.
Не знаю тронных высот, не ведаю тёл земли,
Но вижу: солнце жжёт, а месяц студит —
Жизнь, как воск, каплет с небесных весов.
Кто ест медведя — тучнеет, кто ест лягушек — сохнет.
Где бессмертные? Где Первый Владыка?
На краю востока — Древо Света, под ним Дракон-Свещенос.
Отсеку ему лапы, пожру его плоть,
Чтобы утро застыло, а ночь не нашла своего ложа.
Тогда старцы не умрут, а дети не будут плакать.
К чему глотать золото? К чему жевать яшму?
Кто, как Всадник Вечный, проскачет на изумрудном коне сквозь тучи?
Гробницы императоров — прах под тяжёлыми плитами,
А те, кто гнался за вечностью, ветром стали и горькой пылью.

Что кружится, пепел угасших миров?
Меж границами света теряя направленье...
То ли Время, свой купол кроя наново,
Белизну нетающих снов просевает?

Лунитный прах ложится на поля.
Роса впитала свет ночного лика.
И гаснет звёзд дрожащая струя,
И тает в воздухе светлячка строка.

Бамбук, шурша, чертит часы в ночи.
Ручей, припав к камню, забыл слова.
В горах, где пустота ткет тишину,
Лишь озеро — вся синева, что быть могла.

Как лист увядший, отрочество скрылось,
Не дав рукой взмахнуть на прощанье.
Сижу, ловя былые отблески,
Но воск свитков истлел в куреньи.

Сажал светила — двенадцать древес,
В чертогах стужных — одни хворостины.
Листаю пожелтевшие листы —
В параллельных мирах всё те же дети.

Река умчит ладью сквозь тысячу гор,
Пока поймёшь — весь век переплыли.
Смешно: сажал я небосвод цветной,
Но даже дня не озарили эти зёрна.

Чем жарче ждёшь, тем страшней ждать,
В ладонях — лунный пепел.
Рвался из клетки, но вновь
Волна грязи бьёт о колени.

Вот мальчик в белом меж цветов пройдёт —
Не я ль, не снявший шапку перед жизнью?
Если б переписать судьбы чертёж —
Была бы хоть строка золотая?

В конце концов, в горнило дней попадём,
Шелкопрядом в цикле утрат и вечеров.
Когда ж подслушаешь дождь у окна —
Поймёшь: зелёная пора весит как свинец.

Век мой, ладья, до каких времён?
Уйдёшь, как кит, в морскую бездну.
Звёздные костры на дне зрачков
Полуночным светом жгут магнолии.

Нынче я — тушечница нетронута,
Чёрная тушь — что иней на свитке.
Огни городов, реки и хребты —
Лишь комментарий к плаванию жизни.

Закат дрожит в сечевых ранах,
Степь хоронит златогривых коней.
Над Днепром прорастают обломки копий,
Словно свечи перед ликом Твоим.

Мы хранили византийский свет
В кольчугах, пропахших полынью.
Но латинский крест разорвал хоругвь,
Что реяла над святою Русью.

Ягелло в польской короне
Топчет клятву, данную у гроба.
А литовский меч, что был братом,
В спину бьёт у Карпатских склонов.

Три креста на нашей ране горят,
Три реки уносят последний вздох.
Но в снегах не умрёт эта боль —
Белым пламенем в славянской крови.

Листва рисует на окне узоры,
Иней расшил стены узорной пеной.
Притихли у воды под сенью ив простые дома.

Луч утра занавесь задел косую,
И дальние холмы в зелёной дымке
Сливаются с резным карнизом в ясной вышине.

Уж горы и вода мне будто бы знакомы,
А на отмельной глади — силуэты
Рыбачьих лодок, что застыли в медленной истоме.

Всё манит остаться: бамбуковый шелест,
Родник с хрустальною водою, скалы,
Что дремлют в дымке, опьянев от солнечного света.

Озёрный свет не скрыть ветвистой вербой,
Что осыпает вдаль и вширь летучим пухом,
Ивовым кружевом дрожит в прозрачной колыбели.

Вода и горы в нежной дымке тают,
Сливаются в лазурное сиянье,
Что ореолом чистым озаряет всё на земле.

Челнок скользит, волну слегка качая,
Среди камышей вдруг взметнулись в небо
С испуга стайки диких уток, скрытых зарослями.

А ночь? — Луна над головой сияет,
Серебряным потоком разливается,
И до краёв весь мир лазурным светом наполняет.

Когда ветра с востока шепчут шаманский напев,
И в дыме костра рождаются лики духов,
Я слышу, как эхо идёт сквозь тайгу и хребты —
Это предки зовут не в рай, а в путь.

Не для рая душа, а для вечного странствия меж звёзд,
Где олень золоторогий пьёт из озера-чаши зари.
Там Утку-Праматерь поёт у огня племя,
И в бубне время стучит, как сердце земли.

Не нужны мне врата из жемчужин и хрусталя —
Мой храм — это ели, склонившиеся над рекой.
Когда придёт срок, я стану синим оленем во тьме,
И уйду в глубины, где танцуют огни.

Взглянула обезьяна в синеву — и вмиг прозрела.
В детстве поры каменный нож наточив,
Пламя в медных котлах и железных треножниках взревело.
«Когда ж громовую стихию мы усмирим?» — вопросили их силы и крик.
Лишь сотни зим и знойных лет пролетели.
На земле улыбке редко найти уголок,
Войны тучи затмили светило, мрак без предела.
Но вот уж ночи край, и Млечный Путь — как поток.

Восстали рабы — громом грянул набат, содрогнулись утесы.
Царей божественность — обман, что путников ввел в заблужденье.
Сколько героев явило мощь и красу?
Разин, Пугачев — их имена прогремели, как гром.
Но Ленин воззвал — и рухнул трон, исчезло бремя гнетущих оков.
Еще не допета песня, а мир уже озарен заревом вновь.