А я наверное дурак, наверно понял все не так, ведь ты легла в постель с ним от смущения

Сказала "глянь да он простак, ну а лицо? Да просто мрак. К томуже я легла из боли от похмелия."

Я стал соединять концы с концами, и даже пазл в голове сложить успел, но ты смела сметение словами
"Не поняла ты что не веришь мне совсем?"

И вдруг как очарованный глазами, я вскрикнул "ВЕРЮ!! И ЛЮБЛЮ" И вот уж 10 лет в провале, ведь я кровать с другим делю.

Запевы миллионов вольт и карканье гаргулий грозных, под монотонный шёпот слёз и ливень, со вчера идущий.

Ну вот закончилась гроза, ты приоткрыла свои очи, но в них лишь пустота одна, и запах гнева в нос идущий.

Не понимал я, почему? Огорчена моя невеста, ведь я отдал ей жизнь свою и пары тройки других женщин...

Небось не встала с той ноги, с которой ты вставать привыкла, а может, просто кофе пить за эти годы ты отвыкла.

Ты прощебечила на ушко одно лишь слово: "отойди"...

(...*)

Не понял, в чем же я ошибся? Не понял, почему так зол! Но помню точно: я напился, когда горел наш милый дом.

Фата, та яркая, как рожь, и платье белое, как очи, как очи самой светлой ночи, но с проблесками томных звезд.

Не обернувшись, потерял я смысл продолжать волочение своей ненужной жизни гладь. и сколько мне еще не спать, чтоб дописать стихотворение.

Ты была той прекрасной самой; твои глаза - как пара страз. Но вот фата твоя упала, и после пары томных фраз минута сгинет в мир молчанья.

Ты потеряла тот запал, и больше не горят те стразы неоновые вместо глаз.

На месте ярких, добрых глазок стоят стеклянные штифты; на месте милой улыбки лишь обгорелые бугры.

Но даже так прекрасна дама, и твой местами бледный тон, и полосатые колготки... А нет, порванные просто вон...

Не суть, не буду я прощаться; увидимся мы скоро вдруг, ведь ты как будто Мэри Шелли, а я твой самый близкий друг...

Вся ложь, как страх открыться, как будто грех любимым быть, но, словно сладкая водица, фантазии потушит прыть.

Обман - прекрасное мгновение, и к часу в час все больше слов, как в Индии ловил китов и дрался с львом за свой улов.

Я был матросом коробля, готовя фугу всем на завтрак, и добрым пашем короля, разрушившего весь свой замок.

Но весь поток моих рассказов прервет честивый канонир, уж скажет: "Брешешь, пахарь!" и подбивает на турнир.

Как вдруг застыло мое сердце, подзагустела в венах кровь, холодный пот стекал по тельцу дрожащего под тремор вновь.

"Ну не китов, китят больных ловил я. Ну не матросом, так... стоял у корабля. Не на прямую с королем дружил я, а через 32 лица."

"А лев тот был ну, ласковый котенок." Ну, в общем, не заврался я, да приукрасил, но с пелёнок фантазия большая у меня.

Картавый голос прогоголил, что стоит перестать любить, забыть про встречи возле стойл и просто одиноко пить.

Кто это шепчет мне на ухо? Зачем я должен погубить те пройденные вместе муки и вдруг другую полюбить?

Он скажет, что пора прощаться, уж в пору перестать трубить, что норма к людям возвращаться, что норма по ночам завыть.

Он ждёт ответа и попроще, по типу просто "нет" и "да", но я отвечу поздно ночью, хоть задал он вопрос с утра.

Я не поверю, что не любит, я не уверен, что влюблён, и всё же может и погубит, но я вернусь сказать пардон.

Пардон, миледи. В одночасье я возвращаюсь из Москвы и предвкушаю радость, счастье, но на пороге только ты.

Там только ты и эта мука, что ранили меня живьём. Да, мы расстались возле луга, а сейчас сквозь время мы втроём.

Он скажет: "Ты катись отсюда, ведь нам не нужен адюльтер, и не нужна твоя услуга. У нас есть всё... любовь в пример".

Послушал бы тот рыжий голос и понял сразу... Напрямик. Что счастье было, но до стука в квартиру, где я и поник.

Я расскажу вам историю, в крации скрою ненужный сюжет, как погубил себя старец Горацио, сам на себя наложивший обет.

Был молчалив он ровно до года, позже трепался, как китель с завода, от бури, что явит себя лишь в субботу, под грохот грозы и монет.

Трудное детство давало движению повода, ведь не хотел он прожить жизнь подобно оводу, кого мог бы прихлопнуть в момент.

Не хотел он делать заплатки в ботинке, не желал зашивать портки на Кубинке, он просто мечтал "покину центра той глубинки" и томно писать свой бред.

Он ни работал ни дня, от субботы до пятницы, не волновала людей болтовня, был он прожжённым до мозга пьяницей...

(...*)

Как то папа сказал ему: "Боись показать свой талант, страшись людей." Он опоясал себя цепью сотни плетей, дабы скрыть того милого мальчика, что говорил всем, что он лицедей.

Все кличили: "Он всех добрей, он голос народа! Еже писах-писах", но голос блокирован ссохшею рвотой, что оседала в его устах.

Так прошли годы, одна безвкусица, лишь загустевший в мембранах страх, что если скажешь то - не получиться, а не получиться - "будет крах".