Ясноокая моя, представь себе: и я порой боюсь напалма рока,
Когда в незыблемой стране перехожу черты порока.

Когда продать готов все страсти крови
И цену знать ведущей лишь к тебе дороги.

Узнать тот ум, который обхитрил Гермеса...
Твоя ль душа течет во мне, как пьеса,
Лишая лечащего сна, с собою горе унеся?

Я знаю то, что это шалость Афродиты —
Она во сне шепнула мне
Что не найти подход к тебе.

Мой друг седой, тебе ль блуждать меж двух колонн
И сочинять две тайны плоти, Аристокл?
Твой дух возвышен, строг и отрешён,
А мой поломан в вечной темноте.

Ты чертишь идеал в небесной пустоте,
Где формы совершенны и нетленны.
Но я распят на собственной черте,
В сырых стенах земной и душной пены.

О, Аристокл, твой мраморный покой
Не лечит ран, что глубже всякой мысли.
Мир — лишь пещера с тусклою свечой,
Где тени смыслов над душой повисли.

Бросай свои весы и мудрый свиток свой,
Нам не найти гармонии в зените.
Ты манишь ввысь недрогнувшей рукой,
А я — лишь прах в твоей великой свите.

Явление её — как первый такт Элегии,
Сквозь полумрак сияет алебастр.
В изгибе плеч, в безмолвии элегии,
Застыл, как в холст, её священный пастр.

Каскад волос, чернее шелка ночи,
Вздымается, как шторм безбрежных вод.
Он обрамляет нежно эти очи,
Где затаился звездный небосвод.

Задумчивость в её прекрасном взгляде
Сильнее всех оркестров и хоров.
В той тишине, как в фортепианной ладе,
Звучит любовь — без масок и оков.

В её чертах — немые мессы света,
Тот строгий лад, застывший в серебре.
Она — триумф. Вне слова и ответа.
Финал зимы в моем календаре.

Один аккорд. В его надмирной силе —
Предел надежд и завершенье драм.
Всё, что досель метели проносили,
Смирило бег и превратилось в храм.

Прошу я помощи у Нила,
Он темных помыслов об мне.
У изголовья львица пила,
Моля фортуну о еде.

В её зрачках застыло пламя,
Песок струится по стене.
Я — лишь разорванное знамя
На этой выжженной войне.

Нил не ответит, смоет даты,
Ему не жаль седых богов.
Мы все — лишь бледные утраты
Средь монолитных берегов.

Но в такт Гносьенн, в тени колонны,
Я растворяюсь в пустоте.
И львицы взгляд, теперь бездонный,
Уже не ищет путь к еде.

Я сыграю на Понтийской лире
И нагоню на струны грусть,
Дабы их звуки на античном пире,
Сметая чувства, порождали жуть.

Пусть смолкнет мех и треснет кубок,
Когда из жилы хлынет стон.
Мой звук — не ласка пригубивших,
А ледяной, полночный звон.

Я не танцую — я творю забвенье,
Секу смычком пространство пополам.
Кто слышал лиру — знает оцепенье,
Склонившись к праху и былым богам.

Я сыграю на Понтийской лире,
Но прогоню былую грусть,
Чтоб их звуки в обновленном мире,
Развеяв жуть, чертили светлый путь.

Сквозь серый дым и пепел старых писем,
Я расскажу тебе секрет:
Мой мрак в углу, как старый пес, зависим,
Бродя по полю, скрывая свет.

Теперь в руках не сталь, а посох дня,
Беглец из собственных оков.
Я в тишине, что лечит лишь меня,
И слышен гул оставленных грехов.

Сгорит дотла бумажная броня,
Навек в могилу секреты унося,
Но в новом дне коснись меня,
Открой Афин чужие голоса.

В веках звучит печальный слог,
Шекспира замершем дуэте.
Но новый вызов дал нам рок:
Кто ярче всех поэм на свете?

Пусть говорят про тех двоих,
Что в склепе пили яд отчаянья.
Мой приговор — не мертвый стих,
А лишь твое, мой свет, молчанье.

Твой взгляд пронзает скромно, резко
Меня с безумьем у черты.
Твой смех — финал и арабеска,
Ловушки дивной красоты.

Судьба плетет узор банальный,
Где каждый вдох — залог разлуки.
Но этот ритм, почти фатальный,
Я возношу к тебе лишь в руки.

«Нет повести...» — лишь прах и дым,
Конец для тех, кто духом сдался.
Я стал к мольбам твоим глухим,
И лишь в молчаньи состоялся.

Мой ритм — не стих, а пульс в виске,
Мой мир — расчет и хватка зверя.
Я жду развязки на песке,
В свою победу слепо веря.

Как поступить, к тебе пробиться?
Не написать ли пару строк?
Я меж берёз волной резвиться
И ждать неблагополучный срок.

Придёт пора, быть может, скоро,
Твои глаза узрят мой слог,
Но не даёт судьба дорог,
И шаг замрёт у той ограды,
Где я оставить всё бы смог
Без лишней боли и преграды.

И если ты услышишь звук,
Как ветер тронул лепесток,
То это я, в кругу морок,
К тебе пробился между строк.

О злой отец! Какую же игру
Таишь над нами?
Что непокорною главою
Склонюсь перед усталыми глазами.

Насмешлив план твой, и в нём не я погиб,
Как стоило тому — пиит.
Упруже стали человек,
И корм червям… ну что за бред!

О пурпурное небо Трои,
Таи свои секреты от меня.
Я слышать не могу те стоны ночи,
Которые не уберегли тебя.

Как пепел ветром унесла ты в море,
Где тени павших шепчут имена,
И плач огня в разрушенном просторе
Всё так же ищет: чья была вина.

Теперь лишь волны в вечном разговоре
Мешают пепел с горькою водой.
И небо скудное в немом укоре,
Прольет на строки это горе.

Амур, добей меня стрелою,
Вдруг мне придётся вновь страдать.
О дева с белоснежною красою,
Что сделать мне — тебя поймать?

Явись мне в самый мрачный сон,
Броди полночи до рассвета,
И улыбнись, чуть снизив тон,
Скажи: «Я не умру в устах поэта»