За отсыревшим,
липким столом
сидят вонючки,
пьяницы
и натуральнейшие глупцы.

Сидят,
смердят
и тратят время,
находя
всю ценность жизни
в дешёвом спирте.

Сидят,
несут
бессмысленную чушь.
Они —
подобье рыбок,
что канут в грязной
своей жестянке
из-под тушёнки.

Они —
подобье рыбок,
впитывающих
в себя корма,
что на запах,
на вид —
с опилками
схожие.

Они
для себя —
пауки.
Ведь плетут
паутину в сознании.
И теперь,
с мягкими мордами,
в пьяном угаре,
считают,
что их мысли — важнейшие.

Сидят.
Объявляют
Третию мировую.
Делят мир,
как чекушку.

Но лучше —
мир не делите!
Делите
в диспансере
палату.
И уж там
мокрым стенам говорите
весь свой бред
и дебилизм.

Я помню:
тот день
был весьма удивительным,
был весьма жарким
и, что самое главное, —
солнечным.

Я помню,
как хотел получить
лишь свои
очень пыльные
и старые школьные книги...
Но в итоге
я наконец понял,
что представляет собой
вечная
и чрезвычайно нежная женская
красота.

Я помню,
как сидела поодаль
она —
на совершенно другой от меня
скамье.
Сидела
в коридоре жёлтого цвета,
с интересом смотрела
в свой телефон.

И ведь я —
подобен Луне,
что избрала звезду,
причём — самую яркую
и самую ту:
среди падших
и среди невзрачных.

И теперь
я слышу всегда,
везде и повсюду
её голос,
ласкающий уши.
И теперь
я вижу везде
её неземной,
святой
и нетронутый облик.

И теперь
я совсем не жалею.
Совсем.
И уже никогда
не позволю себе —
никогда! —
пожалеть.

Пустые люди
часто спрашивают меня
об одном и том же.
Их вопросы — поганые,
поганые,
как они сами.

Порой кажется:
это их хобби,
без которого
они бы все сдохли.
Вопросы…
Вопросы…
Ох.

Я отвечаю — смеются.
Молчу —
смеются.
О, кавыченные господа,
я объявляю вот что:

Ваш звенящий до боли,
омерзительный смех —
как смешная игра
нелепого
скрипача.

А гнусные ваши,
слюнявые рожи —
как дрянная работа
нерадивого скульптора.

Нет вам места
ни в памяти,
нигде.
Есть вам место
в той самой,
глубокой…
Многоточие.

Буду лучше
ползать я в тине,
ибо мерзче —
вязнуть в слезах.

Я скользну
по белой путине,
начертаю
штрихи на снегах.

Их, конечно,
скроет в године
разрушенья,
в илистый прах.

Тогда буду
ползать я в тине
да, наверно,
в чьих-то слезах.

Из стороны в другую метается
котик под кровом бичей.
С пылинкой мурлыка играется —
сколько ж таких усачей!

Друг кроткий, льнущий к ногам,
умоляет с тобою брести,
взором взывает — хотя по утрам
верным створку скрести.

Ну а ежели он враз не откроет,
друг заснёт под стрехою.
Даже если фляга скорби упоит,
кот прижмётся щекою.

Но иначе ты решил поступить:
бросил кота средь стези —
и не чуешь, где может бродить
кот, что извалян в грязи.

Жаждал ты моей смерти,
но я бился, как мог.
Родили тебя сами черти,
и я всего тебя сжёг.

Полыхал в пламени дух,
явив сокровенное,
разгонял чёртовых мух,
и оно — совершенное.

Угасал светоч тех дней,
возгорался новее.
Не видал давних теней —
Они ткутся светлее.

Зрю: на истёртой груди
пылает рой строк.
Пустошь идей, напади!
Улови дара клинок.

Не успел оглянуться —
уж на выходе ты.
И ему не вернуться —
год моей высоты.

Растворился в метели,
что накрыла весь град.
И крупинки блестели —
твой таков ведь наряд.

Было будто вчера,
что забрал ты с собою.
Новый год — да пора
на ветру быть с искрою!

Год пронёсся иначе,
и не так, как тогда.
Были пусть неудачи,
но забыть — никогда!

Сладких снов, моя родная,
засыпай же без тревог.
Для меня ты вся святая,
мой ты милый Козерог.

Сладко спи, моя родная,
пусть приснятся тебе сны,
где любовь, нас согревая,
говорит, что мы прочны.

Сладких снов, моя родная:
расцветём же не во сне!
Для меня ты вся святая,
свет скользнёт по седине.

Сладко спи, моя родная:
я ступлю на твой порог,
и очнёшься, словно тая, —
лаской уст тебя разжёг.