На пригорке в доль деревьев
Снег лежит большим ковром.
По тропинке между сосен
Свет прольётся в отчий дом.

В далеке сияют лампы
От красивых фонарей.
Этот путь—как нитка к дому,
К тишине родных дверей.

Стужа щёк едва коснётся,
Скрипнет снег под сапогом...
И душа уже смеётся,
Предвкушая отчий дом.

Запах хвои и печенья,
Голос мамы из дверей.
И от счастья нет сомнений—
Нет семьи и нет друзей.

Пахнет чаем с бергамотом,
Ёлка в блёстках у окна...
И стирает зиму с рамы
Теплота и тишина.

Там, где каждому так ясно,
Что любим и то,что нужен,
Где уютно и прекрасно,
Где от всех обид недужен.

Дверь скрипит, и в вешнем цвете
Мама в фартуке родном...
Все морозы,все на свете
Покидают прочь наш дом.

Я отпустила лишь на миг тебя,
Но сердце верит: ты со мной, внутри.
Храню тепло руки, твой взгляд, храня,
По щеке слёзы, не сметая, шли.

Взгляни хоть раз, мой милый солдатик,
Тебе, наверно, тяжелей, чем мне.
Я жду. Молчу. Горю в тоске-горячке.
Храни тебя, мой мальчик, Бог в огне.

Тоска, как руки, душит, сковывает.
Опять слеза горит по щеке моей.
Я не пойму, как земля там взрывается,
Как спишь ты в окопах, думая о ней.

Стоишь ли с перебитыми ногами,
А здесь — лишь ветра ночное нытьё.
Ты к небу руки — в чёрными знаками,
Чтоб это тепло долетело твоё.

И каждый выстрел — будто рана в сердце.
А каждый рассвет — лишь отсрочка, вслух:
«Вернись. Пройди. Не дай ему опустошенья.
Чтоб выжил. Чтобы помнил. Чтобы был вокруг».

Твой смех во сне — как отблеск, как услада.
Твоя тень у двери — как призрачный след.
Я жду. Не закрываю. Верю: это правда.
Скорей бы крик: «Я дома, мама!», — и след пропал.

Я знаю, ты пройдёшь сквозь дым и пламя.
И мы замрём у нашего порога.
И слёзы будут — озерами — от знамени,
Что жизнь одна у всех. И в этом — Бог.

Как-то раз с утра проснувшись,
Посмотрел на небо я.
Вижу — в небе светит ярко,
Ярко звёздочка моя.

Пригляделся, обернулся,
И, прищурив левый глаз,
Посмотрел, не отвернулся —
Светит ярко! Вот наказ...

Я иду своей дорогой,
А она мне светит вслед.
Посмотри на небо — видишь?
Видишь, важный человек?

Гордо голову подняв,
В небе сумрачном она...
Почему же на просторах
Ты такая не одна?

Есть сестрицы в небе тёмном.
Много их — смотри, смотри...
Я устал считать в просторах —
В небесах их посмотри.

И опять на той дороге,
Что ты голову склоня,
Ты идёшь, не спотыкаясь?
Видишь дом соловья?

Звук идёт... И свет тихонько
Падает на ту тропу.
Хватит думать про сегодня —
Вспомни лучше про звезду.

Верь, не верь? Она же ярко,
В тёмном небе озаря,
Путь тебе проложит яркий.
Тихо в ушко прошепча...

Мысли в сторону отведя,
Смотришь в небо на звезду...
И под пенье соловья
Ты найдёшь свою звезду!

Мы не тонем — нас топят.
Двенадцатое августа, ноль-ноль.
Сто восемнадцать «нештатных» —
сто восемнадцать ртов, захлебнувшихся правдой.
Мама —
Воздуха —
Пустите —
Живы —
Почему —
Не —
Спасли...
А сверху:
«Глубина — 108 метров.
Контрольный срок — истёк.
Героически.
Нештатно.
Удобно.»
Ржавеет крепёж. Нас больше нет.
Но в чёрной воде Баренца моря
до сих пор стучит этот код —
семь букв:
К-У-Р-С-К.
Семь пуль.
Семь грехов.
Море не спросит: «Чей сын? Чей муж?»
Оно просто берёт —
как тогда...
как сейчас...
как всегда.

Я — мальчишка, босыми ногами
Пробегусь по росистой траве,
Вдоль Узолы — реки моей самой,
Вдоль кустов по знакомой земле.

Ветер в спину — и я улечу,
Даже птицы не смогут догнать!
Я не знаю, что встречу вдали,
Но мне хочется ветер догнать.

Где церквушка на обрыве крутом
Освещает мне путь, как свеча,
Я бегу между детством и летом,
Между прошлым и зыбкой весной.

Там за полем — зелёные ели,
Там тропинка ведёт в отчий дом.
Я смеюсь, я кричу, я лечу,
Но не знаю, вернусь ли к нему...

Ветер снова манит за собой,
Облака, словно вьёт паруса.
Только отблеск той тихой свечи
Навсегда остаётся в сердца.

Сухоноска, прости, что так редко
Я к тебе обращаюсь в стихах...
Что так редко бываю в родимых
И любимых моих краях...

Но в разлуке — незримая нить,
Что сквозь годы не даст мне пропасть.
Я вернусь — только дайте чуть-чуть
Эту зелень, как детство, украсть.

Пусть дороги ведут за моря,
Пусть вдали загораются дни —
Я услышу в листве тополя
Твой напев, как тогда, вдалеке.

Сухоноска, мне хватит мгновенья,
Чтоб припасть к твоей свежей листве,
И вдохнуть этот воздух — прощенье,
И забыть, что я больше не здесь...

Я — мальчишка, босыми ногами,
Даже если седые виски.
Ты прости, что с годами упрямо
Я теряю твои огоньки.

Но пока над Узолой туманы
Поднимаются, словно дымок,
Я твой голос храню в кармане —
Самый первый, самый родной.

В деревне Сухоноска, где тихий вечерний звон,
Где небо сливается с далью, как вечный поклон.
Там домики скромные, в зелени утопают,
И старые тропки о прошлом всё чаще вздыхают.

Там бабушка в платье, в цветочек, сидит на крыльце,
И вяжет носки, как когда-то в далёком конце.
Её руки дрожат, но узоры всё так же легки,
Как будто в них память о юности, свет и стихи.

Там речка Узола, как зеркало, тихо течёт,
И в ней отражается небо, и месяц плывёт.
А дети смеются, босые, бегут по росе,
Их голоса звонкие в сердце останутся все.

Там время идёт неспеша, как старый трактор в поле,
И каждый здесь знает, что счастье — в простой доле.
Там звёзды так близко, что можно рукой достать,
И в тихой молитве о жизни легко засыпать.

О, Узола, ты — сердце, ты — боль и любовь,
Ты — память о предках, о счастье, о вечной крови.
Пусть ветер шумит в твоих ивах до утра,
Ты — жизнь, ты — душа, ты — святая земля и сестра.