Я сдаюсь. Без драмы. Без траурной ленты.
Я просто поднимаю белый флаг, который сшил из старой простыни.
Война с реальностью длилась тридцать с чем-то лет.
Мой счёт: она — миллиард, я — ноль.
И знаешь, мне стало легче в ту секунду, когда я перестал дёргаться.
Как будто выключили вентилятор в голове.
Дождь идёт? Ну иди. Опоздаю на работу? Ну опоздаю.
Меня уволят? Ну уволят. А потом — что-нибудь будет.
Или не будет. Это не моя забота. Моя забота —
найти правый носок и не забыть покормить кота.
Я не вручил судьбе бразды правления. Я просто понял,
что никаких браздов нет. Есть река, а есть щепка.
Щепка может думать, что она управляет течением,
или может расслабиться и смотреть на облака.
Я выбрал облака. Вчера одно было похоже на чайник.
Сегодня — на мою бывшую девушку. Тоже свистит.
В общем, это не апатия. Это — дзен для бедных.
Я не достиг просветления. Я просто выдохнул.
И оказалось, что вдох делается сам. Спасибо, лёгкие.

Я смотрю новости и не могу объяснить дочке,
почему дяди в камуфляже стреляют в других дядей.
Она говорит: «Папа, это игра?» Я говорю: «Да, очень глупая».
«А кто выиграет?» — «Никто, малыш. В этой игре проигрывают все.
Даже те, кто кричит «ура»."
Она мнёт в руках плюшевого мишку и шепчет ему в ухо:
«Не бойся, мы тебя не отдадим».
Я отворачиваюсь к окну. За окном — салют. Чей-то праздник.
Чья-то победа. Чьи-то похороны завтра утром.
Я не хочу выбирать сторону. Я хочу, чтобы моя дочь
никогда не знала, как пахнет пепел от сгоревшей школы.
Мир — это не когда нет войны. Мир — это когда
ты можешь объяснить ребёнку, что «война» — это слово из учебника,
а не из сводок в телефоне.
Я выключаю телевизор. Мы идём печь блины.
Дочка мажет масло на сковороду и поёт песенку про енота.
Я молюсь всем богам, в которых не верю:
«Пожалуйста, пусть она никогда не узнает,
что такое „детский рисунок про танк“. Пожалуйста».
Сковорода шипит. Масло трещит. Мишка сидит на подоконнике.
Всё остальное — слишком громко.

Тридцать седьмой пациент за сутки.
У него нет ноги. Она осталась в бронемашине.
Я отрезал её сам. Чисто. Быстро. Как колбасу.
Он кричал. Потом перестал. Сказал: "Спасибо, доктор".
За что спасибо? За то, что я сделал его короче?
У нас кончились обезболивающие два часа назад.
Теперь мы режем под водку. Разведённую. Трофейную.
Старшая медсестра плачет в углу. Я говорю ей: "Не смей. Слёзы — это соль. Раны будут гноиться".
Она не перестаёт. Я иду курить. Руки трясутся.
В палатке стонут. Кто-то молится. Кто-то матерится.
Один парень, лейтенант, потерял оба глаза. Он не плачет. Он смеётся.
— Док, а теперь меня не призовут?
— Не призовут.
— Ну и фиг с ними. Зато я буду слышать, как птицы поют. Раньше не слышал.
Я выхожу на улицу. Небо звёздное. Чистое. Как будто войны нет.
Она есть. Я в ней по горло. В крови по локоть.
Но я не могу уйти. Потому что если я уйду — они умрут.
А они не должны. У них дома жёны, дети, собаки, незаконченные ремонты.
У одного парня в кармане нашёл записку: "купить молоко и хлеб".
Он не купит. Он умер на столе. Сердце остановилось. Я завёл его дважды. Третий раз не завёлся.
Молоко скисло. Хлеб засох. А я всё режу, перевязываю, шью.

Я открываю глаза — и ещё не помню,
кто я и где. Только луч, только белый свет
пробивает щель между шторой и рамой, словно
кто-то невидимый шлёт мне весточку: «Ты одет?
Ты готов? Ты живой? Ну давай, просыпайся».
Я лежу, наблюдая, как пыль танцует в луче,
как кот на подушке сворачивается в калачик,
и думаю: странно, ещё вчера было всё ниче,
а сегодня — всё есть. Чайник свистит на кухне.
Дочь уже топает босиком по холодному полу.
Кто-то забыл в коридоре смешные розовые туфли.
Я вдруг понимаю: я больше не жду прокола.
Не жду подвоха. Не жду, что рухнет крыша.
Я просто встаю и иду наливать эту жизнь в кружки.
За окнами дворник метёт, и так тихо дышит
земля, что замрёшь — и услышишь, как вслух и без фальши
она говорит: «Ты мой. И с тобою всё в порядке».
Вот это и есть, наверное, счастье: не взлёт, не рекорд,
а способность заметить, что где-то лопнули сваи и палки,
а твой дом всё стоит. И никуда не уйдёт.

Возьми воскресное утро, когда никуда не надо.
Добавь в него дождь за окном и плед, который помнит бабушкины руки.
Положи на стол две чашки. В одну — свою усталость,
в другую — молоко для кота, для него это главная штука.
Теперь открой форточку. Пусть ворвётся запах мокрой листвы
и соседской жареной картошки — такой обычный, земной.
Достань из шкафа старое фото, где вам было по двадцать пять,
и вы не знали, что значит «больной головой».
Посмотри на себя тогдашнего. Господи, как ты спешил!
Как ты хотел быть великим, как тратил себя на ненужных.
А счастье стояло за левым плечом и тихонько дышало в затылок.
Ты его не замечал. Оно было одним из дежурных.
А теперь ты пьёшь кофе, кот урчит на коленях,
и кто-то в соседней комнате тихо читает вслух.
И ты понимаешь: счастье не требует жертв и свершений.
Оно просто говорит: «Я здесь. Развернись. Я — внутри, не вокруг».
Вот так. Собирается счастье из мелочей, как мозаика.
Без клея. Без схемы. Только руки и время.
И самое главное — ничего не надо доказывать.
Просто быть. И чтобы стучало сердце, как раннее семя.

Мама, я цел. Это главное. Остальное — неважно.
Здесь снег идёт прямо в гильзы. Они остывают быстрее, чем я успеваю перезарядить.
Вчера видел кота. Серого. На нейтралке. Он сидел на бруствере
и смотрел на нас, как будто мы все — идиоты.
Может, он прав.
Ты знаешь, я перестал бояться. Не потому что стал храбрым.
Просто устал. Страх — это топливо. Оно кончилось.
Теперь я двигаюсь на автомате. Ноги помнят окопы. Спина помнит рюкзак.
Сердце? Сердце теперь работает как генератор. Жужжит и не выключается.
Я видел, как вчера парень из нашего взвода
достал фотографию дочки и поцеловал её перед боем.
Через час его не стало. Фотография уцелела. Лежит в кармане у меня.
Я не знаю, как сказать ей, что папа больше не придёт.
Поэтому я промолчу. Ты сама ей скажешь. Если я тоже не вернусь.
Мама, не плачь. Я не пишу это, чтобы тебя ранить.
Я пишу, потому что если я это не напишу — никто не узнает,
что в последнюю секунду он улыбнулся.
Не от страха. От нежности. Как будто увидел её.
Я тоже улыбнусь, если что. Договорились?

Однажды тебя погубит
Твоя излишняя доброта —
Не нож в ночи, не яд во фляге,
А вера в тех, чья душа мертва.

Ты открывал им дверь без страха,
Впускал в свой мир, делил свой хлеб.
Они же, словно тени мрака,
Вгрызались в душу — тихий скреб.

Твоя улыбка — им забава,
Твоё тепло — чужой костёр.
Ты верил: «Люди всё же правы»,
А мир ответил: «Ты — позор».

Слеза твоя им — лишь потеха,
Прощение — слабость, не урок.
Ты сеял свет, но взошли помехи,
Терновник жала, горький рок.

И вот стоишь у края бездны,
Где доброта — последний грех.
Мир не прощает быть любезным,
Когда ты слишком мягок — слеп.

Ангел обещал любовь — светлый путь, тишина,
Нежный свет в темноте, где душа спасена.
Обещал мне рассвет, где нет боли и бед,
Где в сердце весна, где печалям — запрет.

А демон сделал одержимость — огонь, ураган,
Тень легла на глаза, в душу хлынул туман.
Он шептал: «Не беги, ты теперь — только мой,
В этой тьме навсегда, в этой вечной тоске ночной».


Я мечусь меж огней, я не знаю пути,
Где конец, где начало — уже не найти.
Ангел звал в небеса, демон тянет во тьму,
Я на грани сейчас — в полусне, наяву.

Но в груди всё горит, там ещё огонёк,
Сквозь туман и метель — мой последний урок.
Может, свет победит, может, тьма отступит назад…
Я ещё не пропал. Я ещё буду рад.

Боль в груди, тяжёлый вздох,
В сердце — холод, в мыслях — дрожь.
Нет надежды, нет огня,
Только боль, одна, она…

Страх сжимает, давит грудь,
Не сбежать, не отдохнуть.
Тишина кричит во мне,
В этой тьме — лишь боль вдвойне.

Слезы стынут на щеке,
Голос тонет в тишине.
Ни ответа, ни следа,
Пустота — моя беда.

Руки дрогнут, дух угас,
Нет ни сил, ни светлых фраз.
День — обман, в нём нет ответа,
Боль живёт, живёт всегда.

Я в плену своих тревог,
Без огней, без берегов.
Лишь отчаянье, как цепь,
Держит крепко, не стереть.

— Знаешь, иногда мне кажется, что любовь — это просто красивая сказка. Ну вот правда: разве она на самом деле существует? Или это всё придумано, чтобы как‑то скрасить жизнь?

— Почему ты так думаешь?

— Да посмотри вокруг: все торопятся, ссорятся, расстаются… Где же эта самая любовь, о которой пишут в книгах и поют в песнях? Мне уже столько раз говорили: «Вот встретишь — поймёшь». А я всё жду и не понимаю, существует ли она вообще.

— Любовь существует. Но она не похожа на фейерверк из романтических фильмов. Она — в мелочах. В том, как мама гладит по голове, когда тебе грустно. В том, как друг готов приехать посреди ночи, потому что ты позвонил. В том, как кто‑то запоминает, какой кофе ты любишь.

— То есть это не только про отношения двоих?

— Нет. Любовь — она разная. Бывает любовь к семье, к друзьям, к своему делу, к миру вокруг. И когда ты научишься замечать её проявления в простых вещах, она начнёт расти внутри тебя. И тогда ты сможешь дарить её другим — и получать в ответ.

— Получается, чтобы поверить в любовь, нужно сначала увидеть её не где‑то там, в облаках, а здесь, рядом?

— Именно так.
И да, ты можешь в неё поверить. И быть счастливым — не «как все», а по‑своему. Потому что настоящая любовь не делает нас одинаковыми. Она помогает стать теми, кем мы на самом деле являемся.

Где та любовь? Где обещания —
«Я буду вечность лишь с тобой»?
Остались лишь воспоминанья,
И боль, застывшая тоской.

Ты говорил слова святые,
Клялся в верности навек,
А нынче — взгляды ледяные,
Чужой, далёкий человек.

Я верила, ждала, мечтала,
Душой к тебе одной была,
Но ты мечту мою разбил,
Чувства в осколки обратил.

Я умер тихо в середине дня,
Никто вокруг не хватится меня.
Остыла кровь, и замерли слова,
Осталась только тела тетива.

Ни радости, ни гнева, ни тоски,
Лишь пеплом чувства стали столь легки.
Здесь пустота, что нечем измерять,
И незачем дышать, желать, терять.

Смотрю на мир через стекло без сна,
Где я живым был — выжжена строка.
И шрамы — карта пройденных дорог,
Где каждый шаг был страшно одинок.

Люблю тебя, как отблеск на воде,
Как смех, что рвёт безмолвие тиши,
Как шёпот ночи в ласковой мечте,
Когда сердца звучат в одной груди.

Ты — свет, что душу греет в холода,
Твой взгляд — приют, где тихо и светло,
В нём мир без слов, в нём вечные года,
В нём небо, где бессмертна тишина.

Твоя улыбка — сладкий мой рассвет,
С тобой я нахожу себя опять,
Ты — музыка, чей нежный тихий след
В душе моей останется навек.​

В старом театре, где пыль и забвение слились в одно, жила кукла по имени Мариетта. Она была прекрасна, как утренний рассвет, но в её глазах скрывалась бездна страха. Каждый вечер, когда она выходила на сцену, её тело двигалось по воле невидимого кукловода, который управлял ею с помощью потайных нитей. Но никто не знал, что эти нити были не просто тросиками — они были связаны с её душой.

С каждым выступлением Мариетта чувствовала, как нити сжимают её всё сильнее, как будто кто-то пытался выжать из неё жизнь. В тот вечер, когда театр наполнился зрителями, она ощутила, что что-то изменилось. Свет софитов стал тускнеть, а за кулисами раздались странные шепоты — зловещие голоса, которые звали её по имени.

Когда она вышла на сцену, публика была не в восторге — их лица были бледными и искаженными, как у мертвецов. Они сидели неподвижно, глаза их были пусты и безжизненны. Мариетта начала свой танец, но вместо грации её движения стали резкими и дергаными. Она чувствовала, как её душа вырывается из тела, оставляя лишь оболочку.

Внезапно свет погас, и в зале воцарилась кромешная тьма. Мариетта почувствовала, как холодные руки обвивают её запястья. Она закричала, но звук её голоса был поглощён темнотой. Из глубины зала раздался смех — мерзкий, хриплый смех, который заставил её сердце замереть.

И тут из-за кулис вышел Он — её кукловод. Его лицо было покрыто тенями, а глаза светились жутким огнем. В его руках блестел нож, словно он готовился к ритуалу. «Ты будешь моей навсегда», — произнес он с ухмылкой, приближаясь к ней с угрозой.

Мариетта почувствовала, как нити окончательно сжались вокруг неё. Она не могла больше танцевать; её тело стало марионеткой в руках демона. В этот момент она увидела отражение своего страха в глазах зрителей — они были не людьми; они были частью этого зловещего ритуала.

Кукловод поднял нож и разрезал нити, связывающие Мариетту с жизнью. В этот миг она почувствовала, как её душа вырывается из тела и парит над сценой. Кровь хлынула из её вен, окрасив пол в алый цвет. Её тело упало на сцену, но душа продолжала танцевать — дикий, истеричный пляс боли и ярости.

Зрители начали подниматься со своих мест, их лица искажались в жутких гримасах. Они не просто смотрели; они жаждали её страданий. Из их ртов лилась кровь, а глаза горели ненавистью. Каждый шаг Мариетты оставлял за собой следы крови на полу, пока она не обернулась к своему кукловоду с ненавистью в глазах.

Схватив нож из его рук, она пронзила его сердце. Он закричал и упал на пол, его кровь смешалась с её собственной на сцене. Но вместо облегчения Мариетта почувствовала лишь пустоту. Публика замерла в ожидании — это была не просто смерть; это был ритуал превращения.

Когда последний аккорд раздался в зале, она осознала: теперь она стала новой кукловодкой в этом зловещем театре. Её душа была навсегда запечатана в теле марионетки, и теперь она могла управлять теми, кто когда-то смеялся над ней.

С каждым новым представлением в театре появлялась новая кукла — идеальная и хрупкая. Но те, кто смотрел внимательно, могли заметить: когда свет софитов тускнел и шепоты становились громче, в воздухе витал запах гнили и страха. И каждый раз зрители чувствовали: где-то за кулисами танцует душа, лишенная свободы и жаждущая мести — готовая забрать их души в свой кровавый танец.

В конце концов, каждый зритель становился частью этого кошмара: их глаза превращались в пустые бездны, а сердца — в мертвые камни. Они больше не могли уйти; они стали частью вечного представления в этом адском театре, где страх и смерть были единственными актерами на сцене.

Ну давай же, напиши мне вновь о чувствах,
О той любви, что сам хотел спасти.
Пусть сердце вновь защемит от мучений,
И слезы вновь проложат мне пути.

Ты помнишь клятвы под покровом звездным,
Что вечно будешь рядом, только мой?
Как дарил мне рассветы, словно бездны любви,
И воплощал мечты, как рой?

Я помню нежность рук, тепло дыханья,
Тот шепот, что казался мне судьбой.
И помню верность, без тени сомненья,
Что отдала, поверив лишь тебе.

Но ложь, как яд, пронзила, просочилась,
Разрушив то, что было мне так свято.
В твоих глазах теперь не отразилась
Та искренность, что мне была дана когда-то.

Ты спас любовь? Нет, ты ее сломал.

Душа болит, но слов не нахожу,
В безмолвии страдаю, горько жду.
Когда терзает сердце, словно сталь,
И крик застыл, ушедший в даль.

Порой сквозь слезы льются жалоб звуки,
Порой обида – ядовитые муки.
Вражда рождается от жгучей боли,
В плену отчаянья, в недоброй воле.

Но есть предел, когда иссякло все,
И боль, как камень, душу гнетет.
Не жалуюсь, не проклинаю, не кричу,
Лишь в тишине печальной я молчу.

А люди видят лишь лица покой,
Не зная, что за ним – борьбы былой.
«Как равнодушен, как невозмутим!» –
Звучит приговор, горьким и чужим.

О, если бы могли вы слышать зов,
Той боли, спрятанной под маской снов!
Увидеть шрамы, что в душе горят,
И понять, как трудно жить, когда молчат.

Не торопитесь с выводом своим,
Ведь в тишине – отчаянья глубин.
Цените тех, кто боль свою скрывает,
Чья тишина порою убивает.

Когда-то рядом – ныне пустота,
И день без них – совсем уже не тот.
Пусть мир вокруг – сплошная маета,
В душе моей огонь ещё живёт.

Сама сломаю жизнь, никто иной,
Не вам решать, как ей течь и куда.
Мир на двоих – загадка для чужой,
Им не понять, что значит «навсегда».

В дороге долгой, память теребя,
Всю жизнь свою листаю, как роман.
Начать бы снова, заново, с нуля,
Исправить то, что было сделано не так.

Кого-то вычеркнуть, совсем забыть,
С кем счастье знал – продлить бы эти дни.
О, как же трудно к этому привыкнуть,
Когда их нет, и не горят огни.

Когда душа объята мглой тоскливой,
И мир вокруг теряет краски, свет,
Вдруг появляется луч надежды дивный,
И тьма отходит, словно ей в ответ.

Забыть того, кто этот луч зажег,
Кто в сердце веру трепетно взрастил,
Кто сквозь буран к спасению провел,
Не хватит сил, как ни проси, как ни просил.

Ведь память – сад души, где каждый лист
Хранит тепло прикосновений добрых,
И след, что на песке времен так чист,
Напоминает о потерях скорых.

И даже если годы вдаль летят,
Стирая грани прошлого порой,
Тот свет надежды, данный невпопад,
Останется навеки вместе с тобой.

Как маяк в бурю, этот человек,
Укажет путь, когда вокруг темно,
И в памяти твоей оставит след навек,
Забыть которого уж не дано.

Есть в сердце уголок, где боль молчит,
Не рвётся криком, не зовёт вовне.
Она живёт, и тихо так стучит,
Как память, что там бьётся в тишине.

Не от ушибов, не от острых ран,
Не внешних бурь, что душу мнут и гнут.
А шёпот, что сквозь пройденный туман
Внутри меня находит свой приют.

Тот взгляд, что в памяти хранит свой след,
И рук тепло, что больше не согреет.
И недосказанность, что столько лет
Душа моя всё глубже, тоньше тлеет.

И время мчится, кружится листвой,
Но этот отголосок не уйдёт.
Он дышит в каждом вдохе, в каждом слове,
И тихо имя дорогое ждёт.

И вдруг, когда душа чуть отдышалась,
Когда покой на миг её обнимет,
Внезапно нежность хлынет, что жила,
И слёзы вновь из глаз моих польются.

Болит не от обид, не от разлук,
А от мечты, что не сумела сбыться.
От нежных слов, от ласковых тех рук,
Что больше не дано мне ощутить.

И плачу я не о своей печали,
А о пути, что был так краток, светел...
О той душе, что в небеса умчалась,
О том, что мир так хрупок и так светел...
И вдруг угас, как пламя на рассвете.

Звезды в руках, лишь для тебя,
Всю ночь ловил, дыша любя.
Их свет для глаз твоих зажгу,
Другого счастья не ищу.

И если мир вдруг станет тих,
И голос смолкнет в днях моих,
Я эхом сердца позову,
Твой образ в вечности найду.

По частицам душу соберу,
Из бездны горя подниму.
Там, где осколки боли спят,
В единое целое сложу.

Чтоб каждый нерв, что в ней живет,
Тебе лишь верность принесет.
Чтоб каждый пульс, что в ней стучит,
Твоею радостью звучит.

И ангелу, что крылья распахнул,
Её отдам, чтоб он тебя хранил.
Пусть неземной к тебе примкнет приют,
Моей любви небесный щит.

Пусть с ним летят мои мечты,
Чтоб ты всегда счастливой ты
Была, как утренняя заря,
Моя единственная звезда.

Я отгоню все тени прочь,
Что смеют омрачать твою ночь.
И каждый шорох, каждый страх,
Растает в любящих руках.

Ты – смысл всех моих дорог,
Мой самый главный оберег.
В тебе я вижу целый мир,
Мой вечный, истинный кумир.

Ведь для тебя и звезды, и душа,
И каждый вздох, и тишина.
Ты мой рассвет, мой вечный зов,
Моя судьба, моя любовь.
Мой каждый миг, мой каждый час,
Мой несмолкающий наказ.

Кому теперь я буду их писать,
Мои стихи, что кажутся глупыми?
Ушла душа, что их могла принять,
Оставив мир молчаньем скупым.

И каждый слог, что вырвется из тьмы,
Теперь летит в пространство, в пустоту.
Как будто в поле, где одни холмы,
Несёт всю нежность, боль и красоту.

Но сердце просит: "Пиши, не молчи!"
Пусть даже нет того, кто их прочтет.
Ведь в этих строчках – искорки свечи,
Что горечь дней сквозь строфы проведет.

Пиши для ветра, для ночной звезды,
Для памяти, что тихо шепчет вслед.
Пусть эти "глупые" стихи – мосты
К тому, чего уже на свете нет.

Пиши для себя, для раненой души,
Что так стремится высказать тоску.
Пусть эти строчки тихо зашуршат,
Как листья осени, упав в реку.

Когда я перестану просто видеть,
А научусь душой твоей дышать,
И каждый оттенок, что таит в себе обитель,
Смогу не взглядом – сердцем угадать.

Когда прочту в зрачках твои рассветы
И тени прошлых, не допетых дней,
Когда пойму все скрытые секреты,
Что делают твой взгляд еще родней.

Когда сквозь призму собственных тревог
Увижу я твой истинный исток,
И каждый блик, и каждый поворот
Души твоей, что через взгляд течет.

Тогда, наполнив кисть свою любовью,
Я выведу на холст не просто цвет –
Я нарисую взгляд, что станет вновью
Для тех, кто ищет в мире этот свет.
Тогда я нарисую твои глаза.

Позвольте рядом посидеть,
Почувствовать дыханье ваше.
От вас так веет, словно свет,
И жизнью наполняет чашу.

В словах, что льются, как ручей,
И в тихом взгляде, чистом, ясном,
Ключ к смыслу жизни,
Он стал вдруг для меня прекрасным.

Не знаю, как и где нашли
Вы этот дар, что вас объемлет,
Но он, как в поле, расцвели
Цветы, что душу мою греют.

Я слушаю, и в каждой ноте,
В каждом слове, что произнесёте греет мою душу свет,
Но снова чувствую вину, за то
Что к вам я прикоснуться так хочу.

Позвольте, просто рядом быть,
Вдыхая истину, что рядом.
И в этой сути черпать жить,
Чтоб стало сердце теплым кладом.