Ох как же нравится трава Она меня капец вставляет.
я обожаю дым пускать,Когда я водник опускаю.
а иногда и косяки,Могу курнуть на перерыве.
Ох как же нравится трава.Ведь это единственная прекрасная вещь в этом бреном мире.
Но дым растаял в тишине,И снова мир вокруг унылый.
И снова тяжело во мне,И покидают тело силы.
Но этот миг, пока курю,Меня от серых дней спасает.
Я в потолок опять смотрю,И пусть весь мир подождет, растает.

Родной мой край.
Он кровью пахнет —
бензином, калом и мочой.
мне наплевать на эти страсти,
и на родник плевать с ключом.

я не хочу молиться Богу,
и не хочу я верить в сатану.
но кто укажет мне дорогу
на эту странную страну?

родной мой,
великий, крупный,
огромный русский господин —
в тебя я верю, и однажды
я буду счастлив лишь один.

я свято верю в те молитвы,
что говорила бабушка с утра,
когда у старой брошенной калитки
играла и бесилась детвора.

сын кирпич к отцу пришёл
и спросил чуть строго:
батя, что за бред вообще?
почему нас ложат на дорогу?

тишина. отец молчит.
пыль на нём и глина.
видно, сам давно не спит,
думает, скотина.

сын вздохнул и рядом лёг.
так они лежали.
мимо шли грузовики,
люди пробегали.

вечером отец сказал:
сын, я всё прощаю.
нас не спрашивают, нет.
нас берут — и чавкают.

а наутро их залил
асфальтом рабочий.
так и сгинули они
утром, между прочим.

Чёрный как дёготь, запачканный кафель,
Холодно пахнул мочой.
В морге давно погасли все свечи,
Я пытался найти выход домой.

Пальцы скользили по ржавому краю,
В луже лицо отражалось моё.
Я здесь не живу — я здесь умираю,
Время застыло, как в жиле бельё.

Вдруг среди тел, что лежали рядами,
Кто-то привстал и кивнул: «Заходи».
Я не хотел, но пошёл за телами,
Выход домой — у него на груди.

В глазах моих горсть червей копошилась,
Мешая мне встать.
А вдруг всё это мне просто приснилось?
Надо придумать, как отсюда сбежать.

Я разорвал веки — черви посыпались,
Вместо глаз — две дыры.
В комнате стены зашевелились,
Я — один из игры.

Шагнул в темноту, провалился по пояс,
Кто-то тянул за подол.
Это не сон. Это вечная повесть
Тех, кто ушёл.

Меня пугает отражение —
боюсь я сам себя давно.
внутри дрожит моё сомнение,
и смотрит кто-то сквозь стекло.

он повторяет все движения,
но с опозданьем в полсекунды.
и в этом жутком искажении
есть что-то злое, неподсудное.

я шаг назад — он ближе к раме.
я замираю — он живёт.
и тень за мутными глазами
меня по имени зовёт.

и вдруг улыбка — не моя —
растёт, как тихие ожидания,
и шепчет: «Слишком долго я
ждал твоего сюда признанья».

я гасну, будто свет в окне,
и мир теряет очертанья.
ведь отражение во мне
уже не просит — ждёт признанья.

языческий мрак, холод и смерть —
сожми мою руку, возьми её в плен.
пожалуйте, сударь, зачем же мне вас
душить, как холодный ядерный квас?

лес замерзает, в снегу — холодец,
финский нож в пне, а не мертвец.
я на коленях, но это не бой —
просто упал, зацепившись ногой.

голос из чащи: «эй, не ори,
я здесь по делу, на час, до зари.
хочешь, я вырою тебе нору?
хочешь, в могилу с тобой лягу к утру?»

тараканы в моей коже —
я немного встревожен.
комнатный запах стал тяжёлым, как мёд,
а я чувствую — внутри кто-то ползёт.

будто тварь во мне шевелится
и всё лезет, лезет наружу.
когда же закончится эта канитель?
а то с ума сойду же.

я срезаю кожу с ладони —
там не кровь, там черви и моль.
я прошу: «выходи, кто ты?»
а внутри — только боль.

я ложусь на пол, смотрю в потолок,
там трещина пишет: «терпи».
я пытаюсь забыть, кто я,
но внутри — тараканы и ты.

я забегаю в ванную комнату,
пытаюсь вырезать вены,
а эти гадёныши
сыпятся на пол, где растут мои вербены.

я с окровавленным видом
сажусь на пол,
а эти имбецилы
грызут меня за подол.

я пытаюсь отбиться от них,
но всё тщетно.
тараканы сыпятся,
а мне — немощно.

При лунном свете,
В полной тишине
От боли, грусти я сгораю.
И грустно мне, печально мне,
С тобою встретиться мечтаю.

Ведь если любишь ты цветы,
То подарю тебе я розы.
Моей печальной пустотой
Наполнилась душа, и слезы.

Мне так приятно видеть свет
Твой лик, и блеск очей твоих прекрасных.
И буду рад я умереть,
Если любовь будет опасной.

Я так хочу тебе сказать,
Смотря в глаза, и видеть то, что ты сияешь,
Что я давно люблю тебя,
И засияют вновь твои глаза.

Пусть этот миг продлится вечность,
Пусть ночь укроет нас с тобой.
В твоих глазах моя беспечность,
В твоих руках — мой страх и боль.
Я не хочу иного рая,
Чем просто быть с тобой вдвоём.
Пусть даже жизнь — игра чужая,
Мы эту партию — спасём.

Как-то раз я виделся с Богом,
Он был пьян и просил закурить.
Я сказал: «Ты ж всесильный, ей-богу,
Что ты можешь мне тут предъявить?»

Он молчал, только мял сигарету,
А потом говорит: «Не ори.
Я устал отвечать за всё это,
Забирай свои сраные дни».

У нас с тобою случился любовный роман,
Хоть и я был жутко пьян.
Я стянул с тебя медленно трусы,
Обронив твои штаны.

А в штанах тех был паспорт, ключи,
И записка: "Купи харчи".
Я полез под кровать, под диван, под ковёр,
Разбудил твоего швейцарца.
Он рычал на меня словно мотор,
А я всё искал эти сраные штаны.
В итоге нашёл — на люстре они висели,
Туда их забросил, видимо, качели.

Когда я думал о тебе —
голова была в петле.
ты была узлом в судьбе,
я держался на узде.

мир сжимался в нить одну,
я учился не дышать.
я твердил: «ещё одну»,
чтоб себя не удержать.

ты была моим прыжком,
тишиной, что бьёт под дых.
я остался дураком,
что не вырвал, не затих.

теперь я развязал петлю —
не на шее, на губах.
я пишу и говорю,
что остался. что не враг.

но в тебе — не боль, не груз,
не верёвка, не петля.
ты — тот свет, что я несу
сквозь года, через себя.

я любил тебя тогда,
сам не зная, как любить.
я любил тебя всегда —
даже в том, чтобы не жить.

теперь я люблю иначе —
без петли, без темноты.
я хочу, чтобы ты значила
больше, чем мои стихи.

я люблю тебя. не скрою.
я люблю тебя. одну.
и не надо мне иною
заполнять свою вину.

я люблю тебя. и точка.
я люблю. и не таю.
развяжи мою петельку
на губах твоих, в раю.

Я выблевал все внутренности напол.
А в углу на иконе покосились глаза.
Тот алтарь, что когда-то был домом,
стал кусаться и жалить, будто оса.

Всё вокруг закрутилось и стихло.
Медленно мрази сползли с потолка.
Кто-то из них крикнул:
— Эй, ты, недотёпа, дай прикурить огонька.

Я медленно дал ему зажигалку,
смотря на кровавую лужу у рта.
Потом полились не слёзы —
а кровавая, тёмная река.

Я выблевал всё, что кипело,
остатки того, что внутри так болело и жгло.
Потом посмотрел на этого холеру,
который пытался прикуриться ногой.

Колючие кости посыпались вниз,
на холоде плит зазвенели, как криз,
как хрупкий и острый разбившийся сон,
что ночью шептал, но исчез, как закон.

Кровавым следом — круги на полу,
как будто бы время свернулось во мглу,
как будто бы кто-то чертил наугад
дорогу назад, где ни жизни, ни дат.

И капли считали удары в тиши,
как пульс, что сорвался с ослабшей души,
и в каждом мгновении — трещина, скол,
и память, как кость, пробивает контроль.

Но в этой картине, где страх и надлом,
есть странная правда под красным стеклом:
что даже рассыпавшись, болью звеня,
мы всё же живём — до последнего дня.

Белая берёза
Под моим окном
Принакрылась снегом
Словно серебром.

И кишки развесила
На своих плечах,
Ей немного весело
Убивать с плеча.

Иней на ресницах,
Ветви — как ножи.
Берёза веселится,
Режет миражи.

Кремируйте её быстрее,
А иначе — жди.
Берёза станет злее,
Выйдет из груди.

На берёзу лез Денис,
на верёвочке повис.
а все думали — качели,
и качались три недели.

а когда перестали —
ветки Дениса достали.
он не мёртвый, он живой,
просто стал теперь корой.

А потом же той парой
на берёзу влез другой,
и верёвку взял с собой.
а качели всё качались,
только люди поменялись.

Я ворона вижу:
он чёрным крылом
взмахнул и поднялся —
и стало тепло.

не лето, не солнце,
а просто — полёт.
я ворона вижу,
и город плывёт

под ним, как бумажка,
как мусор, как дым.
я ворона вижу —
и стал невидим

для всех, кто внизу,
для машин, для витрин.
я ворона вижу.
я с ним — один.

На подоконнике растет цветок.
По всей видимости, он одинок.
И трещина пошла по потолку —
я не могу, я не могу.

Он разрастается и счастьем озаряется во тьме.
Ох, как прекрасно мне!
Плевать на все невзгоды,
и на погоды тоже — всё равно.
Ведь он растет,
и счастье обретает,
и про меня не забывает.

Когда рано поутру
старый псих пинал детвору.
дети бегали, кричали,
мама их была в печали.

в ванной режется отец,
дед давно уже мертвец.
а ему всё мало было —
начал он бросаться мылом.

льётся пенная река,
замывая берега.
дети тонут, дети мрут —
старый додик очень крут.

он стоит, мыло кидает,
никого не замечает.
пена вверх, пена вниз —
семьи больше. антракт. брызг.

а в углу, на полке, кошка
вылизывает ладошку.
ей плевать на этот ад,
у неё свой детский сад.

утро кончилось, все стихло.
псих ушёл, оставил липкий
след на стенах, на полу.
дети в пене. мать в углу.

Кто-то молча кушал кашу,
кто-то тихо резал Дашу.
Мрачный, тёмный, стрёмный тип —
он весь в месиве залип.

Я бегу скорей вприпрыжку,
чтобы вернуть ему ту книжку.
Но ему было плевать —
ему бы только убивать.

Нету в городе людей,
собаки съели лебедей.
Чёрный ямб над небом всходит,
кровавыми руками отовсюду водит.

Ищет, рыщет и скулит —
ну уж очень страшно.
Влип.

Я жарю сосиски, а за окном — пурга,
Чернобог просит добавить огня.
«Не жирно ли будет?» — шепчу я ему.
Он молча кивает и лезет во тьму.

«А хлеб есть?» — вдруг раздалось из тьмы.
Я протянул батон — и снова мы
Сидим вдвоём, жуём, молчим,
Чернобог счастлив. И я не один.

Душа лишь требует покоя,
А он гуляет где-то здесь.
И где-то в тёмных закаулках
Меня лишь поджидает месть.

Пытаюсь выбраться на ружу
Но лишь погаснет всюду свет.
Он поджидает где-то рядом,
Он так мечтает меня съесть.

Смешались запахи помоев,
Крови и ржавчины, меня
Он будто чем-то беспокоен,
Он продолжает нагнетать.

Встаю с коленей и шагаю
Туда, где будет тишина.
Он так тихонько поедает,
Отрывая кусочки от меня.

Оно мешает спать давно,
скребётся тихо под кроватью.
оно же знает — мне не всё равно,
прокисли в погребе салаты.

оно же жаждет плоти тёплой
и хочет поскорей
меня убить.
не помогают и молитвы,
чтобы нутро его разбить.

и каждой ночью всё страшнее —
я слышу под кроватью скрип.
и каждый раз, сильней белея,
мне кажется, что я залип.

я замер, лёжа на спине,
дышать не смею, сердце — в пятки.
оно затихло, но не мне
теперь искать в этом остатки.

я знаю, что оно придёт,
когда погаснет солнце в коридоре.
оно не дышит, но живёт
в моём загробном разговоре.

оно смеётся в унитаз,
когда я замер на пороге.
я слышу: «кончился рассказ,
остались только ноги».

и тишина, такая, что внутри
разрывается всё, как пакет с гречкой.
мы с ним теперь — одно пари.
и встречный. и точка. всё. не вечно.

Я откусил кусочек шторы —
На вкус как старая халва.
За окнами горели хоры,
И в небе тлели острова.

Мой психиатр ел колено,
Потом закусывал плечом.
На потолке росла вербена,
И пахло горелым лучом.

«Доктор, — шепнул я, — вы бы сели,
А то неловко как-то мне».
Он посмотрел, как из утробы,
С клубничной жижей на губе.

«Какой я доктор? — прохрипел он,
Жуя манжету от рубах. —
Я просто съеденный пробел,
Который прячется впотьмах».

Я засмеялся — с потолка
Посыпались сухие мухи.
В руке дрожала миска щей,
Где плавали мои кожухи.

А психиатр встал и рухнул,
Рассосался по углам.
Только латынь еще бурлила
В пустом графине пополам.

Я наклонился к табуретке,
Где он сидел всего лишь миг,
И обнаружил в таратайке
Своих волос густой парик.

Значит, я сам себя лечил,
Значит, я сам себя и съел,
Значит, я просто получил
То место, что иметь хотел.

Большой хребет проломлен с болью,
И вновь осыпан мой скелет,
Мой нос пробитый хлещет кровью,
Я ненавижу белый свет.

Он липнет к ранам, как повязка,
Он давит вены, словно жгут,
Моя разорванная связка
Трещит, сжимаясь в тесный круг.

Я уползаю в тень, в подкопы,
Где кровь уходит в черный грунт,
Где даже ангелы и попы
Моих костей не соберут.

-эх ты Фантазер!
Меня брат называл.
Пока головою вниз с этажки не пал.
Долго рыдала бедная мать
Пытаясь по кусочкам родного собрать

Стоит на краю этажки
Парень младой.
Хочет он сделать, что то с собой
Где то вдали валяется пачка, таблеток психозных мрачная марка.
Стоит на краю, глядит далеко.
Думает спрыгнуть или сделать одно. Свою жизнь сохранить и не падать низом
Ломая свой череп, об каменный пол.
Но вдруг передумав, уходит назад
Садится на пол, начинает рыдать
Рыдает он долго, но не слышно его всхлипов.
Где-то внизу окровавлены виды

Белый туман, словно дурман
Гнойный медведь, попался в капкан.
Позже повстречал медведя лесу
Оба сгниют они по утру.
Будет вытекать из них, желудочный сок
Быстро стекать по тропинке в лесок.
Все кто попал в белый туман
Стали все гнить, как будто дурман
Кровавые тела в лесу их лежат
И тихо над ними, мухи жужжат.

Не придёт к нам праздник
Счастье не придёт
Белою метелью, окна разорвет.
Будет наполнятся, дымом старый дом
Буду умирать я, тихо за окном.
Тишина наступит, тьма все разорвет
Новый год прибудет, смерти принесет.
Будут умирать все, в заснеженном лесу
Кровавые тела их, найдут лишь по утру

Чёрная гарь на моем окне
Смотрю на неё, лежу в полу сне
Лежу на полу, смотрю в потолок
Пытаясь понять, в чем же в жизни есть толк.
Пытаюсь подняться посмотреть на окно.
Но словно болото меня тянет на дно
Пытаюсь подняться, но снова опять
Придётся на полу мне холодном лежать

Чёрные руки меня тянут во тьму
Я упираюсь,но сбежать не могу.
Чувствую как хватая за горло, меня все затягивают, не быстро но долго.
И вот я уже стою в темноте
А чёрные руки, царят в пустое.
Чувствуется запах запекшейся крови
Прогнили полы, прогнили обои.
Лежу на спине,смотрю на часы
Не идёт вокруг время, не идут и они.
Вдруг чёрные руки меня снова хватают
Несут в темноте, почти что роняют.
Лежу на спине, закрыты глаза
Надеюсь на свет, в конце алтаря.

И все сильнее темнота
Всю поглащает мою душу
Сижу один и пустота
Гляжу на заспаные души.
Смотрю на верх, там нету солнца
Вдруг голос в темноте донесся
Совсем тихонько,не спеша.
Вдруг я проснулся, оглянулся
И посмотрел куда то вдаль.
Туда где голос доносился, из необъятного конца.
И вот встаю я, и иду я
Куда иду, не знаю сам
Ведь может набреду на выход
Или отправлюсь к проотцам.
Вдруг снова просыпаюсь, и слышу вновь я голос изо тьмы.
Он говорит тихонько, осторожно
Тебе не выйти из тюрьмы.
Тюрьмы - что чистилищем зовётся
Где не найти нам солнца свет
Где снова заспанные души
Пытаются найти ответ

Холодные стены меня окружают
Смотрю я на них, с них плесень сползает
Мой лечащий врач говорит торопливо
-тебя дорогой, упасет лишь могила.
Сижу я один, кругом темнота
Лишь чёрные стены, стоят вкруг меня
Смотрю я на них пытаясь понять
-что же мне делать, куда мне бежать?
Но лишь в темноте меня окружают
Холодные стены, с них плесень сползает
Сижу в темноте, кругом пустота
Лишь чёрные стены окружают меня.