Подобен мне замаскированный труп,
Обреченный на вечность смотреть в отражение.
Сколько времени ушло лишь на то,
Чтобы ненависть превратилась в смирение.

Испорчу, изрежу кинжалом все зеркала!
Потревожу водную гладь рукою,
Но одно отражение я смогу убрать,
Твое сердце забрав с собою.

С глаз уйдет жизни блик,
Постепенно застывает сердце.
Покидая услышу истошный твой крик,
Пока не признают умершей.

Помоги позабыть голоса,
Что глаза я закрыв, вспоминаю.
Возвращаю то время назад —
Но так тщетно всегда избегаю.

Сожги и развей места где была,
Пропадут пусть в пучине сознания!
Взмахом вскрою я горло себе сгоряча,
Чем тихонько умирать от мучения.

Мои пальцы в волосах — или запутанные слова на твоих устах?
Озноб во всем теле — или предсмертные ощущения?
Сон со страданиями — или твои мечтания?
Под ногтями кровь венозная — или краска с досок деревянных, облупившихся?
Ты чувствуешь себя взрослым — или убитым ребёнком, свихнувшимся?

Усни, любовь моя, мой темный ангел.
Дождись момент, когда расскажет океан свои видения,
Послушай, как песок бежит среди камней.
Увидишь, как луна на темном дне трясётся рьяно и, сверкая,
А в горизонте утонул последний луч огней —

И ты ушел к Морфею, покойно засыпая,
А океан следит за сном твоим и тихо напевает.

Продрогла рябью колких жал,
Но звук их слышен был летучим мышкам,
Нагая дева скачет в третий час,
Напившись соком травянистым.

Ожили заросли деревьев кучерявых,
Скользнул по лику белый свет луча —
И до утра осталась беспробудна,
Под звуки лягушачьего ноктюрна,
Забытая для всех, и тишина.

Соблазн велик, но не дозволенный вкусить,
Манящий вид капель по шее вниз скользящих…
Замкнула мысль свой язык вонзить,
Раздвинув пальцами в порез искрящий.

Не тешь себя надеждой эфемерной —
Упырь столь архаичен в молодом сознании!
И иссушив до оболочки иноверной,
Падет венец мучений в загнивании.

Молитв не хватит очистить нашу честь,
Взмывая в небеса на крыльях сей порочных.
Не утруждаясь, мы сбиваем всяку спесь,
Слепляясь плотью воедино прочно.

Дурман созвучий столь мне обожаем,
Питает вожделением голод сей растущий.
И, потроша друг друга, миру заявляя
В любви багрово-сладострастных экзекуций.