ну как ты, милый, как твои дела?

я улыбнусь тебе во сне —
неосязаемая, лишь тень,
что рассеется, как густой туман.
и в нём уж не сыскать меня,
не добежать
и даже не коснуться —
от прикосновения рассыплюсь,
в воздухе развеюсь:
«её уже не вернуть».

лишь тень моя без тела
мерещится в пустой квартире:
как наливала кофе,
в припрыжку летела обниматься,
и сонная, проснувшись в полдень,
пусть не расчесаная —
смотрела в твои карие глаза.

мой взгляд тоже чудится —
синий снежный лёд,
и шепчет взгляд, мерцающий вне дрёмы:
«лишь от тебя я таю, от тебя ловлю истому».

но в этом сне всё будто бы подменено,
и роль меняет прежний силуэт:
не я тебе являюсь неизменно —
ты мне приходишь… и гаснешь на рассвете.
люблю потешить эго — верить смело,
что не одной мне это снится вновь,
раз возвращаешься — с чего бы это, верно?
энергетически мы связаны, смешная аксиома.

время замёрзло,
минуты таяли как снегом в феврале,
часы пробили резкий поворот,
секунды держали тишину в узде,
пробивая безмолвие чрез дрожь.

холод по спине стекал потом,
вскрывая этот хрупкий покой,
и молчание, между строк,
училось жить само собой.

нитка красная всё тянется и тянется,
успела сжать и надорвать всю плоть,
и кровь течёт — никак не обрывается,
всё туже стискивается судьбой

в стороны метаемся, как в поединке,
натягивается канат меж душами,
он не порвётся — тянет, как резинка.
потом схлопнемся, частицам притяжения присуще.

за туманом укрываясь — так забыть им проще,
ведь оба отказались от тепла,
и грёзы — только холод между прочим,
обоим не согреться, увы, уж никогда.

и гордость, что твердит об «отречении»,
обманом тянет в сторону пороков,
не спутай с гордыней «достижение» —
найдешь лишь боль, обиду, злость без сроков

в нирване наслаждения,
мурашками по коже,
так глупо рассмеялась в воскресенье,
подумав: «вот — нам до любви немножко».

весенний ветер, дымный аромат конфет,
мы похоронили там минуты счастья,
я помню, как я целовалась в воскресенье,
руками обхватив — лишь я тебе подвластная

гуляли мы сквозь весь мой город,
шутя, в припрыжку от безделья:
и мы уже не купим тот билетик, что отложили на следующее воскресенье.

летим всё ближе к небу,
на карусели, прямо до луны,
стою с цветами в воскресенье,
исчезла в нём,
как вата сладкая, что растворилась от воды.

ох, эта нескончаемая неделя…
то ад, то рай пообещала.
не чувствую ни грамма бремени —
кажись, все соки высосали. дьяволы!

то прилетят кромешной тьмой
и вальс танцуют над ушами,
кричат: «смирись — не твой»,
потом: «спокойно — у вас новое начало».

и подсылают мне тревожные иголки хвои,
то мотыльком меня зовут, то кличут ураган.
ох, эти дьяволы неупокоенные —
и пляшут вальс на нервах, без изъяна.

убить бы дьявола, что шепчет мне неправду,
но только не понятно — а какого выбрать?
с одной стороны — тот, что сулит начало,
с другой — тот, что твердит о нелюбви.

но ладно, без прикрас, без всякой лести:
по факту дьявол здесь один.
он просто дал мучениям повод,
он человеческую маску нацепил.

я знаю, что завтра встречу ураган,
который унесёт и уничтожит.
забуду я твои щенячьи глаза,
твой голос тоже станет осторожней.

меня трясёт, не спорю,
я слышу шум тревожных всхлипов:
«бегите! прячьтесь! выживайте!»
куда бежать? тут все погибнут.

здесь страшно, в жилах закипает кровь,
тот ураган несётся убивать.
я слепо верю, что прочувствую покой.
ответь, любимый, ты всё же меня растерзаешь?

минутами считаю встречу,
попытки применила все с конца.
не хочешь верить? — я-то верю,
должна же где-то нам и подыграть судьба?

надеждой сердце завопило:
«оставь пожить хотя бы месяцок».
я знаю, что найду нам способ скрыться
и мудро одолеем устрашающий поток.

а ураган несётся, тот чёрный,
что вселяет ужас.
гремят калитки, сносит он дома.
оставь хотя бы мой очаг заблудший,
чтоб укрывались в нём, желательно — века.

но всё-то он пытается настигнуть благость,
в груди отчаянье, разлука, безнадёга.
дорогой, ответь же: ты всё же меня растерзаешь,
я робко посмотрю наверх, дрожащим голосом спрошу:
затопчешь или завтра поцелуешь в губы?

ненавижу ожидания
и ждать кого-то тоже не люблю.
тревожной мыслью сердце погибает,
ведь вижу надежду на сомнительный уют.

бросает из пламени агонии в кромешный холод,
а потом по новой — вновь крутя
туда-сюда, как карусель
на забытых детских площадях.

моё сердце под страданиями,
тревожит ум, мой почти павший дух.
я мотылёк в ночи, зигзагами мчусь
к пылающему, ложному теплу,

тому, что обещает всем спасение,
но уничтожит — знаю,
с большей вероятностью сгорю.

но как же устоять при виде света,
в котором мотылёк уже в плену?

вся мощь моей нелепой жизни
толкает в бескрайнее небытие,
и колет изнутри иголками
там, где не увидят люди в здравомыслящем уме

и правда без прикрас одна —
внутри всё колет, будто наказание.
мне так хотелось устоять на месте,
но крылья отросли под бурей самобичевания.

сгореть? да плевать мне — я сгорю!
но только успокойте тревожный, знойный, глупый ум.

как ночной гром среди боли и печали,
ураган, безумие в крови,
я — тихо плачущий ребёнок
в ночи, среди разломанных грёз, моих картин.

бегу к теплу, и лишь бы мной ты снова загорелся.
нет-нет, сгорать не надо насовсем,
лишь страх, отсутствие страданий.
дари мне, обнимай,

окутывай руками сильными,
сними, пожалуйста, мои печали,
которых, увы, даже сквозь прощания
ты не заметишь под лучом луны.

лишь выбор для безвкусия мне проповедует судьба.
люби, надеждой утопающей, коль нет — готова отпускать?

а что ответить — я не знаю,
упование сжирает мой покой.
он рвёт, он меня в ночи терзает,
пророчит, бьёт, он прижигает,
и лишь бы тишину души украсть,
как хитрый лис ворует добычу из курятника.

я до безумия в чаяниях блуждаю,
хоть знаю notre vérité.

усмири меня, пожалуйста,
люби надежду, что во мне.

и снова, как я захочу сбежать,
кричи: «куда же ты пошла? я тут снова загорелся!».
горишь… но только знаю, что вновь сгоришь дотла.