Я на спорте, и это клёво.
Вафлю лопаю, и мне пофиг.
Жизнь настолько ко мне жестока, чтобы ещё слушать бредни нарциссических слонов.
Жирок втянула.
Злость пальнула, и стало так хорошо.
Не грустно.
Вафелька попалась мудрой.
Видать, с нарциссическим вкусом.)))

Как просто —
сердце говорит тебе: «Приветик»,
и уже не спрячешь взгляд —
он предательски заметен.
Свои законы
у любви и у Вселенной:
стирать границы,
гасить обиды, споры, боль...
Оставить главное —
всё то, что в мире ценно,
и эту тихую,
спасительную роль.
Свистит чайник,
и в кружке пахнет мятой,
а за стеклом
смешались дождь и темнота.
И кажется,
что ничего больше не надо,
мир замер в ожидании
чистого холста.
Дрожит строка,
и мысли путаются снова,
сбивается дыханье
на один твой шаг.
Звучит в душе
всего одно лишь слово,
которое зовётся
«просто так»...

Да что с тобой случится? 
Как жила, так и будешь жить. 
Незачем сырость разводить, 
подбешивать и без того 
счастливых гнид. 
Так что трусики подтяни, 
сопельки этим трусам утри — 
ранимы они и больны. 
Им бы плед, валерьянку и свечи, 
в жопу — от геморройной тоски.
Пусть зализывают свои увечья,
не влезая в чужие стихи.
Хватит ходить виноватой,
хватит прятать характер в пыли.
Кто привык управлять твоим страхом —
пусть теперь поживёт без любви. :)

Моя совесть чиста: не нападаю я первой,
но стреляю в упор — без предупреждения.
На паршивцев легко взрываются нервы,
к чужим провокациям нет уважения.
Я пыталась быть мудрой, пыталась прощать,
улыбаться в ответ, быть взрослее и тише.
Но характер сказал: «Хватит это терпеть!
Закрываем мы дверь. Нас не ценят, ты слышишь?»
Так что будьте любезны, ведите себя прилично,
не топчитесь в моей дорогой тишине.
Я, конечно, на вид холодна, безразлична,
но для вас безопасней — стоять в стороне.
Пусть считают характер колючим и злым,
пусть боятся моих огрызаний и фраз —
я бываю добрейшей для тех, кто любим,
если люди со мной говорят без прикрас.
Я умею любить без оглядки, до дна,
но не стану терпеть ни обид, ни измен.
Моя ласка жива, и нежна, и сильна —
но лишь там, где взаимность дают мне взамен.

Один мальчик злится, потому что ему невесело.
Другой — потому что ему страшно одному.
И тот и другой делают больно.
Ну и пусть, мы с ними играть не будем.
А если кто-то говорит «совесть позволяет», значит, он просто большой и нашёл слово, которым можно прикрыться, как одеялом.
Мы это одеяло видим и не обманываемся.
Дальше идём.
Жалеть нельзя.
А вот ужалить можно.
Только пчёлку за это выгоняют из улья.
И она потом летает одна.
Странно, да?
Хотела сладкого, а получила одиночество.
БЕСсовестная.

Женщина женщине — дурдом,
а мужик мужику — как волк.
Но за каждым закрытым «табу»
прячется собственный смысл и толк.
Мы друг друга порою раним,
не умея сказать: «Боюсь».
Тешим эго чужой бедой,
пряча глубоко свою грусть.
А ведь каждому мало надо —
просто тёплое: «Я с тобой».
Чтобы в мире, где столько фальши,
наша душа обрела покой.
Пусть характер — колючий шёлк,
пусть не каждый нам близким стал,
но за масками резкими, хищными
дышит — просто живой человек.
Пофиг ему на всё и всех...

Не растопить до пустоты и не разбить ради скорости.
С моим сердцем нужно аккуратно — не из сентиментальности, а по технике безопасности.
Оно рабочее.
И я им ещё пользуюсь.
Не просьба — условие.
Всё остальное — от лукавого.
Не грейте его суетой — от этого разводятся сырость и сквозняки.
Возьмите на заметку и вальсируйте без оглядки.

Я сохраню частичку твоей любви
в коробку с запиской: «Не трогай, живи».
Поставлю на полку, подальше от глаз,
чтоб не расчувствоваться в сотый раз.
Пусть пылью заносится старый роман,
пусть молчит телефон, погружаясь в туман.
Пусть новые дни принесут перемены,
но нежность останется чистой и верной.
И если однажды мне станет темно,
твоё тёплое имя напомнит одно:
любовь приходила — а значит, жила
и искорку теплую в душу вплела.

Самая большая глупость — плакать по тем, кто даже не заметил, что твои глаза были мокрыми.
Никто не узнает цену твоих слёз.
Так перестань их разбазаривать.
Помни о себе так, как хотела бы, чтобы помнили о тебе те, кто ушёл.
Разница будет в твою пользу. :)

Овны классные, когда трезвые.
На Весов пускают слюнки,
потому что те симпатюльки,
а все вокруг — страшульки.
Он же — гордый рогатый чмырь,
всех построит, рыкнет на раз!
Но к её улыбке привык
и плывёт от красивых глаз.
Она видит его настоящим —
не упрямым, а просто уставшим.
С этим взглядом, от нежности горящим,
так нелепо в неё попавшим.
И уходят дурацкие шутки,
остаются лишь шёпот и дым...
За какие-то две минутки
он навек для неё стал родным.
Пусть порой и судьба упряма,
пусть не сходятся в жизни слова —
ей он нужен, как это ни странно,
ну а ему — лишь она одна.

Влюбилась... и боюсь, что украдут счастье.
Хрупкое оно — ну точь-в-точь, как государство.
Кто тут самый смелый? Попробуй отжать!
Я за это счастье оторву запястье
и научу «доброжелателей» летать.
Разбежались, сучки, спрятали подмиги!
Этот парень занят, тут без вариантов.
Я про нас с ним напишу лучшие книги,
ну а вы поищите других «талантов».
Так что пусть кто хочет — зубы точит,
на мою любовь — железобетонный щит.
А кто утянуть моё счастье захочет —
в травматологию талончик вмиг схлопочет!

Непросто числиться поэтессой:
тут нужен навык — владеть словечком,
вмещать трагедии с политесом
и улыбаться пред каждым встречным.
Не инфантильной ходить принцессой,
а в кулуарах, в дыму и споре
ковать катрены с тяжёлым весом,
забыв про личное, в общем горе.
К чему кокетство с капризной тенью?
Забудь про рифмы ради эффекта!
Отдай себя целиком мгновенью
и не надейся на грант проекта.
Ищи в чернейшей и мрачной туче
рассветный луч — ну а как иначе?
Лечи стишками, на всякий случай,
всех, у кого гештальт не схвачен.
И даже если сама ты лично
уже физически в прах разбита —
будь доброй, милой и поэтичной,
издай брошюру для общепита.
Работай мостиком над обрывом,
пока гроза там вовсю бушует,
чтоб инфлюенсер с лицом унылым
поверил в чудо и жизнь земную.
Да, трудно быть и живой, и честной,
когда вокруг — сплошь чужие маски.
И за копейки спускаться в бездну,
кормя троллей и светских стерв.
Непросто быть поэтессой совсем...

Любимая сама у себя...
Не чья-то чужая мечта,
не приз, не сестра, не подруга,
не пешка на чьей-то доске...
Она выбирает сама,
кому открывать свои двери,
и если уходит — права,
ведь редко кто стоит доверия...
Ей можно смеяться и плакать,
быть слабой, нелепой, молчать,
побыть без спросу несовершенной,
в душе оставаться священной...
Сквозь боль, неудачи и слякоть
себя научилась спасать.
И если кто-нибудь однажды
её полюбит не спеша,
пусть любит бережно и жадно...
Но не сильнее, чем она
саму себя.

«Правильно» у каждого своё.
Своё правильное всегда дороже чужого идеального.
Забавно, как люди любят раздавать советы, напрочь забывая прийти на разбор полётов после твоих компромиссов.
Жизнь одна, и проживать её надо так, чтобы у чужого мнения случился нервный бред.
То есть срыв за срывом каждый Божий день.

Творчество — это не конкурс на интерес среди критикующих и восхваляющих между собой поклонниками, а диалог с собственным ростом.
Тот, кто растёт для себя, не стареет, даже когда перестаёт нравиться другим.
Цеплять.
Задевать.
Раздражать.
И, сдавшись, в конце концов обожать.
Настоящий автор не ищет свиту, он ищет смысл.
Отсутствие поклонников — отличный экономитель времени: не нужно тратить ресурсы на обслуживание чужих иллюзий, заодно и психика остаётся в норме.

— Ты что несёшь?
— Добро.
— А чего оно такое дурное?
— Потому что Зло прекратило сублимировать его.
— И что теперь, оно само по себе?
— Нет, теперь оно с характером.
— А совесть где?
— На больничном. Перенервничала.
— А смысл?
— Ушёл искать более лёгкую работу.
— И чем всё закончится?
— Добро победит.
— Каким образом?
— Случайно. На то оно и дурное.

Давай ловити миті, Митю,
дивитися на Всесвіт красиво.
У твоїх очах багато світла,
не заплямуй їх гидким гріхом.
Тримай за руку цю хвилину,
бо час летить, мов дикий птах.
Залиш для серця ту хатину,
де спокій квітне на устах.
Спали минулого рутину,
забудь про відчай і про страх.
Живи тут і тепер, щасливо
зв'язавши серце з сонця лучом.

Яд в бокале хотя бы приносит удовольствие, тогда как яд чужого пофигизма — только изжогу.
Разница в том, что обычный яд
в правильной дозе становится лекарством, но равнодушный человек — это абсолютный токсин, который выжигает душу в любых количествах.
Это медленная казнь, где палач даже не замечает своей жертвы.

Не меряю боль
ни в граммах,
ни в слезах,
ни в горьком опыте,
ни в памяти,
ни в страхе.
Она — лишь туман.
А я — роса,
сияющая на осеннем листе.
Она приходит,
совсем не спросив,
ложится тенью у моего порога.
Но я умею идти и жить,
пусть даже сил остаётся немного.
Я не гоню её,
не кричу,
туман безвреден для чистой капли.
Она растает с приходом дня,
сойдёт с ресниц мимолётная мгла.
И станет дымкой угасшего дня
всё то, что болью когда-то звала.
Пускай этот туман
побудет со мной —
ему не разрушить
живое.
Я всё ещё слышу,
как дышит любовь,
и этого хватит
для воли.

Ты любишь Фриду Кало,
пускай, не сержусь.
Но я живая рядом,
из сердца не сотрусь.
Не сравнивай нас даже,
мы — небо и земля...
Напрасно, проиграешь,
иллюзию любя.
У каждой свой удел:
она молчит в холсте,
в застывшей красоте
не спорит и не злится.
А я красиво, знаешь,
могу ещё влюбиться.
Зачем твоим балладам
несчастный мой портрет?
Я не хочу мучений,
оставь сюжет без слов.
Не мучай кисть и душу,
иллюзией звеня.
Холсту оставь чужую,
себе оставь — меня.

Зрелая душа не воюет за чужое внимание.
Она пьёт чай в тишине под звуки выстрелов и молча радуется, что её наконец-то оставили в покое те, кто никогда и не воспринимал её всерьёз.
Взаимность — великая вещь, пусть и запоздалая.
Удивительно, как громкие взрывы помогают расслышать собственные желания.

И зачем тебе все мои беды?
Ты бы лучше купил мне кекс.
На спасенье наложен запрет —
я совсем не тонущая дева,
не нуждаюсь в отважном пловце.
Если хочешь любви и доверья —
просто будь человеком в конце.
Не играй в супермена напрасно,
не ищи в моих ранах ответ.
Мне важнее простая забота,
чем геройский, фальшивый сюжет.
Я не жертва, не вызов, не трофей,
не проект, чтоб вести за собой.
Если хочешь быть рядом — сумей
не спасать, а любить всей душой.
Мне не нужен твой подвиг и щит,
не зови меня слабой напрасно.
Просто будь человеком — и пусть
нам вдвоем будет тихо и ясно.
Скушать кекс, чтоб теплее нам стало, —
это нынче почти что немало...

Залишся на хвильку,
посидімо у тиші.
Можливо, біль зникне,
можливо, повірмо,
хоч трішки на хвильку.
Темрява зігріє,
красиво обійме,
в очах загориться
невпевнена іскра.
Сховаймо у серці
цей спогад і щем,
хай змиє образи
холодним дощем.
Залишся.
Не треба ні слів, ні вагань,
хай час застигає,
допоки ми вільні від сподівань.

Люди становятся потрясающе искренними, когда понимают, что ловить им в вашей жизни больше нечего.
Расставание — это момент, когда с тебя наконец сползает чужой гипноз, и ты знакомишься со своим повзрослевшим «я», свободным от чужих проекций.
Финал этой драмы — стопроцентная аутопсия.
Процесс глубоко на любителя, амбре незабываемое, зато теперь патологоанатом точно знает, из какого сора была слеплена эта «великая любовь».

Горел наш дом, горела с ним и боль,
а я писала про высокую любовь.
Над чёрным пламенем взлетали вверх слова,
и серым пеплом ложилась голова.
Я верила: мы сильнее, чем огонь,
и кто-то спрячет меня в свою ладонь.
Но утро встретило холодною золой —
всё то, что нажили, рассыпалось трухой.

Враг — это не открытый агрессор.
Это тот, кто незаметно разрушает твою опору, чтобы посмотреть, как эффектно ты упадёшь.
Есть проверка временем, а есть — человеком.
Первая неизбежна.
Вторая — насилие.
Тот, кто устраивает тебе испытания, уже в тебе усомнился.
Не верящий в тебя не станет верным спутником.
Он лишь судья, выносящий приговор не по совести, а по личному удобству.

Съела торт.
Взглянула на себя.
Зеркало скривилось:
«Фу, жирная краля!»
Метнулась в спортзал.
Поупражнялась то тут, то там.
Чувствую — становится легко.
Рискнула подойти к зеркалу опять.
Ухмыляется в этот раз:
«Без изменений. Всё та же мошка».
Что ж.
Деньги ещё остались.
Куплю торт.
Заем этот стресс тогда.

Одиночество — не там, где тихо.
Оно там, где громко, но не о том.
Человек одинок не от нехватки социальной активности, а
от отсутствия языка, на который можно перевести его
«важное».
Отсюда вывод: искать нужно не людей, а переводчиков.
В онлайне можно быть постоянно, но понятым — почти
никогда.
Одиночество — это не приговор, а просто время
ожидания тех, кто говорит на твоем родном языке,
заполняя дефицит смысла в чужих глазах.
Запомни: твой человек — не тот, кто рядом 24/7, а тот, с
кем не нужно переводить свои глубокие мысли на
упрощенный диалект.
Людей вокруг может быть сто.
Собеседников — ноль.
Сто умножить на ноль — по-прежнему ноль.
Математика одиночества беспощадна и точна.
А ещё одиночество — это роскошь умных людей и
проклятие чувствительных.
Но глупцам и толстокожим, как правило, никогда не
одиноко.

Одни люди дышат ровно и называют это жизнью.
У других от твоих сообщений стабильно дергается глаз.
Первые — надёжные адекваты.
Вторые — твоя личная эмоциональная катастрофа.
Выбирать приходится между «спокойно» и «вдребезги».
Разные, заюш, виды счастья, очень разные.
Если кто-то не задыхается без тебя, оставь человека в покое, у него всё хорошо с кислородом.
Иди мучить того, кому без тебя дышать решительно нечем.
А если к сухому тексту они снизошли добавить смайлик — хватай и беги, это целая поэма.
Распечатай и молись на неё.
В наши дни целых восемь букв про чувства не считая пробела — это уже подвиг.

Живи, как клитор, — в согласии с собой,
и дуй, как ветер, за своей судьбой.
Пусть счастье тихое, без лишних речей,
внутри пульсирует еще горячей.
Не каждый восторг должен выглядеть строго,
не всякая радость нуждается в боге.
И если внутри всё огнём расцвело,
плевать, если зависть считает: «Пошло!»

Жила-была девочка.
Она была психически здорова, умела говорить «нет» и точно знала, чего хочет.
Поэтому окружающие звали её просто — эгоистичной тварью.
Сначала она думала, что её штырит от мужчин, цветов и бабочек.
А потом до неё дошло: её прёт от Счастья.
И тут у окружающих подгорело.
Потому что женщина с крепкими границами — это кость в горле для любителей чужого ресурса.
Мужчины искали подвох и кричали: «Ты меня используешь!».
Цветы чахли от обиды, что их не фоткают для соцсетей с придыханием.
Бабочки возмущались: их, блин, просто отпускали.
Счастье наблюдало за этим цирком и ржало в голос.
А девочка росла, хорошела и продолжала отказывать.
Но уже с улыбкой, потому что поняла: «нет» — это не скверный характер, а гигиена.
Ей долго втирали, что она «неправильная».
Что приличная женщина должна страдать (эстетично), терпеть (молча) и верить (в кого угодно, кроме себя).
Она кивала, посылала советчиков лесом и ни разу не пожалела.
К сорока она подозрительно помолодела.
К пятидесяти — научилась молчать так, что у всех закладывало уши.
В шестьдесят она стала той самой каноничной «эгоисткой», которая шлёт всех к черту и улетает на океан.
Ей осталось только подмигнуть Счастью:
— Привет, старый. Я так тебе рада.
А мужчины, цветы и бабочки остались курить в сторонке.
Любить их — дело нехитрое, это умеют все.
А вот Счастье — штука интимная.
И, простите, совершенно не вашего ума дело.

Чудо, что тебя выводят, суки.
Да нагни их и вдуй,
освободив свой дух.
Сколько будет этих курв?
Витюш, нельзя плакать и показывать свою грусть.
Ну-ка, сопли подбери, ты же взрослый мужик,
а не первоклассник, что к маме прилип!
Пусть шипят за спиной, пусть плетут интрижки,
не на того напали, умные мартышки.
Врубай пофигизм на полную мощность,
покажи им свою мужскую прочность.
Плюнь через плечо, улыбнись в усы,
забери из их квартиры свои лучшие трусы.
И пойдем гулять, пока горит закат,
Витя, ты — легенда, а не просто гад!

Ел мальчик козявки.
Вырос мужчиной богатым,
шикарным,
незабываемым красавцем.
Повстречал женщину, подходящую ему по статности.
Полез он к ней целоваться, но тут же получил жёсткий отпор.
Заявила она ему:
«В детстве ты ел козявки. А это в корне противоречит моей программе о счастье».
Ошарашило?
Шокировало?
Убило?
Нет, мужчине поплохело от такого признания.
Сердечная травма от принципиальной мерзавки намертво засела в подсознании, сделав его никчёмным и несчастным.
Накатила удушающая мысль: его больше никто и никогда не зацелует.
Взять ту же вонючую жабу, которая также отвергла предоставленный шанс.
Брошенный и опечаленный, он ментально вернулся к маленькому себе.
Стал расковыривать опухший нос, дабы отыскать ту единственную козявку, что судить его не станет.
Нашёл, облобызал нежно да и сожрал смачно.
И в тот же миг запекся в нём комплекс неполноценности — превратив в тюремного пленника на веки вечные.
Отныне его мир сузился до размеров ноздри, где больше не было места ни женщинам, ни роскоши, ни любви.
И всё благодаря козявке ЗЛОсчастной...

Я стервенею, но с вами от счастья молодею.
Ах, что за мужчина — хоть в рамку и на стену.
Я спорить с судьбою больше не смею,
приняв эту сладкую перемену.
С другими я — сталь, неприступный оплот,
никому не спускаю огрехов.
А с вами сожжён мой защитный флот,
и сброшена тяжесть колючих доспехов.
Улыбнитесь ещё, разрушая покой,
я готова быть слабой и грешной.
Только будьте всегда, умоляю, со мной —
таким же надёжным и нежным.

Я на свой счёт принимаю лишь деньги.
Прочее всё — пустяки, безделушки.
Преданность даром? Спасибо, не надо:
в ней лишь подвох и сплошные ловушки.
Пусть ухажёры шлют лайки с сердцами,
фразой «будь добра» подруги согреют —
я улыбнусь, ни на миг не краснея,
но перевода жду всё же скорее.
Хватит с меня выяснений и драм,
жертвенных клятв «всё, что хочешь, отдам».
Чувства — прекрасно, забота — теплее,
но перевод на баланс — почестнее.

Делили мы с тобой мужика
на глазах у всего сайтика,
а он — бац! — и соскочил, гад,
на то он лукавый сибиряк.
Так что зря ты блокируешь, зай,
я желаю тебе лишь добра —
без векторных линий и прочих атак,
пусть беглец кочует по бабам опять,
нам с тобой его больше не отыскать.
Пусть он тешится в чужих шалашах,
мы корону поправим в слезах.
Снимай блокировку и кончай бузить,
нам ещё мужиков вместе любить!

Рано тебе, милый, помирать.
Ещё ж долги не поотдавал,
законную часть не отвоевал,
и завещание не написал.
Цены на гробик видел в октябре?
А на венки с дурацкими речами?
Похоронить тебя в чужом дворе
я не смогу — замучает ночами
моя девичья совесть. Да и вообще —
приличные мужья без спросу жён
не ходят в мир иной! Назло тоске
наш общий план на годы утверждён:
сначала ЗАГС, потом — твои друзья,
исполнишь долг супружеский, родной, —
и лишь в сто лет ступай с душой
Спокойно на вечный упокой!

Меня бомж конфеткой угостил,
и не одной.
Щедрый мужичок.
«Красный мак», «Птичье молоко».
Долго перечислять.
Вопрос другой:
откуда же такие деньжища у него?
Насосал или украл?
Вот как тут любопытство унять?
Выход простой:
пососать и ему обратно отдать.
Ведь чего же добру пропадать-то?

«Благодарна за прошлое» — красивая ложь для чужих ушей, пока сердце тихо матерится на этот бред.
Моя броня крепка, но я бы с радостью отдала всю эту «мудрость» за право не быть настолько изувеченной изнутри.
Боль не делает нас лучше — она лишь учит прятать кровь под улыбкой.
А называть травму «школой жизни» — лучший способ не сойти с ума от мысли, что плата за уроки оказалась в разы выше стоимости самого знания.

Ты снова глядишь на меня свысока,
и я улыбаюсь в ответ, не спеша.
В твоём равнодушии — тёплая мгла,
но маску твою раскусила душа.
Меж нами натянута тонкая нить —
смешно обрывать и скучно забыть.
Ты прячешь за холодом тайный вопрос,
а я отвечаю улыбкой без слёз.
Пускай между нами молчит высота —
театр абсурда похлеще моста.
Сбивай меня с толку, играй роль царя,
но шёпот за сценой выдаст финал.
Ты смотришь с трибуны, а в сущности — зря:
ты слишком заигрался и меня потерял.

Мы могли бы стать интересной парой,
но, к счастью, женат ты, а я не плачу.
Судьба наградила нас редким даром —
увидеть друг друга, но жить иначе.
Я с ней не спорю — беру гитару,
и тихую нежность на струны трачу.
Ты будешь примерным, чужим супругом,
а я остаюсь лишь далёким другом.
Наш стих неродившийся не разрушен —
он просто останется вечной тайной.
Шаг мимо. Улыбка. И ты мне нужен...
Но жизнь понесётся дорогой дальней.
И то, что утеряно — не ошибка,
хоть я выжигаю обиду жаром.
Шагай же к семейному очагу,
пусть рельсы гудят по привычному кругу.
Я вслед не взгляну и себе не солгу:
мы больше ничем не поможем друг другу.

Обожаю виноград,
от него в глазах пожар!
«Дамских пальчиков» отряд —
матка в тонусе всегда.
Соком брызнет на уста,
эта сладость — просто шок!
Форма ягод непроста,
каждый контур как стишок.
В этой спелости — секрет,
колдовство и чистый кайф.
Он уносит в яркий свет,
добавляя жизни драйв!

«Удобных» женщин не помнят — их эгоистично используют.
Когда ты сама решаешь проблемы и не просишь о помощи, мужское эго засыпает от скуки.
Мужчинам нужен триггер.
Тревожная женщина с её вечными драмами и паническими атаками — это наркотик для их самолюбия.
Спасая её от выдуманных и реальных катастроф, мужчина чувствует себя богом.
Он может уйти от неё истощённым и ментально разрушенным, но запомнит её на всю жизнь.
Потому что безопасную и тихую любовь мы не замечаем.
Мы помним только тех, об кого выжигали свою нервную систему.
Вот такие вам девчата и блины.

Комплименты — это хорошо,
но умный мужчина, с которым можно нести бред и чувствовать себя богиней, — намного лучше
для цвета лица.
Просто потому, что здоровый пофигизм в паре с интеллектуалом без душноты — это лучший крем от морщин, который только можно найти.

А что ты ноешь, девочка?
Займись спортом, деточка.
Сиси, писю и мозги
приведи в порядок и живи.
На войну не смотри,
тебя Бог защитит.
От ублюдков отвернись,
не твои они, смирись.
Звёздочку внутри храни,
чтобы зажигать свой мир.
Если вдруг настигнет жуть,
ты расслабься и кайфуй,
показав всем средний fuck.

P.S. Не фу, а прекрасное стихотворение, обозначающее личные границы, когда вокруг процветает имбецильность.

Он моя малютка,
лучший вреднулька.
С солнышком дружит,
рыженькое чудо.
Лапки, носик, дупку
я целую, любо.
Он моя сынулька,
мурчащее пузо.
У него на лапках —
острые крючочки,
если кто обидит —
разнесёт в кусочки.
Защитит мамулю
грозный мой тигрёнок,
хоть в душе он милый,
маленький ребёнок.

P.S. Логичнее посвящать стихи о любви котику, чем мудозвону, который не достоин даже слёз животных.
Не говоря уже о когтях на расцарапанной морде.

Я ничего не знаю о боли,
как и про людей, слава Богу.
Сердце не питает злости;
ему пофиг, и это клёво.
Травмы прочь.
С дороги, горе.
Я ничего не знаю о боли,
как и про людей, слава Богу.

P.S. Если психотерапия, то только такая, недаром же говорят: «Бог в помощь».

Вчера в новостях на YouTube я наткнулась на видео с Ирой из Харькова.
Она плакала из-за разрыва с мужем, с которым они были вместе долгое время.
Многие знают эту пару по добрым и позитивным роликам с котиками.
Несмотря на постоянный хейт, они всегда транслировали искреннее и тёплое отношение к людям.
Иру часто критикуют — за внешность и за языковой барьер, ведь в видео она говорит на суржике.
Но её контент доказывает: у этой девушки не только яркая внешность, но и по-настоящему красивое сердце, а ирония — её главная изюминка.
Что касается мужа — он, конечно, на любителя и, на мой взгляд, ей не подходил.
Да, он разбавлял юмор, но без Иры проект не вызвал бы такого интереса.
Складывается впечатление, что мужчина просто не выдержал конкуренции.
Они изначально слеплены из разного теста и явно не гармонировали по уровню эмоционального интеллекта. Ира способна тонко иронизировать на любые темы.
Более того, оставаясь в Харькове, она ни разу не попыталась уехать за границу, хотя город сильно пострадал от российских обстрелов.
Она сознательно осталась дома и делает всё возможное, чтобы её город процветал, делясь со зрителями своим позитивом.
Благодаря Ире я заметила важную вещь: далеко не все способны воспринимать радость как способ пережить общую беду.
Многим понятна и близка исключительно боль.
Существует стереотип: если ты находишься в разрушенном городе, то обязан только страдать — якобы только так проявляются настоящие переживания.
Чужая радость в таких условиях триггерит.
Её воспринимают как злорадство или отсутствие эмпатии к тем, кто переживает внутреннюю катастрофу. Людям кажется, что позитивный человек никогда не поймёт их личную боль.
Отсюда и рождается волна негатива в адрес той, которая просто посмела иронизировать над собственными трудностями.
Эта ситуация обнажает сложный социальный парадокс: почему нам порой так трудно простить чужую стойкость и оптимизм?
Нам легче объединиться вокруг общего горя, чем принять чужой способ спасения через радость.
Каждый из нас справляется с горем так, как умеет.
Но Ира доказывает важную истину: выбирать жизнь, созидание и улыбку посреди руин — это не эгоизм, а колоссальная внутренняя сила.
В конце концов, её искренность переживёт любой хейт, ведь разрушить чужую радость легко, а вот сохранить свет внутри себя, когда вокруг темнота, — это и есть настоящая победа.

«А за что тебя любить?» — спросил меня однажды один мужик.
Он был святой, почти икона любви,
а я не знала: святых не любят — им молятся.
Молчала. И он молчал.
Между нами стояла лампада, а не признание.
Я была бы рада ответить:
«Да ни за что!»,
но он уже ушёл. Ушёл спасать других.
И правильно сделал.
С живого ведь спроса нет,
а с мёртвеца — какая уж благодать?
Теперь он в раме, в углу, под бумажным цветком.
А я плачу на кухне и жалею об одном —
что не успела спросить:
«А себя-то... себя-то тебе есть за что?»
Вот и вся любовь.
Святой. Но не со мной.

Я ревную тебя, ревную.
На рынке купила
куклу-вуду,
чтобы ты не достался
никакой шлюхе.
Был только моим,
живя в дурке.
Не смотри на то,
что я ушлая.
Это всё — ревность,
аки бездушная,
как и ты, козёл,
таков вонючий.
Из этой дурки
тебе не деться,
я в этой кукле
зажала сердце.
Халат завязан,
засов заклинен —
теперь мы точно
неотделимы.
Я затяну
потуже нитки,
в затылок спицу
всажу со свистом.
Забудь про баб
и про попытки —
ты стал моим
эгоистом чистым.
Так что расслабься,
гляди в окошко,
считай уколы,
лови приходы.
Твоя ушлая
злая кошка
тебе устроила
«час свободы».

P.S. Это перевод для тех, кто не понимает высоких стихов про «взаимную» любовь, но хочет быть ближе к прекрасному чувству.

Спать нужно, чтобы
не ввязываться хотя бы
в критику собственной жизни,
но не чужой.
Не навредив в первую очередь себе, доказывая тем, кому и наплевать на твоё мнение, — ведь чужие мнения дешевле твоего полноценного богатого сна.
Да и к тому же молчание спящего — не согласие, а отсутствие подсудимого.

Ангелы есть у всех, главное — их любить сильней, чем обиды на всяких людей.
Их незримые крылья хранят от потерь, открывая для света волшебную дверь.
Не цепляйся за горечь, что душу гнетёт,
пусть ангел твой нежно с собой унесёт
всё то, что мешает, что ранит порой,
наполнив твой мир добротой и мечтой.
Он шепчет безмолвно: «Не бойся, поверь,
открой своё сердце, прогони неверье!»
И в каждом мгновенье, в рассвете, во сне
почувствуй их помощь, что дарят тебе.

Он интересный мужчина,
но верен дочери любимой.
Он знает женщин красивых,
но не изменщик лживый.
Он чуткий сердцем и ранимый,
но тело у него — воина.
Его закат несёт покой,
и шрамы — память прошлых битв.
Он прячет боль, всегда стальной,
но одинок среди молитв.
И эта сила, что внутри,
порой становится тюрьмой.
В нём каждый взгляд — своя картина,
загадка, что зовёт во тьму.
И тайна, что для всех незрима,
всецело отдана ему.
Он — парадокс, что будоражит
и заставляет сердце жить.
И образ дивный в мыслях вяжет,
который сложно разлюбить.

Знаешь, я закрываю сердце.
На дверях: «Ушла на фронт».
Хватит помнить чужие заскоки
и выслушивать тонны нытья.
Все привязки — дурацкий квест,
бесконечный чужой ремонт,
в коем я не прораб,
не спонсор,
и вообще — сторона ничья.
Надоело работать губкой,
контейнировать чей-то стресс,
быть бесплатным хранилищем
для упрёков и обид.
Ваша бурная пена шторма —
это просто гнилой процесс,
от которого лично меня
очень сильно уже тошнит.
По мне — лучше чай и котик.
Книга, плед и живой огонь.
Пусть придурки клянутся вечно,
обещая любовь до звёзд.
Я надолго займусь собой
и со звуком вырублю телефон, —
я по горло сыта лапшой,
что везли мне на целый воз.
Так спокойнее. И без нервов.
Без разборов и глупых «фе».
В моей комнате — личный бункер,
и плевать на чужое «где?».
Это лучшая из баллад,
мой законный, крутой джекпот —
этот мой персональный,
кайфовый, эгоистичный плен.

Лень мне кого-то критиковать,
ах, право, это ж тяжкий труд!
Предпочитаю хохотать,
пока людишки там бровь сведут.
У каждого своя дорога
и свой, особый, кривой путь.
Мне ж хватит сладостей немного,
чтоб в этот хаос не нырнуть.
Пусть суетятся и пыхтят,
доказывая чью-то неправоту.
А я лишь тихо буду есть подряд
конфеты, сидя на борту
своей уютной тишины,
где нет ни споров, ни хлопот.
И мне не надо той войны,
что мир вокруг себя плетёт.
Я пью вишнёвое вино —
и вижу пряник в облаках.

Ты снова нацелен на эту победу,
пули в обойме, собран рюкзак.
А я наблюдаю за этим и вижу:
ты всё усложняешь. Ну как же ты так?
Не видишь, что фронта давно уже нету,
что рядом — уставшая, в общем, жена.
Ей хочется чаю, обычного лета,
и чтоб наступила уже тишина.
Ей даром не сдались суровые планы,
твои аргументы и «всё рассчитал».
Ей хочется просто, чтоб в семь на часах
ты дома сидел, а не воевал.
Но ты собираешься: берцы, атака,
За Родину, клятвы, суровый приказ.
Она на плите тебе варит кашу
и плачет тихонько, уже в сотый раз.
Ты злишься: «Уйди, это долг мой и право!»
Она и уйдёт. И закроется дверь.
Получишь ты эту великую славу,
но кем ты там будешь, скажи мне теперь?
Вернёшься — в квартире завяли цветы,
ведь это не мужское вроде занятье.
Вокруг — пустота, только флаги и ты.
И некому больше раскрыть объятья.
Воюй за идею, за воздух, за стяг,
за всё, что считаешь своею судьбой.
А ей лишь хотелось будить тебя утром...
Но ты не вернёшься. Ты занят войной.

— Ты мне так нравишься.
— Это временно.
— Уверена?
— Настолько, что даже не стараюсь. Смотри: сейчас я ничего не делаю — и ты влюбляешься. Через полгода я так же ничего не буду делать — и ты остынешь. Дело не во мне, просто система так устроена. Химия, гормоны, дофамин. Он выветривается, а ты потом сидишь и думаешь: «Что это вообще было?»
— Обесценивание.
— Реализм. А что в этом мире имеет настоящую ценность? Всё, что мы чувствуем, — просто вспышки в темноте.
— Так, стоп. Давай без этого пафоса из Reels. Сейчас ещё грустная музыка на фоне заиграет и текст по буквам поползёт. Мы в кофейне на окраине, у меня нога затекла, а у тебя тушь размазалась. Давай вернёмся к началу: ты мне нравишься. Будешь круассан или продолжим душнить?
— Мой любимый с заварным кремом.
— Держи с заварным кремом, как и просила. А то от твоего «реализма» у меня кофе остыл быстрее, чем дофамин успел бы выветриться.

Удивительно, как книга про мафию, где по сюжету хватает жестокости и опасностей, может ощущаться настолько терапевтичной и уютной.
Для меня такой стала «Верховная жрица» Мишель Херд.
Я буквально читала её с сердечками в глазах.
Мишель Херд удалось создать удивительный контраст: пока вокруг героев рушится мир и свистят пули, внутри их маленькой Вселенной царят абсолютный покой, доверие и тишина. Это именно то, что лечит душу при чтении.
История непростая, местами болезненная, ведь у обоих героев за плечами страшные потери.
Но то, как бережно они относятся к травмам друг друга, просто покоряет. Он становится её телохранителем в опасном мафиозном мире, защищает от врагов и помогает ей, сильному лидеру, почувствовать себя настоящей королевой.
Меня восхищает характер главного героя: в нём нет эгоизма или желания подчинить, только зрелое уважение и преданность.
Он доказывает, что сильные женщины тоже заслуживают того, чтобы их защищали, а настоящая мужественность кроется в заботе, уважении и умении быть надёжным тылом.
Для меня эта история стала примером того, какими должны быть идеальные отношения в книгах.
Когда автор не пытается выехать на дешёвой драме, абьюзе или эмоциональных качелях, а показывает зрелое, осознанное чувство.
Теперь планка поднята очень высоко, и найти что-то настолько же качественное в этом жанре будет непростой задачей.

Тест на правильного человека прост: его энергетика должна действовать на твою психосоматику как качественное успокоительное.
Если вместо этого ты ловишь нервный тик, пока кто-то пребывает в абсолютном дзене, — не пытайся переписать чужой культурный код.
Тот, кто-то, искренне любит себя, у него всё работает идеально.
Твой рецепт таков: скопировать этот эгоистичный паттерн, заняться исключительно своим комфортом и не мешать человеку наслаждаться собственным обществом.

Желательно — с другой планеты.

Если вы сопливой бабой
вдруг хотите притвориться,
чтобы ваш мужчина гордо
мог простатой заиграть,
обязательно поплачьте,
уронив лицо в ладони,
будто без его «советов»
вам никак не выживать.
Горько плачьте над шедевром,
что сварганил он из тумбы,
и над подвигом великим —
выносом ведра во тьму.
Пусть он думает, бедняга,
что без этих двух событий
вы в унынии погибнете
и утонете в дыму.
Умиляйтесь каждой шутке
про тяжелый лишний вес свой,
и на фразу «я шучу же!»
выдавайте новый плач.
Пусть побудет он полгода
повелителем Вселенной,
главным рыцарем на свете
и спасителем от кляч.
Ну а если вам надоест
сырость разводить на стуле,
вы утрите капли быстро,
макияж вернув назад.
И давайте посмеемся
над наивными парнями,
что в девичью эту слабость
верить искренне спешат!