Ты сказал:
«Не вызываешь интерес».
Топнул ножкой
и бросил насовсем.
Я хотела удержать,
душу вновь отдать,
А потом очнулась и поняла:
Да с хрена-то мне такая боль?
Рождена не для интереса,
а для счастья внутри себя.
Пусть теперь твой интерес
ищет новых глупых жертв,
Я закрыла этот квест,
сберегла остаток нервов.
Будешь топать пред другой,
строить важный, грозный вид,
А ко мне не ходи,
твой заезженный пафос уже избит.

Женщина, у которой есть собственная судьба, — магнетична.
Женщина, живущая лишь отраженным светом мужчины, — уязвима, как бумажный дом.
Все решает направление взгляда.
Мужчина — лишь зеркало, ловящее тепло твоего внимания.
Если ты смотришь только в него, он видит в твоих глазах нужду и одиночество.
Если твой взгляд устремлен на мир, а вокруг вьются другие, он видит в тебе ускользающую тайну.
И стремится удержать.
Отдать всю душу одному — значит обнажить внутреннее сиротство.
Дарить себя миру по капле, сохраняя дистанцию, — значит прослыть королевой, чьё богатство неисчерпаемо.
Мужское сердце не терпит покорных очередей.
Оно бьётся сильнее только в огне соперничества.
Растворившись в нём, ты отдаёшь ключи от своего счастья.
Оставшись верной себе, ты сохраняешь трон.
В любви действуют суровые законы природы: то, что лежит в избытке у ног, быстро обесценивается.
Но то, что недосягаемо и скрыто в тумане, манит каждого странника.

Хороший сон — это лучший любовник.
Он не спорит, не обижается и всегда готов повторить.
Выспаться в одиночестве — это выбор в пользу себя, который всегда лучше компромиссной близости, оставляющей чувство разбитости.
Физическая близость есть у многих.
Обрести ментальный покой удается единицам.
Секс — всего лишь мимолетный визит в чужую реальность.
Сон — долгожданное возвращение в свой собственный мир.
И этот внутренний мир важнее всего, ведь ты остаёшься в нём — навсегда.

— Я не пойму, а у вас там не стреляют, не бомбят?
Вроде одна и та же Украина.
— Не хочу разочаровывать, но бить тревогу не достойно.
Не порядочно.
Мы люди скромные и мыслим позитивно не потому что сильные, а потому что высоко ценим покой конченых врагов.
— Каких таких врагов?!
— Не засоряйте свою хрупкую головку травмирующей ложью.
Сделайте глубокий вдох настолько, насколько позволяет крошечный мозг.

Завтрашний день никому не обещан.
Сегодняшний — чистый подарок.
И дело совсем не в страхе,
а в том, как всё это бесценно.
Жизнь не становится легче,
но с каждым днём — всё дороже.
Когда понимаешь цену,
в деталях видишь чудо.
И чудо — это вовсе не масштаб событий.
Чудо — то, что ты сегодня проснулась.
Всё остальное — лишь бонус.
Приятный или не очень...

Жил-был человек.
Простой и прямой, как железный гвоздь.
Не гнулся от бурь, не ржавел от сырости, не задавал
вопросов.
Вбивали — уходил вглубь.
Выдергивали —
молчал.
И мир кивал:
«Вот она, настоящая надежность».
Но однажды внутри что-то надломилось.
Тихий стук заставил его впервые вслушаться в себя.
Он пришел к мастеру человеческих душ, и тот тихо
сказал:
«Давай приоткроем заслонку.
Посмотрим, что внутри».
И его разобрали.
Бережно, деталь за деталью.
По забытым чувствам.
По потерянным смыслам.
По невысказанным обидам, что камнем лежали на
сердце.
По горьким слезам, упрятанным от чужих глаз.
По чужим «нельзя», ставших его невидимой клеткой.
А потом соединили вновь.
Но уже не гвоздем — тончайшим механизмом.
Живым, пульсирующим, чутким к малейшему вздоху.
Он вернулся на прежние улицы, но люди отшатнулись:
«Что с тобой?
Ты стал слишком неудобным.
Ты сломался?»
А он ответил:
«Нет.
Раньше я был грудой осколков.
Теперь я собрался».
Только миру не нужны механизмы.
Миру нужен гвоздь,
который можно вбить не глядя.
И вот он стоит — сложный, как астролябия, среди тех,
кому достаточно палки.
И тень сомнения касается мыслей:
«Может, зря?
Может, я перемудрил?»
Но опускаются сумерки.
Он ложится в постель.
И впервые в жизни ночная тишина его не пугает.
Он сам для себя — неразгаданная тайна.
Увлекательный роман.
Он засыпает с улыбкой:
«Я не испорчен.
Я уникален».
А уникальное всегда остается один на один с собой.
Ведь штучных вещей не бывает много.
Но это уединение — больше не черная дыра.
Это — галерея редких полотен.
Его личный закрытый музей, где он сам — единственный
созерцатель.
И эта тишина прекрасна.
Эта история не ищет выводов.
Правила пишут для
предсказуемых.
А он теперь — многогранен.
Это не бремя.
Это редкий дар, который нужно учиться носить.
Точка в старой повести.
Первая строка твоей настоящей жизни.

Не с кем поговорить?
Ну так топай к бомжам.
Лавку во дворе покрась.
Хлеба раздай по углам.
Может, затихнет боль
от копеечных ласк,
И полегчает сердцу
в этот вечерний час.
Так что кончай скулить,
если гаджет молчит часами.
Просто иди ко дну,
где люди спасаются сами.
Вымажь ладони в дёготь,
высыпь карманы в грязь.
Хватит себя беречь,
над своей пустотой трясясь.
Война не уйдёт совсем,
но пушки затихнут в такт.
И посреди этих стен
ты выйдешь на свой контакт.
Сделай хотя бы шаг,
выключи этот бред.
Тот, кто искал себя,
вытоптал сотый след.
Больше не жди звонка,
пепел смахни с колен.
Свобода всегда горька,
если ломаешь плен.

Голос Рианны — как терпкий глоток.
Сладкий.
Тягучий.
Пущенный в кровь.
Время замедлило свой кровоток,
музыка учит чувствовать вновь.
Прошлое тает.
Целительный дым.
Огонь забирает ненужный балласт.
Я остаюсь бесконечно живой,
зная, что этот аккорд не предаст.
Чакры открылись, как будто цветы,
просто от звука, в рассветной тиши.
В нём — сопряжение всей высоты.
Ветра.
Земли.
И лечения души.
Не торопиться.
И не воевать.
Тонкую нить удержать на весу.
Голос пришёл, чтоб меня обнимать
в этом безумном, дремучем лесу.

Твоя сила — в умении быть пустым: без драмы внутри, без судороги контроля, без культа потребления и без чужих людей в мыслях.
Только в этой пустоте рождается то, что действительно
принадлежит тебе, — твоя настоящая свобода.
Это не бедность и не одиночество, а чистый холст, на котором ты создаешь свою собственную жизнь.

— Мам, а как вы с папой познакомились?
— Он не хотел воевать, а я не хотела рожать, но обстоятельства чихать хотели на нас.
— Значит, я нежеланный ребёнок?
— Не для государства, малой.
— Мам, а я тебя люблю.
— Спасибо. Иди спать.
— Но я ещё не до...
— Доспишь. Завтра доскажешь.
У нас, малой, в этой семье не принято разводить сопли.
Выживание — вот наш патрон.
— Мам, а ты меня любишь?
— Я тебя родила. Этого достаточно.
В этой стране любовь — это когда не бросили. Не сдали. Довели до конца.
Всё остальное — это для тех, у кого есть роскошь чувствовать.

Нас трое в коробке, где полночь глуха:
я, книга-старик и проснувшийся кот.
Для высшего света наш быт — чепуха,
обочины штрих, неудачников сброд.
Но этот картон — монолитней, чем сталь,
в нем мудрость веков, а не гниль перемен.
Мы смотрим сквозь стены в бездонную даль,
пока этот мир задыхается в плену.
Жую пирожок, кот уходит в экстрим,
у книги — дороги, коту — девять зим.
А вдруг мы застряли внутри соцсетей,
где автор нажал на финальный ресет?
Девайс отключили, сюжет позабыт,
но кот начинает свой бешеный джаз!
Он лапой по кнопкам уверенно бьет,
ломая систему и прямо нам в глаз.
Усатый разбойник диктует свой такт,
его дикий вопль разнес алгоритм.
У «высшего общества» — полный антракт,
их глянец потек, обнажая сухой ритм.
Их души — как воск под паяльной лампой,
вся эта толпа — лишь слепой хоровод.
За гребаный лайк, утеряв разум свой,
безумное стадо под лезвие прет!

Красное яблоко ветку склонило,
небо вечернее искры пустило.
В комнате пахнет корицей и мятой,
август уходит тропинкой примятой.
Лето сгорает в закатном пожаре,
словно аккорд на уставшей гитаре.
Этот багрянец согреет ладони —
время чудес, а не вечной погони.
Скоро сентябрь постучится в окошко,
жёлтой листвы рассыпая крошку.
Но до зари, в тишине полусонной,
светит луна над землёй утомлённой.
Красное яблоко, чай и прохлада…
Мир на душе — как немая награда.
Тихо уходит былая досада,
сердцу другой и свободы не надо.

На твоей тарелке — икра, на моей — горчица.
Бытовой натюрморт, над которым завис экзистенциальный штиль.
Икра пахнет тем, что уже сбылось.
Временем, когда можно просто выдохнуть.
Горчица обжигает тем, что не получилось, но заставляет обуваться и идти дальше.
Ты — финал.
Точка.
Тяжелая золотая медаль.
Я — многоточие.
Поиск.
Корни, нащупывающие воду в темноте.
В этой глуши мы отрезаны от мира, здесь каждый по-своему свят и наг.
В твоей икре — сытая усталость духа.
В моей горчице — слёзы, которые легко списать на остроту приправы.
Между нами слишком много уксуса и ни одной общей темы.
Так бывает: рецепторы памяти не совпали.
Два разных вкуса к жизни.
Два разных способа выживать.
Мы жуем тишину, словно черствый воздух, от которого сводит челюсти и не рождается ни звука.
Лампочка над столом качается, нарезая тени на равные доли.
Твоя половина — в золоте, моя — в едком дыму, выжигающем прошлое добела.

Искусство — это ты.
В те самые секунды, когда не подкрашиваешь губы или мысли ради чужого «нравится».
Быть собой, когда тебя разглядывают в упор и не понимают, — твоя броня.
Но главный секрет шедевра в том, что он самодостаточен.
Ему не нужно, чтобы его касались чужие глаза.
Он висит в тишине.
Как картина.
Ждёт и молчит.
Пусть кричат критики, пусть суетятся прохожие.
Шедевр выше споров.
Выше оценок.
Ему не о чем спорить с миром.
Он просто существует.

Однажды я решила примерить на себя образ «простой смертной».
Ну знаете, чтобы стать ближе к народу.
Сказать себе:
«Всё, хватит, я признаю свои минусы и перестаю быть идеальной».
Я даже взяла лист бумаги и вывела интригующий заголовок:
«Мои недостатки».
И тут меня накрыл приступ смеха.
Это был самый короткий и абсурдный триллер в истории литературы.
Ниже заголовка пришлось дописать:
«Ввиду отсутствия состава преступления дело закрыто.
Автор: Идеал».
Когда я продемонстрировала этот девственно чистый лист окружающим, они оскорбились в лучших чувствах.
«Так нечестно!» — заявили мне.
На что я ответила:
«Честно — это когда транслируешь истину.
А истина в том, что дефектов во мне не обнаружено.
Вам просто критически неудобно это признать.
Гораздо уютнее думать, что я соткана из таких же травм, тараканов и скелетов, как и все.
Но у меня нет шкафа.
Я — открытая книга, где на каждой странице написано:
Безупречна. Смиритесь».
Меня, конечно, обвинили в нарциссизме.
Но при чем тут нарциссизм?
Это геометрия.
Отрезок прямой линии не виноват в том, что он прямой.
Факты не бывают высокомерными, они просто констатируют реальность.
А реальность такова: я неповторима.
И если вы с этим не согласны, то это ваш личный когнитивный сбой.
Мой список, как вы понимаете, так же чист, как и моя совесть перед лицом ваших обид.

Молчание — тоже ответ.
И финал.
Мы оба сыграли в жестокий отказ.
Ты номер упрямо из принципа не набирал,
а я не сводила с экрана заплаканных глаз.
Рыдала ночью.
А днем — кремень.
«Мне это не нужно», — твердила, как глупый гипноз.
Но память напрасно листала вчерашний день,
грея охапками старых, увядших роз.
Теперь отпустило.
Окончен тяжёлый сезон.
Осенняя сырость сменилась на жёсткий лёд.
Молчит мой когда-то безумно родной телефон,
и это молчание твёрдо двигает нас вперёд.

Жил-был лев — отверженный, презираемый собственной стаей. Каждую ночь он уносил израненное одиночество во тьму.
Черная полночь становилась его проводником и спасителем, протягивая сквозь чащу острые, холодные лучи.
Но его сердцем владела одна лишь хрупкая точка — звезда, горевшая вопреки законам ночного неба.
«Я пробьюсь к тебе», — шепотом рычал он в глухую пустоту, чеканя тяжелые шаги по острым лезвиям скал.
Он прорывался на самую вершину, к пику, где синий воздух обжигал легкие ледяной чистотой.
Там, лицом к лицу с бездной, на стыке миров, они вели страстный, беззвучный спор с судьбой.
Саванна захлебывалась хохотом:
«Этот безумец бредит тем, чего невозможно коснуться!»
Но лев презирал их суд.
Мрак отступал, когда небосвод над ним взрывался улыбкой.
В его янтарных, яростных глазах закипал космос — ослепительные капли звездного прилива.
Да, он был самым одиноким изгнанником на земле, но, видит небо, — самым непобедимым и счастливым.
Ведь стае принадлежал лишь прах под лапами, а ему — вся бесконечность ночи.

Перенесёмся в дикую природу.
Перед нами уникальный феномен: самец кинул самку в блок.
Ответная реакция самки поражает учёных:
«Это стройка!
Он закладывает фундамент нашего будущего гнезда».
Поистине железная логика эволюции.
Ржать над этим поведением мы, конечно, не будем, ведь этот инстинкт самообмана передаётся из поколения в поколение.
Каждая особь женского пола хоть раз устраивала брачный танец вокруг телефона:
«Посмотрите, он заблокировал, но не удалил!
Удаление — это равнодушие вида.
А блок — это признак того, что я вызываю у него сильный эмоциональный отклик!
Его первобытные инстинкты кипят, я безумно важна для стаи!»
Но ты НЕ ВАЖНА.
Самец вместо того, чтобы издать взрослый победный клич и поговорить, просто забился в дальнюю нору чёрного списка и притворился мёртвым.
Это не брачный ритуал альфа-самца, это защитная реакция испуганного хорька.
Но признать, что тебя просто вытеснили с территории, как слабое звено, слишком больно для самооценки.
Поэтому мозг начинает судорожно собирать «кирпичи». Тяжёлые.
Массивные.
Надёжные.
Самке жизненно необходимо верить, что она ценный материал для постройки великого будущего, а не просто сухая ветка, которую выбросили из гнезда за ненадобностью.
Психика включает режим биологической защиты, чтобы удержать особь от нервного срыва.
Но давайте взглянем на суровые факты природы. Блокировка — это пометка территории.
Закрытая зона.
Лично для тебя.
И если говорить о фундаменте: кирпич в нём зарыт глубоко под землёй, в грязи и темноте.
О нём не вспоминают другие обитатели леса.
Ты действительно планировала провести репродуктивный возраст в качестве подземного щебня в его контактах?
Он тебя закопал.
Насовсем.
Пора покинуть этот заповедник иллюзий.
Стройка в природе — это когда птицы вместе тащат веточки и вьют гнездо.
А когда один самец молча скинул тебя с ветки и забросал вход камнями — это не стройка.
Это изгнание из прайда.
И твой несостоявшийся альфа-самец уже усердно метит чужие кусты.
Эволюция — штука жестокая: кто-то идёт дальше, а кто-то остаётся в кустах.
Твой выбор очевиден, так что не мешай естественному отбору.
Оставь эту берлогу её испуганному хозяину.
Пусть охраняет свой чёрный список, а у тебя по плану — новая охота.
НА АДЕКВАТНОГО САМЦА.

Журавлик — это мужчина-витрина.
Смысла ноль, зато презентация на высоте.
Он так увлечён своим безупречным профилем, что на содержание у него просто не хватило материала.
Он сложен так правильно, будто его штамповали на станке.
Никаких человеческих изъянов, сплошной восторг для перфекциониста.
Правда, если потрогать — он бумажный.
Ждать от этого оригами подвигов — верх оптимизма. Бумага не умеет спасать от бурь и греть по ночам.
Она умеет только занимать место в интерьере и делать вид, что ужасно важна.
И ведь сидишь, любуешься:
«Какая сложная, тонкая работа!»
Да обычная макулатура.
Шаг влево, шаг вправо — и вся эта идеальность летит к чертям.
Попробуешь копать глубже и развернуть душу — порвётся по швам.
Захочешь тепла — размокнет.
Понадобится опора в трудный день — сложится в гармошку под весом твоих проблем.
Короче, экспонат хрупкий.
К суровым погодным условиям не приспособлен.
Любоваться через стекло.
Близко не подходить, прихлопнет.

Давайте честно: орёл — это просто мужчина с раздутым эго, который считает законы аэродинамики своей личной заслугой.
Алло, чувак, высота — это просто воздух.
А воздух, вообще-то, бесплатный и общий.
Вся его «крутизна» — это тщательно замаскированные внутренние комплексы.
Он парит в облаках, ты топчешь асфальт.
Закидываешь голову, ловишь эстетический экстаз и мечтаешь:
«Вот он, мой принц.
Тот, кто выберет меня».
Спойлер: не выберет.
Никогда.
Зато — зацени царскую щедрость! — он милостиво разрешает тебе постоять на ветру и подождать его решения.
Очень великодушно с его стороны, правда?
В его оптике ты не женщина.
Ты точка.
Пиксель.
Объект на карте, который создаёт массовку.
Одна из тысяч.
Но ты всё-таки ждёшь.
День.
Месяц.
Год.
Шейный остеохондроз передаёт привет, глаза болят от солнца, а он тем временем продолжает красиво косплеить памятник самому себе.
Но однажды включается логика: орёл не спустится.
Не потому, что ты плохая.
А потому, что он орнитологический объект, а не мужчина.
Он выбрал небо, потому что на земле нужно быть человеком.
Проявлять человечность.
А быть человеком — это сложно.
Это уязвимость, близость и взрослое:
«Я рядом, я с тобой».
Орёл в такие настройки не умеет.
У него лапки.
И крылья.
Поэтому закрываем этот филиал орнитологии.
Опускаем глаза на грешную землю.
Здесь тепло, здесь жизнь, и здесь бродят мужчины, которые не умеют летать.
Зато они умеют присутствовать в твоей жизни физически.
Осталось только их идентифицировать.
Пожалуй, налобный фонарик — это лучший аксессуар для этого сезона.

Соловей — это тот тип персонажей, которые путают диалог с моноспектаклем.
А ты сидишь, открыв рот, и принимаешь этот словесный поток за родство душ.
А потом шоу завершается, и артист раскланивается.
Претензий не предъявишь: слив засчитан по высшему разряду.
Скорбный вздох, томный взгляд в никуда и финальный аккорд:
«Дело во мне, я птица вольная, я не тот, кто тебе нужен».
Ну просто разбиватель сердец высшей лиги, ни дать ни взять.
И у тебя тут же включается классический синдром отличницы:
«Может, надо было сильнее вдохновлять?
Больше верить?»
Выключай этот бред.
Ты отработала на все пять звезд: кивала, восхищалась, создавала уютный фон для его величия.
Какая любовь?
Это банальный словесный эксгибиционизм.
Просто он — соловей.
Ему жизненно необходим донор, который будет подпитывать его эго свежими восторгами.
Он заливается трелями не от большого чувства, а потому что если он замолчит, то окажется самым обычным, скучным парнем со средним заработком и кучей комплексов.
Ты для него — не муза.
Ты — бензоколонка.
Удобная станция для заправки его увядающей самооценки.
А бензоколонки не любят.
Из них качают ресурс, пока бак не опустеет, а потом едут дальше, даже не сказав «спасибо».
Ничего личного, сама напросилась.:)

Знакомьтесь, мужчина-дятел.
Это персонаж, который упорно путает «я люблю тебя» с «я тебя выдолблю».
На выходе получается не любовь, а дупло.
Но самое смешное — он им гордится.
Он реально в восторге от себя.
Прибегает к друзьям, сияя как начищенный пятак:
«Я её выдолбил!
Дожал!
Победил!» — и замирает в ожидании оваций.
Друзья понимающе кивают.
Ну не говорить же бедолаге в лицо, что он не триумфатор, а просто продолбил дыру в живом человеке.
Он, в общем-то, не со зла.
Других опций в его прошивке нет.
Он вырос в системе, где чувства измеряются в джоулях и потраченных килокалориях.
Где «я же за тобой ухаживал!» — железобетонный аргумент, а «я вложил ресурсы» — синоним близости.
Ему никто не объяснил, что упорство без эмпатии — это не любовь.
Это насилие.
Мягкое.
Нудное.
Дятлообразное.
Но насилие.
Дупло для него — осязаемый KPI.
Он смотрит на него и видит не разрушение, а инвестиции. Не пустоту, а монументальный труд.
Он искренне считает себя архитектором твоего счастья и мастером спорта по отношениям.
А ты стоишь и обтекаешь, глядя на эту дыру, и понятия не имеешь, чем заполнять внутреннюю пустоту, которую в тебя вколачивали с такой нежностью.
Переделать его не получится — клюв встроен намертво. Выбор тут простой: оставаться покалеченным деревом или валить в другой лес, к целым деревьям.
Когда ты уходишь, он искренне хлопает глазами у твоего ствола:
«Я же свил тебе такое уютное дупло!
Я же люблю тебя!».
И ты молчишь.
Не реагируешь.
Потому что бесполезно объяснять существу с перфоратором вместо головы, что ты хотела быть живым деревом, а не его личным арт-объектом.
Так он и ходит по жизни — носит чужие раны как ордена и медали своей невероятной мужской состоятельности. И не волнуйтесь, одиночество ему не грозит.
Он ведь считает себя строго моногамным: просто в каждый конкретный момент времени он до умопомрачения верен очередному стволу.
Вот так вот.

Если голубь — это плохой мужчина с хорошей честностью, то страус — хороший мужчина с плохой честностью.
И я не знаю, что из этого хуже.
Голубь хотя бы честен в своей грязи.
Он не притворяется.
Прилетел, сел — и насрал.
Без обещаний, без иллюзий и без дежурного «я потом уберу».
С ним ты сразу знаешь, с кем имеешь дело.
Ты можешь вовремя поставить зонт.
Можешь уйти.
Можешь остаться — но уже с открытыми глазами.
С голубем всё прозрачно.
Даже слишком.
А страус…
Страус — это трагедия в замедленной съёмке.
Он ведь не плохой.
Он просто отсутствующий.
Он не бьёт — но и не замечает.
Не предает — но и не приходит на помощь.
Он не врет — но молчит так, что эта тишина оглушает сильнее любого признания.
Он хороший.
Правда.
В теории.
В собственной голове и в своём личном песке.
И вот ты стоишь перед выбором: помёт, который хотя бы видно, или пустота, которую нужно выкапывать всю жизнь.
Лопатой.
Вручную.
В слепой надежде, что там, под слоями его глухого молчания, всё ещё живёт тот, кого ты когда-то полюбила.
И когда ты наконец добираешься до него — а ты добираешься, потому что упрямая, потому что вложила слишком много сил и не умеешь бросать начатое, — ты видишь его.
Целого.
Невредимого.
Он сидит в своём уютном укрытии и смотрит на тебя с лёгким удивлением:
«Ты что здесь делаешь?».
И в этот момент приходит горькое озарение: он не убегал от проблем.
Он ждал.
Ждал, что ты ослепнешь.
Что перестанешь замечать его отсутствие.
Что примешь его задницу, торчащую из песка, как часть привычного пейзажа.
Что ты смиришься с тишиной и перестанешь ждать слов.
Он ждал, что ты сдашься.
А ты вместо этого копала.
И вот ты стоишь перед ним — с лопатой, в кровь стёртыми мозолями, дикой усталостью в руках и немым вопросом в глазах.
А он смотрит и искренне не понимает, зачем ты всё это сделала.
Ведь ему в песке было абсолютно удобно.
В этом и кроется главная несправедливость.
Голубя можно прогнать.
Взять зонт, стряхнуть грязь с плеча и отрезать:
«Улетай, сволочь пернатая».
А страуса прогнать нельзя.
Потому что он и не прилетал.
Он всегда был здесь, просто делал вид, что его нет.
И ты не прогоняешь его — ты его выкапываешь.
А когда выкопала, стоишь и не знаешь: зачем тебе партнёр, который полжизни просидел задницей кверху и ни разу не спросил, каково тебе одной нести эту лопату?

Мир полон удивительных созданий, но мой фаворит — «мужчина-голубь».
Это тип романтика, который уверен: если его взлёт был достаточно грациозен, то все побочные продукты его жизнедеятельности автоматически приравниваются к гуманитарной помощи.
Такой экземпляр искренне недоумевает, почему объект его симпатии внезапно открывает зонт и кривится, вместо того чтобы плакать от счастья.
Алло, барышня, он не просто нагадил — он оставил вам частичку своей вселенской души!
Его «спасибо» нужно вставлять в рамочку.
Его визиты — отмечать в календаре как национальный праздник.
А пятно на вашем плече — не повод для химчистки, а автограф гения, вообще-то.
Естественно, попытка отмыться воспринимается им как личное оскорбление:
«Я же выбрал именно тебя, неблагодарная!».
Ну да, выбрал.
Как унитаз по дешёвке.
Самое забавное во всём этом — его святая вера в то, что он совершил красивый жест.
И пока вы оттираете с себя этот «дар», в голове крутится только один вопрос: что же на самом деле токсичнее — сам этот перформанс или его железобетонная уверенность в том, что это и есть любовь?
Розовые очки в помощь.

Не надо слов.
Ни к чему.
Ушёл — так ушёл.
Не пиши.
Мы — разные.
Живи.
Дороги врозь.
Но на плаву.
Ни боли нет.
Ни тоски.
Есть тишина — она честней.
Как разный цвет у разного вина.
Я пью своё.
Ты пьёшь своё.
Мы выдохнули и отпустили грусть.
Разъехались мосты.
Черта.
И пеплом лёг забытый стих.
Вокруг — святая пустота,
где каждый обрёл свой триптих.
Остыл рассвет.
Рассеян дым.
Сюжет дописан и закрыт.
Ты стал свободным и чужим.
А я?
Всё та же.
У могил,
где каждый крик давно затих.

Смыта с холста наболевшая грусть —
лучшая краска, ей-богу!
В блеклые эскизы уже не вернусь,
память размыла дорогу.
Всё переврал этот старый мазок,
спутал палитру, манеры, места.
Спорить не стану — усвоен урок.
Белый холст.
Выдох.
Чистота.
Плечи расправлены.
Светом живу.
Ярким контрастом пишу я главу.
Обиды смешались в чернильный ушат.
Смотрю, как красиво пылает закат.

— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— А вы меня помните?
— Отчасти.
— Надо же какая наглость.
— Можно сказать иначе: я помню не вас, а того человека, которым я была, когда вы появились в моей памяти.
Это как фотография: на ней есть вы, но снимок не про вас.
— Хм. Звучит красиво. Но разве это не одно и то же?
— Нет. На снимке я — в кадре. Вы — просто фон. Можно сказать, удачный. Вы придали кадру глубину и настроение. Но если выпасть из кадра — фотография не испортится. Она станет просто другой.
Более честной. Резкой. Заметной.
— То есть я для вас — декорация?
— Нет. Вы — обстоятельства.
Прожитые и прочувствованные.
— А если я скажу, что хочу вернуться?
— Я вежливо улыбнусь и покажу вам фотографию.
Ту самую, где вы — фон, а я — в кадре.
Вы видите, как я смотрю? Прямо в объектив. Не на вас. Мимо. Потому что я уже научилась смотреть вперёд.
— Вы не оставляете мне надежды.
— Надежду я оставляю. Но не ту, которая тянет назад. А ту, которая — внутри. Вы её найдёте.
Только не у меня.
У себя.
— А если я хочу быть на ней главным?
— Никто не хочет быть главным на чужой фотографии. Это слишком большая ответственность.
А вы, кажется, не из тех, кто берёт ответственность.
— Откуда вы знаете?
— Оттуда же, откуда помню «отчасти». Из той части памяти, где вы остались не героем, а деталью. Красивой. Но не главной.

Худшее, что можно сделать, — повзрослеть только потому, что в паспорте сменились цифры, так и не разрешив себе побыть собой.
Специфичным.
Странным.
Но искренним ребёнком.
У нас ведь две дороги.
Либо ты всю жизнь ищешь себя, либо ищешь, кому бы понравиться.
Финал предсказуем.
Первые к старости находят себя в зеркале.
Вторые — обнаруживают там тень, которая просто дико боялась жить.
Давайте честно: мудрость — это не возраст, не седина и уж точно не клише «я всё знаю».
Она измеряется километрами личной свободы и личным кладбищем пристреленных страхов.
Седина — это просто бесплатный краситель от времени.
А вот мудрость — пигмент души.
И появляется он только тогда, когда вы реально жили, а не черновик писали.

Всё проходит. 
Наука. 
Проверено. 
Лично. 
Многократно. 
До дыр. 
Всё проходит. 
Но как-то по-свински 
забирает с собой 
целый мир. 
И никто не возвращает. 
Ни кусочка. 
Ни звука. 
Ни взгляда. 
Ни «прости». 
Только ты всё стоишь на перроне и не можешь 
уйти. 
Всё проходит. 
Но ты не проходишь. 
Застреваешь между «было» и «будет». 
Между «помню» и «размыто». 
Ты — не здесь. 
Ты — не там. 
Ты — в проходе. 
В котором никогда не 
было дверей. 
Всё проходит. 
Но что-то внутри не 
проходит. 
Что-то внутри стоит на 
часах. 
И не сменяется. 
И не тает. 
И не просит пощады. 
И не знает страха. 
И ты смотришь на это «что-то». 
И не узнаёшь. 
И не зовёшь. 
И не трогаешь. 
Потому что знаешь: 
если тронешь — 
распадёшься. 
Если назовёшь — 
уйдёт. 
А оно — единственное, 
что осталось от 
мира, который ушёл. 
И ты бережёшь его 
в себе. 
Как последний свет. 
Как последний вздох. 
Как последнюю правду: 
мир ушёл. 
А ты — рядом до сих пор. 
И это не подвиг. 
Это — просто факт. 
Ты рядом. 
Значит — надо жить. 
Не для кого-то. 
Не зачем-то. 
Просто — жить. 
Пока не пройдёт. 
А оно не пройдёт. 
Потому что ты — не 
«всё». 
Ты — есть ты. 
И ты — ещё здесь. 
И это уже — победа. 
Тихая. 
Твоя. 
До конца.

Я плакать не умею,
на людях — слишком мерзко.
Мой кот — утешенье
и скрытая нежность;
С ним не болит сердце.
Мы молча с ним разделим
и думы, и вечность.
В кошачьей постели —
вся жизнь и человечность.
С ним лечатся раны,
с ним верю я в свободу.
Растопит кот усатый
весь лед одиночеств,
пусть мир там, за порогом
шумит беспощадно,
С моим четвероногим
спокойно мне и ладно.
Он слижет так незримо
упрямые все слёзы...
Пусть ломает до дрожи —
мы сильней и дороже
этой холодной прозы.

Пофигизм — это детская болезнь взрослых душ.
Диагноз тех, кто слишком много чувствовал.
Разница колоссальна.
Вектор «За что?» упрямо смотрит назад.
Это боль, застрявшая в поисках причин.
Вектор «Зачем?» устремлён вперёд.
Это боль, согласившаяся стать учителем.
И в этом переходе — вся трагедия и величие пофигиста. Настоящий пофигист — канатоходец.
Под ногами — бездна.
За спиной — шторм.
Из страховки — ничего.
Из оружия — только точное слово.
Он всю жизнь балансирует на тонком лезвии: между живым чувством и мёртвой пустотой.
Между криком «мне больно» и шепотом «мне всё равно». Этот баланс и есть его пульс.
Человек на канате не ищет побед и не признаёт поражений.
Его единственная цель — удержаться.
Это не подвиг.
Но в такой повседневности скрыто больше мужества, чем во всех великих битвах.
Подвиг — это секунда, на которую хватило адреналина. Пофигизм — это годы, на которые требуется жизнь.

Тухлые яйца с опаской смотрели на прелых людей.
Они по праву занимали лидирующее место среди отвратительных мессий.
Их пророчества пахли серой и застарелым уксусом, но паства внимала — ибо давно разучилась различать запахи.
Яйца говорили:
— Мы несём вам свет.
И люди верили, потому что очень хотелось, чтобы хоть кто-то нёс хоть что-то.
Даже если это тухлое.
Даже если это ложь.
Прелые люди кивали.
Их кожа отслаивалась хлопьями надежды, которую они годами копили в банках из-под компота.
Они слушали яйца — и плакали. Слёзы текли по щекам, оставляя чистые дорожки на фоне всеобщей гнили.
Может быть, поэтому яйца и казались им святыми: они хотя бы не текли.
Яйца, в свою очередь, боялись.
Они видели, как люди разлагаются заживо, и понимали, что свежесть — это всего лишь вопрос времени. Вчера ты белок.
Сегодня ты желток.
Завтра ты — причина для карантина.
Между ними установился хрупкий симбиоз: яйца вещали, люди гнили.
Яйца учили смирению, люди смиренно разлагались.
И всем казалось, что так и надо.
Что это и есть — духовный путь.
Только один сухой лист, застрявший в оконной раме, шептал в своём углу:
— Они тухнут. Но вы-то куда смотрите?
— Куда надо, туда, где пахнет, — отвечали прелые люди.
И сухой лист замолчал.
Он понял: бесполезно.
Люди, привыкшие к запаху собственного разложения, уже не различают чужих.
Они приняли тухлость за норму, а норму забыли — как забывают лицо матери, если долго не смотреть в зеркало.
Яйца же, ободрённые всеобщим вниманием, осмелели.
Они уже не просто вещали — они требовали.
Они проклинали свежих.
Они обещали рай тем, кто доест их до конца.
И люди ели.
Давились.
Благодарили.
А потом случилось неизбежное: у них началась изжога.
Массовая.
Многодневная.
Никто не мог спать.
Никто не мог работать.
Город стоял, потому что все дружно держались за животы и думали о вечном.
Яйца, однако, не растерялись.
Они объявили:
— Это не изжога.
Это просветление.
Это выход на новый уровень духовного развития.
Те, кто переживёт это, станут чистыми.
Абсолютно чистыми.
И люди верили.
Пили соду.
Вставляли в жопу свечи.
И продолжали есть.
Потому что не есть — значит усомниться.
А усомниться — значит признать, что все эти годы они ели тухлятину.
Но однажды случилось чудо.
К городу подъехал грузовик. Обычный продуктовый грузовик.
Из него вышел обычный водитель — свежий, здоровый, пахнущий хлебом и водкой.
Он посмотрел на толпу прелых людей, на яйца на трибуне и спросил:
— А чё тут происходит?
— Духовное очищение, — ответили ему. — Мы едим тухлые яйца и становимся лучше.
Водитель почесал затылок:
— А яйца-то зачем?
Есть же нормальная еда.
Я вот привёз свежих овощей.
Могу поделиться.
Тишина.
Люди переглянулись.
Овощи?
Свежие?
Это было так давно, что они уже забыли, как это — есть что-то, что не пахнет серой.
— Не слушайте его! — зашипели яйца. — Это провокация!
Это враги!
Они хотят увести вас с пути истинного!
— Какого ещё пути? — удивился водитель. — Я просто мимо ехал.
Увидел толпу.
Дай, думаю, спрошу, не нужно ли чего.
И в этой простоте было столько правды, что прелые люди почувствовали: что-то щёлкнуло.
Где-то глубоко внутри.
Там, где ещё оставалось что-то живое.
Первый человек шагнул к грузовику.
За ним второй.
Третий.
Яйца кричали, плевались, обещали вечные муки.
Но люди уже не слушали.
Они смотрели на овощи.
Свежие.
Зелёные.
Пахнущие землёй, а не серой.
И в этот день город начал выздоравливать.
Медленно.
Кто-то ел и плакал — от счастья, что снова чувствует вкус.
Кто-то просто стоял и нюхал — огурцы, помидоры, капусту — и не мог поверить, что так бывает.
А яйца остались на трибуне.
Одни.
Проклятые.
Никому не нужные.
— Вы погибнете! Вы без нас — ничто! Вы пропадёте!
Мы всё равно несли свет.
Просто вы не были готовы его принять.
И они продолжили вещать в пустоту.
А сухой лист в оконной раме тихо прошелестел:
— Вы несли не свет.
Вы несли тухлятину.
Просто нашлись те, кто принёс хлеб.
И это была, пожалуй, самая точная проповедь за всю историю этого города.

*Не верьте тем, кто обещает свет.
Особенно если от них пахнет смертью.
Особенно если вы сами — уже умираете.
Особенно если вам так хочется верить, что это — не вы.*

*вдохновилась стихотворением «А если бы не было любви?» автора Виктора Юрманова*

Может, дело не в любви, а в попытке быть круче других?
Я спросила психолога в среду на платном приёме.
Он блокнот полистал, на минуту уныло затих
и сказал: «Это эго бушует в незапертом доме».
Мы не любим людей, мы за счёт них спасаем себя,
закрываем гештальты, доказываем что-то маме.
И партнёра берём, ни секунды его не любя,
чтобы просто всем показать, как счастливы, ага.
«Осознанность, — плакал психолог, — залог бытия!»
И салфетку давил, утирая фальшивую слёзку.
я смотрела на ценник и думала: «Матерь моя,
за такие бобы я б сама починила берёзку».
Вышла вон из конторы.
Вокруг — просветлённый народ:
Все в потоке, в ресурсе, дышат маточкой, ищут баланс.
Любви нет, да и нахрен она сдалась...
Живём то для себя, ля.

*вдохновилась стихотворением «Недовлюблённая» автора Василия Круглова*

Ты считаешь минуты.
Он курит,
и не думает вовсе писать...
Твоё имя его не волнует,
он собрал свою жизнь в чемодан.
Каждое утро, налив себе кофе,
чистит память, как старый айфон.
Для него ты — пройденный профиль,
удалённый из мыслей шаблон.
Ты упорно пророчишь «а вдруг?»,
ищешь тайные знаки в сети.
А у парня — свой замкнутый круг,
где тебе никогда не цвести.
Без трагедий, истерик и крика.
Просто вычеркнул.
Выдохнул.
Стёр.
Твоя роль в его жизни закрыта,
и потушен дневной светофор.

Сомнение — это отказ, который ты боишься признать.
«Потом» — это вежливое «никогда».
Остаточный принцип — это не любовь, а использование твоего удобства.
Тот, кто хочет быть рядом, выбирает тебя в режиме «здесь и сейчас».
В его сердце нет вакантных мест и скрытых альтернатив.
Всё, что требует ожидания и выпрашивания внимания, — уничтожает твою самооценку.
Конец иллюзии.

*вдохновилась стихотворением «Я уже не питаю иллюзий» автора Виктора Юрманова*

Питать нам иллюзий не стоит,
пусть ночь тишину напоит,
и время следы пусть умоет
прохладой былых веков.
Мы выросли из подсказки,
из хрупкой, увядшей сказки,
без яркой фальшивой краски,
приняв этот мир как есть.
Листаем судьбы страницы —
забытые лица, птицы...
Стирает туман границы
того, что вернуть нельзя.
Оставим во тьме вокзалы,
и полные слёз бокалы,
и старых обид завалы,
где тлела меж строк зола.
Пусть шторм утихает грозный,
и падает пепел звёздный,
и этот рассвет морозный
очистит пути от зла.
Мы стали мудрее и тише,
взлетая над прежней крышей,
где небо молитвы слышит,
желая живым тепла.

Изменяют и любимым.
И красивым.
И бесстыжим.
И покладистым.
И строптивым.
И святым.
И продажным.
И нищим.
И тем кто был непостижим.
И тем, кто стал чужим и лишним.
Изменяют тихо и громко.
До хрипоты в оправданиях.
Тому, кто прощает слепо, как ребёнок.
И тому, кто не ищет прощения.
И не важно, кто прав.
Кто виновен.
Кто простит.
А кто покончит с собой.
Все мы в чём-то по жизни неровны.
Все мы носим чужую разлуку.
Измена — не приговор.
Это просто потеря иллюзии, что можно остаться
невредимым.
Не грех, а зеркальный ответ на вопрос, что сгнило внутри
тебя самого.
Ты не жертва.
Ты тоже — тусклый, неправильный свет.
Тебя тоже где-то любили не так, как хотелось бы.
И предали — где-то.
Когда-то.
Но и ты изменял каждый раз: не телом, так молчанием.
Не делом так бездействием.
Не любя так бегством.
Все мы в этой игре — соучастники.
Каждый когда-нибудь брал чужое тепло.
Каждый когда-
нибудь прятал глаза.
Каждый когда-нибудь говорил: «Всё прошло», хотя сердце
ещё не сказало ни слова.
Измена — не выход.
Измена — диагноз.
И он у нас общий.
На всех.
Навсегда.
Потому что без этой ломки мы просто не умеем
чувствовать себя живыми —
не желая предавать свою истинную веру в
несовершенство.

«Забудь его, растает дым...»
Но карий взгляд — и ты слаба.
Сердце просит любви,
и манит глупая судьба.
Душа трепещет над огнем,
забыв про клятвы и года.
И все, что грезилось вдвоем,
сгорает раз и навсегда.
А голубой — полярный мрак,
где ложь укрыта пеленой.
Его восторг — дешевый трюк,
лишь айсберг с мертвой глубиной.
Опять недуг, душевный крах,
от горьких слов кругом зима.
Но рухнет к черту эта фальшь,
что ты придумала сама.
Серый то — затяжной ноябрь,
где не допросишься луча.
В его штормах застрял корабль,
и догорает дней свеча.
Душевность спрятана во тьму,
любовь — как коршун без крыла.
Жить с ним — в пожизненном плену,
где выжжена земля дотла.
Зеленый взгляд — лесной туман,
и колдовство, и блеск луны.
Он сладкий, гибельный обман,
где сны безумием полны.
С ним будет ярко, спору нет,
но это хищник в темноте.
И ни один не стоит слез
на этой ложной высоте.
Пусть калейдоскоп закроет
игры, полные обид.
Ни один из них не стоит
даже трети от тебя.
Разбей обманчивый витраж,
смывая краску прошлых бед.
Растаял ложный персонаж,
и прекратился злой балет.
Взгляни на звезды в тишине —
они горят не для потерь.
В своей сакральной глубине
сама в себя отныне верь.

Молчаливы, горды и прекрасны,
мальвы слёз проливать не хотят.
Все упреки земные напрасны —
из безмолвия вырос их сад.
Будто свечи июльского полдня,
грациозно стоят на холме.
И туман, их величие помня,
дарит ласку уставшей земле.
Нет обиды в бутонах нарядных,
нету злобы в палитре живой.
Где другие бежали обратно,
мальвы в вечность глядят над травой.

Мне нравится спорт.
Точнее — чистая алхимия пота после долгой тренировки.
Я не признаю духи: они стерилизуют кожу, убивая
подлинный, живой феромон счастья.
У меня вкусный пот, и в этой естественности есть
огромная сила.
Когда я выкладываюсь на максимум, чувствую, как от
тела исходит теплый, уютный аромат поджаристой
картофельной корочки, и это действительно
завораживает.
Пот — это соль, выжигающая изнутри весь ментальный
балласт.
Каждая капля — испарившаяся тревога, переваренный
стресс, сожженная усталость.
Я не стану забивать эту чистоту парфюмерной водой.
Человек рядом должен чувствовать: я живая, я
настоящая, я в ресурсе.
Если кого-то отталкивает мой запах после зала — дело не
во мне.
Дело в том, что люди разучились выносить чужую
обнаженную искренность.
Мой аромат не купить на полках бутиков — его нужно
заработать.
Пройти через сверхусилие, выложиться в ноль, упасть и
снова подняться.
Сделать глубокий вдох на пределе возможностей и
поймать дофаминовый кайф.
Духи — это броня для тех, кто боится собственной
природы.
А я не боюсь.
Я хочу, чтобы меня осязали такой, какая я есть.
Горячей.
Влажной.
Уставшей.
Но бесконечно живой.
Пахнущей картошкой, которая прожарилась до хруста.
И мне плевать на условности.
Этот запах — не про неопрятность.
Он про волю.
Про то, что я сегодня превозмогла себя, пока мир вокруг
выбирал пассивность.
В этом отказе от масок скрыта наивысшая точка
доверия.
Когда близкий человек чувствует не шлейф бренда, а
твое тепло.
Без фильтров.
Без защиты.
Без желания подстроиться.
И если он замирает рядом — значит, ему нужна твоя суть.
Не твой флакон.
Не твоя роль.
Ты.
Соленая.
Выжатая.
Пахнущая свободой и победой.
Есть внешняя красота, которую надевают как одежду.
А есть та, которая проступает сквозь поры, сквозь
изнеможение, оставляя солоноватый вкус на губах.
Вторая — никогда не смывается.
Она укореняется в памяти навсегда, когда выветрятся
все искусственные ароматы.
Запоминают не парфюм.
Запоминают тепло.
Пот — это абсолютное прощение себя за неидеальность.
Манифест того, что можно быть разбитой, но оставаться
чертовски красивой.
Не вопреки всему, а благодаря.
Он смывает обиды и комплексы, оставляя только чистую
кожу.
А на ней нет места стыду.

Был человек — и нет следа.
пришла сквозь пальцы пустота.
Но та, что лечит и спасает,
а не дотла тебя сжигает.
Он уходя унёс с собой
лишь то, что не было тобой.
Ты не искала — он ушёл.
Ты не звала — покой пришёл.
И в этой звенящей тишине
вдруг стало ясно: ты на дне
не горьких слёз, не темноты,
а личной гордой высоты.
Он просто был — и нет. Спасибо
за то, что прочь ушла лавина,
что отпускать ты научилась
и больше всуе не молилась
о том, кто гость, а кто твой дом.
Ты стала собственным крылом.

Отыди ты, девица, от тёмного угла,
твоё сердце крепкое сталь не обожгла.
Не любовь ты плакала — выплакала боль,
вышла на просторы из горьких тополей.
А под боком котище — носом в ладонь,
люди — сухой ветер, а котище — огонь.
Кто играл с тобою — улетают золой,
кто тебя бережёт — станут над скалой.
Отрезай-ка, девица, ту дурную грань,
не любовь то была, а сорная дрянь.
Твоя грудь белая — не чужой лоток,
чтобы сыпать в неё пепел да песок.
Хватит нож точить, резать свои дни,
в этих горьких ранах не ищи любви.
А любовь — то свет, совестный пароль,
ключ от всех дверей, уносящий боль.
Котик фальшь чует, стережёт твой дом,
убирает ложь золотым хвостом.
Поглядит в глаза — и сойдёт осадок,
станет белый свет и честен, и сладок.
Запирай ворота. Затворяй ту дверь.
Придёт твоё счастье. Ты только верь.

Сердце — это не кладовая драм, а лаборатория, где рождаются новые смыслы.
Ошибочно считать его лишь чашей для слез.
Это почва.
И ценность её не в том, сколько пролилось дождей, а в том, какая жизнь смогла на ней расцвести.
Ведь истинная сила сердца скрыта не в объёме боли, который оно способно вместить, а в зёрнах мудрости, которые оно умеет из этой боли взрастить.

Нас с тобой связала не судьба,
а биполярная звезда.
Она горит то слишком ярко,
то замерзает навсегда.
У нас то космос, то провал,
то бьем посуду, то летаем.
Кто этот график создавал?
Мы и за вечность не узнаем.
Но если спросят: «Как дела?»,
мы улыбнемся, чуть дыша:
она опять сожгла дотла,
но просит чуда вновь душа.

Мне разбивают сердце не люди, а котики.
Когда вижу в их глазках верность и стимул любить.
Несмотря на мнимый эгоизм, в их маленьких сердцах
заложен родительский инстинкт: защитить и обезопасить
своего родного человечка от всяких гнид.
Человеческая верность часто заканчивается там, где
начинаются личные трудности.
Кошачья — только начинается.

Грустил мужчина в сорок лет,
что молодости больше нет.
Надел костюм, пошел в салон,
где должен был родиться слон...
Точнее — огненный дракон!
Но мастер, пьяный, выпил допинг
и выдал сумасшедший троллинг:
вместо чешуек на попоне
набил скелет на сером фоне.
И надпись криво вывел, пес:
«Привет, родной, остеохондроз!»
Завыл мужик. Мятеж угас.
Кефир спасает в этот час.
Ворчит в кресле, сам не рад,
а суставы в костюме кряхтят...
Но дверь открылась, и жена
пришла, усталости полна.
Узрев кефир, скелет и цвет,
сказала: «Шоу лучше нет!
Дракон — банально. А скелет —
твой самый искренний портрет!
Пожалуй, мастеру на чай
сама на днях занесу, встречай.
Набью "Мигрень" себе на кожу,
твою порадовать чтоб рожу!»
И вот шуршат они вдвоем
спортивным модным рукавом.
Два дерзких, стильных старика —
Скелет и Мигрень на века.

*вдохновилась стихотворением «Возвращайтесь» автора Виктора Исаева*

Всем пора по домам —
сбросить боль, как одежду,
возвратиться к себе,
приоткрыв дверь надежде.
Там, за нашей спиной,
детством пахнут рассветы.
Там затихнет гроза,
будет много согретых.
Скинув давящий груз
ожиданий и страха,
переступим порог —
и осыплется прахом
всё, что мучило там.
Встретит ласковый взгляд.
К прежним битвам и слезам
нет дороги назад.
Только верность и свет,
и тепло милых рук.
Исцелится душа
от былых долгих мук.
В тихом доме дыша,
обретая свой круг,
ляжет спать благодать,
смыв усталость и испуг.

*вдохновилась стихотворением «Время, притормози...» автора Виктора Юрманова*

Мы оба стали старше.
У тебя серебро на висках.
У меня — тяжесть в легких и непослушные пальцы.
Но мы продолжаем движение.
Пусть даже это черепашьи шаги.
Мы больше не спорим с течением времени.
Плывем.
Каждый глоток воздуха — как драгоценность.
Ты до сих пор чувствуешь мою тень.
Моё настроение.
Даже когда я молчу километрами.
В твоей памяти живы мои первые слезы.
И моя самая легкая улыбка.
Мы изношены.
Мы надломлены.
Всё, чего нам хочется — это капелька тишины.
Чтобы успокоить уставший дух.
Но мы не смотрим по сторонам.
Не ищем замену.
Не выпрашиваем у судьбы лишний час.
Мы — как два старых дуба у кромки воды:
нам не страшны ни возраст, ни шторм.
Между нами нет ссор.
Нет нужды объясняться.
Только переплетенные пальцы на холодном деревянном столе.
Мы — тихое, необъяснимое чудо.
Две спасённые души, сумевшие выбраться из этой безумной петли.

Стекает каплями по коже
июльский полдень, зной и свет.
Я ем простое мороженое,
в котором прячется секрет.
Луч солнца греет мне макушку,
и ветер обнял за плечо.
Молчит унылая кукушка,
а на душе — так горячо.
Пусть липнут пальцы — не до правил,
когда прохлада на губах.
Меня на миг июль избавил
от грусти, запертой в домах.
Я не лечу пустоты сладким,
не прячу боль на дне пиал.
Июль застал меня врасплох
и этот честный миг отдал.
Мне быть позволено любой:
Не идеальной.
Не святой.
Простой.
С открытою душой.
Что не крадёт чужой покой.
Пусть этот выбор глуп и прост,
зачем мне в чьё-то небо мост?
Я лишь купила радость дня,
вернув себе саму себя.

Ну побудь же, сердце, спокойным,
чувствуй просто ладоней тепло.
Хватит вести эти глупые войны,
это время давно истекло.
Отпусти эти цепкие руки,
что тянули упрямо на дно.
Мы с тобой переставили звуки,
слово «боль» позабыто давно.
Посмотри, как теперь легко дышится,
если больше не нужно спешить.
Твой единственный голос мне слышится,
и его никому не сломить.
Твоё утро — без серой гадости,
без глухих «доброй ночи» в нигде.
Завтра будет день новой радости,
где ты кружишься на высоте.
Больше некому ранить и мучить,
просить стать незаметною тенью.
Ты поймала свой солнечный лучик,
опустившись к себе на коленки.
Этот мир стал уютным и живым,
твой покой — словно ветер за домом.
Ты проснулась сегодня другой.
Чистым.
Цельным.
Колючим теплом.

Любите, девки, котиков!
Любите их всей душой.
Не тюбиков рвотных, от которых несёт дерьмом.
Оставьте вы эти склизкие, прыщавые тела.
Коты — они близкие, добрейшие существа.
Серьёзно.
Выбирайте тех, пред кем не нужно ползать и доказывать, что вы достойны быть.
Кот — это железобетонная стабильность.
Он не пропадёт на неделю, чтобы выплыть с коронным: «Ты слишком эмоциональна» просто потому, что вы живая.
Он не швырнёт в лицо «лечи башку», когда вы плачете.
Кот просто прыгнет на грудь, врубит свой трактор и замурчит.
И вы вспомните: ваш пульс — это жизнь, а не мишень для чужих претензий.
Ни упрёка.
Ни диагноза.
Ни ментального насилия с обесцениванием вашей души.
Ему достаточно, что вы — это вы.
Тёплая.
Живая.
Своя.
Выбирайте тех, с кем не нужно притворяться.
Не ведитесь на их а-ля «я философ» и «я альфа-самец».
Кот устроен проще: он либо пришёл, либо нет.
У него нет функции «угадай, почему я включил игнор» и газлайтинга «ты сама всё выдумала».
Кот — это не замена мужику, это качественный антидепрессант.
Противоядие.
Способ вытряхнуть из головы чужих тараканов и нарциссов.
Кот — это ваш шанс выжить и не сойти с ума.
А тюбик…
Ну, это просто ржавый, сломанный унитаз.
Смысла в нём ноль, а времени жрёт вагон.

Прошёл год.
А я всё ещё сижу в этой парилке собственной памяти, как
дура, и жду, что дверь откроется.
Я помню каждое его слово.
Как он смотрел сквозь меня.
Как ставил диагноз — «непригодна».
Не брак, не ошибка партии, а именно — непригодна.
Списана.
Как старая деталь, которая больше не подходит к
механизму его жизни.
И знаешь, что самое обидное?
Он был так спокоен.
Без злости.
Без сожаления.
Просто констатировал факт — такой же очевидный, как
то, что трава зелёная, а вода мокрая.
И я поверила.
Я приняла этот вердикт без апелляции.
Прошёл год.
Я похудела.
Поумнела.
Научилась молчать там, где раньше кричала, и кричать
там, где раньше молчала.
Я стала другой.
Но внутри меня всё ещё живёт та самая «непригодная» —
она свернулась калачиком в самом тёмном углу души и
тихо дышит в такт воспоминаниям.
И вот я сижу и представляю, как прилипаю к нему
обратно.
Как мой банный лист — глупый, зелёный, наивный —
тянется к его рельефному безобразию.
Я знаю, что он — жопа.
Волосатая.
Вонючая.
Прыщавая.
Я составила полное анатомическое описание его
уродства, подписала каждую складочку,
классифицировала каждый дефект.
Я знаю всё.
Я вижу всё.
Но я всё равно тянусь.
Потому что где-то в глубине души я решила, что быть
приклеенной к жопе — лучше, чем не быть приклеенной
никуда.
Что лучше задний двор, чем бездомье.
Лучше вонь, чем вакуум.
Лучше прыщ под боком, чем холод одиночества.
И вот это — самая печальная часть всей истории.
Не то, что он меня обесценил.
А то, что я подписана под этим приговором добровольно.
Я согласилась, что если не его, то ничья.
Что если не к этой жопе, то ни к какой.
Что я — банный лист, который не умеет существовать сам
по себе.
Которому нужна поверхность.
Любая.
Даже такая.
Я превратила его равнодушие в свой наркотик.
Я подсела на запах его безразличия и теперь не могу
слезть.
Потому что кайф — это не когда тебя любят.
Кайф — это когда ты доказываешь, что достойна любви,
тому, кому на тебя плевать.
Это марафон с финишем в никуда.
Это спорт, где главный приз — очередной пинок для
банного листа.
«Вот видишь, — говорю я себе, прилипая снова. — Я всё
ещё здесь.
Я всё ещё терплю.
Я всё ещё надеюсь, что однажды ты заметишь, какой я
настойчивый, преданный, липкий лист.
Что ты посмотришь вниз и скажешь:
"О, а ты ещё тут? Ну ладно, оставайся"».
И это «ну ладно» будет моим Оскаром.
Моей путёвкой в жизнь.
Моим пропуском в рай, где пахнет не потом и серой, а
признанием.
Но реальность — она как холодный душ после бани.
Ему не нужно, чтобы я оставалась.
Ему всё равно, липну я или отлипаю.
Я для него — не банный лист.
Я для него — даже не бумажка, которую можно смыть в
унитаз.
Я для него — пустое место, которое он забыл, как только
закрыл дверь.
И вот я сижу, банный лист с комплексом отличницы, и
пытаюсь получить пятёрку по предмету
«самоуничтожение».
Но экзаменатор даже не смотрит в мою сторону.
У него другие ученики.
Другие листы.
Другие жопы, которые пахнут свежестью и не требуют
подтверждения своей пригодности.
Самое смешное — я же это понимаю.
Я пишу этот текст и плачу от собственной прозорливости.
Я вижу всю абсурдность ситуации.
Я могу описать её с точностью диссертации.
Но когда наступает ночь и память включает свои
архивные записи, я снова превращаюсь в тот самый
зелёный листик, который летит к нему.
По инерции.
По привычке.
По глупости.
Быть приклеенной к жопе — это не любовь.
Это трусость.
Страх перед чистым листом, на котором ещё ничего не
написано.
Ужас перед бескрайней ванной, где нет знакомых
рельефов.
И я выбираю вонь.
Я выбираю прыщи.
Я выбираю быть «непригодной» для всего остального
мира, лишь бы оставаться «своей» для этой одной-
единственной, вонючей, неблагодарной поверхности.
Это не романтика.
Это клиника.
С ироничным подтекстом, но клиника.
Потому что настоящая трагедия не в том, что он — жопа.
А в том, что я добровольно выбрала быть банным листом
при этой жопе.
И ношу этот статус, как медаль.
Почётную.
Вонючую.
Бесполезную.
С ХРЕНА ЛИ?!

Ты ищешь добро таким, каким его удобно принимать: лёгким, необязательным, без права на претензию.
А я — это добро, которое кусается.
Которое требует честности.
Режет правду.
И не прощает предательства даже в мелочах.
Ты думал, что встретил мягкость, а оказалось — сталь, завернутая в бархат.
И прекрасно, что мы это поняли.
Не в ссоре.
Не в драме.
А в тихом осознании:
«Нам не по пути».
Прошлое потому и называется прошлым, что его не чинят.
Не склеивают.
И не доигрывают.
Его оставляют.
Как книгу, которую мы закрываем на середине, потому что понимаем: финал уже известен и поэтому неинтересен.
Я окрестила тебя очередной ошибкой,
а следовало бы — фильтром.
Тем самым, через который отсеиваются мои идеальные ожидания.
И теперь я искренне желаю тебе именно того добра, которое ты ищешь.
Без камня за пазухой.
Но с чёткой границей: это добро — не от меня.
Теперь своё тепло я забираю обратно.
Себе и для себя.
Навсегда.
И в этом нет злости.
Есть только тихая, взрослая благодарность: спасибо, что показал мне, как я умею отпускать.
Чисто.
Без истерик.
Без надежды на возврат.
С закрытой дверью, но с открытым сердцем — для того, кто не заставит меня сомневаться, на каком языке мы говорим.
Наши векторы больше не пересекутся.
И это не поражение.
Это выздоровление.
Для двух сердец, которые окончательно стали чужими.

Я играть не умею.
Я вживаюсь до дрожи.
До безумного крика.
До содранной кожи.
До мурашек по телу.
До вечной потери
себя в этом мире, где заперты двери.
В душных масках чужих я в упор задыхаюсь.
В примеряемых ролях дотла растворяюсь.
Навзрыд.
Наизнанку.
Наотмашь срываясь,
в чернеющей бездне пред ней обнажаюсь.
Я дышу твоим именем, падая в бездну,
где я как актриса навеки исчезну.
И в этой тиши я останусь твоею —
до хрипа.
До ужаса.
Болью хмелея.
Без капли пощады.
Покорная доле.
Игрушка в руках у душевной воли.

*вдохновилась стихотворением «Чужая боль» автора Едесия Клинских*

Я пробовала топить свои печали в алкоголе,
но этот метод, как назло, не оправдал надежд.
Они, падлюки, за секунду научились плавать, что ли,
и выплывают, сука, первыми из-под тяжёлых век.
Причём окрепли, разрослись, набрали массу в теле,
позанимали все места, кричат:
«А где рассол?!»
Вчера они едва дышали, нынче — обнаглели,
с ноги открыли мою дверь и сели на престол.
Но я прервала этот пир, расставила охрану,
метлой поганой разогнав зажравшийся притон.
Коктейль из кофе и «Но-шпы» залила прямо в рану —
и оккупанты со слезами вышли на балкон.
Усохли.

Когда я говорю «всё нормально» — это не правда, это код:
«Я сейчас раздавлюсь, но не хочу грузить тебя своими обломками».
Когда я молчу — это не игнор, это стена:
«Я боюсь, что если открою рот, оттуда вырвется не любовь, а взрыв».
Когда я ухожу в гараж — это не побег, это бункер:
«Дай мне час побыть железом, чтобы вернуться к тебе человеком».
Когда я говорю «я устал» — это не про тело, это про душу:
«Мир требует, чтобы я был танком, а я просто хочу побыть твоим мальчиком».
Когда я грублю — это не злость, это щит:
«Я не знаю, как сказать, что мне больно.
Поэтому делаю больно тебе — чтобы ты ушла и не увидела, как я рассыпаюсь».
Когда я просыпаюсь и первым делом смотрю на тебя — это не привычка, это проверка:
«Ты всё ещё здесь?
Ты всё ещё моя?
Я всё ещё достоин быть с тобой?».
Когда я молчу в ссоре — это не безразличие, это самосохранение:
«Я знаю, что мои слова могут ранить сильнее кулаков.
Поэтому я откусываю язык, чтобы не поранить тебя им».
Потому что мужское «ок» — это крик, который научился молчать.
Это любовь, которая забыла, как просить о помощи.
Это мужчина, который помнит, что «настоящие мужики не плачут».
И поэтому научился плакать внутри, не двигая мышцами лица.
Но ты слепа к этой боли.
Сука бессердечная...

Когда я кричу «пошёл вон», на самом деле я хочу, чтобы ты вошёл ещё глубже.
В мою боль.
В мой страх.
В тот тёмный коридор, куда я сама боюсь заходить одна.
Когда я говорю «отстань», я умоляю тебя пристать.
К моей душе.
К моим рукам.
К той тишине, которую я не умею нарушить сама.
Когда я твержу «мне ничего не нужно», то прошу заглянуть мне в глаза.
В них написано: мне нужно всё.
Твое внимание.
Твоя настойчивость.
Твоя готовность расшифровать мои мысли честно.
Мне плевать на носки и крышку унитаза.
Мне важно, чтобы ты посмотрел на меня по-настоящему.
Не сквозь экран телефона, где ты пишешь что-то своим шлюхам, а прямо в упор.
И просто сказал:
«Иди сюда, дурочка моя».
И я приду.
И заткнусь.
И всё будет хорошо.
Предварительно заблокировав прямо у тебя на коленях весь этот виртуальный бордель.
Потому что женское «нет» — это «да», которое ещё не научилось просить.
Это любовь, забывшая, как говорить шёпотом.
Это рана, выбравшая крик вместо слёз.
И да, мы любим мужские мозги.
Так что не членом единым, дорогой, не членом единым мы живём.

Совпасть мыслями — легко.
Совпасть паузами — дар.
Слова — лишь неточный перевод.
Пауза — чистый оригинал.
Без искажений.
Без потерь.
Горе, радость, покой — всё это живёт не в фразах.
Оно в том, как ты дышишь рядом с тем, кто дышит в такт.
Это не бедность речи — а избыток смысла, зажатого между двумя вздохами.
Язык всегда лукавит, даже когда говорит правду.
Ведь правда живёт не в буквах, а в промежутках, куда слова не долетают.
Мы ищем не тех, кто скажет правильные слова, а тех, в чьём присутствии не нужно оправдывать своё молчание.
С кем тишина от сердца к сердцу становится ценнее любых слов.
Обесценивая вечный страх быть непонятым.

Жил-был мальчик, который носил слуховой аппарат в
кармане, но никогда не искал людей.
Люди качали головами и называли его неразумным
глухонемым.
Они не знали, что его истинным учителем была Тишина.
Она научила его видеть мир глубже и читать чужие
мысли по губам.
Но людские губы говорили лишь о погоде, деньгах и
войне.
А он ждал, когда хотя бы одни произнесут:
«Я тебя вижу.
Не слышу —
вижу твоё сердце».
В его мир нельзя было войти силой — туда нужно было
попроситься шёпотом.
Без слов.
Большинство так не умело.
Люди сердились, что он не учит их язык, а мальчик тем
временем различал то, чего не замечали они: как падает
свет на пылинки, как молчит вода, как дышит земля под
глубоким снегом.
Окружающие слышали лишь собственные голоса и звали
это «жизнью».
Их слова были слишком лёгкими — они рассыпались на
выдохе.
Поэтому он берёг свои внутри.
Там они оставались тяжёлыми, настоящими.
Однажды учительница спросила его:
— Почему ты не носишь аппарат?
Ты же ничего не слышишь.
Он вывел в тетради:
«Я слышу, когда есть что слушать.
А когда нет — я просто жду».
Она не поняла и лишь заговорила громче.
Он, напротив,
выключил прибор.
И они остались каждый в своей Вселенной.
Только его
тишина была полной, а её — гулкой.
С тех пор он носил слуховой аппарат, как ключ от
далёкой, чужой страны.
На случай, если встретится голос, который стоит
услышать.
Музыка, которую нельзя пропустить.
Что-то важнее молчания.
Чтобы ответить.
Впервые.
По-настоящему.
Не звуком, а тишиной, разделённой на двоих.
Самой громкой тишиной на свете.
Прошли годы.
Мальчик превратился в мужчину.
Он уехал из города и поселился у самого океана, став
смотрителем старого маяка.
Он верил, что здесь, среди волн и ветра, его уединение
наконец-то найдёт покой.
Но море не молчало.
Оно билось о скалы, вздыхало во время отливов и
кричало штормами.
В один из вечеров, когда буря утихла, он спустился к
воде.
На берегу, у самой кромки прибоя, сидела женщина.
Она держала в руках большую морскую раковину, но не
прижимала её к уху, как делают все, а просто смотрела
внутрь, словно читала книгу.
Мужчина подошёл ближе.
Женщина подняла на него глаза.
Её губы не заговорили о шторме или сырости.
Она посмотрела на его карман, где угадывались контуры
слухового аппарата, затем перевела взгляд на его лицо и
беззвучно произнесла:
«Оно поёт для тех, кто умеет молчать».
Он достал аппарат и включил его.
На мгновение его оглушил грохот прибоя, но затем этот
шум отступил, превратившись в идеальный, глубокий
ритм.
Женщина протянула ему раковину.
Он прижал её к уху и сквозь рокот океана услышал...
биение собственного сердца, которое безупречно
совпадало с ударами волн.
Она не сказала ему «я вижу твоё сердце» привычными
словами — она заставила его услышать его
самостоятельно.
Мужчина поднял глаза, чтобы поблагодарить её, но песок
вокруг был чист.
Не было ни следов, ни чужого присутствия.
Только морская раковина осталась в его руке, продолжая
пульсировать в такт его груди.
Он понял: океан просто отразил его собственное
многолетнее ожидание, приняв образ той, кто умеет
молчать.
Мужчина улыбнулся своей тишине, бережно спрятал
раковину в карман, где раньше лежал слуховой аппарат,
и вернулся на маяк.
Теперь он точно знал: тот, кого он ждал всю жизнь,
всегда был внутри него самого.

Не воруйте чужое время,
если сердце у вас не болит.
За улыбкой скрывается бремя —
одиночества крик в ней застыл.
Боль чужая — не инструмент
для пустого самоутверждения.
Не зовите святым момент,
где ни капли нет уважения.
Не крадите чужую нежность,
если сами внутри холодны.
Унесите в туман безбрежность —
ей не выдержать грустной весны.
Если вы лишь пришли согреться?
Уходите.
Оставьте кров.
Не получится драться сердцем,
из которого льётся кровь.
Время — это совсем не монеты.
Не купюры.
И не песок.
Это нервы.
Рассветы.
Ответы.
Это памяти вечный исток.
Это ритм.
Глубина.
И сюжеты.
Это то, что в душе спасено.
Это то, что хранят поэты,
даже если всё сожжено...