Розовое небо
Выжгло мертвый глаз.
Плюшевое сердце —
Вдребезги, катком.
Ватные опилки
Клею второпях:
Снова стану модной
Куклой с огоньком.
Бабочки в желудке
Травят падеграс,
Запивая вечность
Горьким коньяком.
Углем нарисую
Солнце на стене —
Чтобы стало жарко
В этой пустоте.
Свернусь я клубочком,
Спрячусь в уголок —
Пусть коньяк согреет
Там, где был ожог.
Пусть трещат по швам
Старые грехи —
Я набью покрепче
Ватой пустоту.
Из разбитых клятв
Выглажу стихи,
Обретая снова
Эту наготу.

Жила была дура Альбина и в её сердце было много любви, настолько лишней что это раздражало двух умников Дениса и Петю.
— Ты слишком громко смеёшься, — говорил ей умник Денис, поправляя очки. — Это статистически неоправданно.
— В тебе слишком много хаоса, — вздыхал умник Петя, вытирая пятно любви со своего безупречного стола. — Нам нужна спокойная и правильная, которая будет молчать в тон нашей тишине.
И они уходили искать свою «Идеальную Пустоту».
Они находили женщин, похожих на чистые листы бумаги: ни складочки, ни помарки, ни лишнего вздоха.
В их домах воцарялся идеальный порядок, такой идеальный, что через неделю там начинало пахнуть нафталином и скукой.
Однажды у этих умников отключили отопление, нет они платили исправно, но что-то пошло не по плану, и такое бывает.
Петя и Денис не унывали и сразу потопали к Альбине, она ж дура, согреет своим теплом и не станет обижаться притом.
— Заходите, — сказала она. — Любви всё равно девать некуда, берите сколько унесете.
Умники грелись и ели, но как только отогрелись, снова начали ворчать:
— Всё-таки у тебя тут очень беспорядочно... и шторы не в цвет...
Она только смеялась. Ведь быть дурой с полным сердцем — это самое умное решение, которое можно принять в мире, где все остальные боятся просто согреться.
Прошло время, трубы в городе починили, и в домах умников снова стало тепло — по крайней мере, так показывали их высокоточные термометры.
Денис и Петя, застегнув все пуговицы на своих безупречных пальто, встали у порога Альбины.
— Спасибо за калории и тепловой обмен, — сухо сказал Денис. — Но мы всё же пойдём. У тебя тут... слишком много необоснованных брызг радости. Это мешает нам концентрироваться на смысле бытия.
— Да, — поддакнул Петя, — и пыль на твоих полках лежит не по алфавиту. Это хаос, Альбина. А хаос — это путь в никуда.
Альбина, как обычно, только рассмеялась и всунула им в руки по банке варенья, которое она сварила из «лишней» любви и лепестков солнечного света.
— Возьмите, — сказала она. — Вдруг опять похолодает.
Спустя через время Денис нашел Ангелину, которая была настолько правильной, что даже спала по линейке.
Петя сошелся с Маргошей, которая не говорила ни одного лишнего слова, а вместо «люблю» присылала график эмоциональной стабильности на почту.
Через месяц Денис заметил, что у него начали неметь кончики пальцев, хотя в квартире было +24. А Петя поймал себя на том, что пытается разговаривать с кактусом, потому что тишина Маргошеньки стала напоминать вакуум, в котором лопаются барабанные перепонки.
Они встретились в баре и, не сговариваясь, снова пошли к Альбине.
Но на этот раз дверь была заперта.
На двери висела записка, написанная размашистым, «беспорядочным» почерком Альбины:
«Ушла дарить хаос тому, кто не будет вытирать пятна любви со стола, а нарисует на них рожицы. Ключ под ковриком, но тепла внутри больше нет — я забрала его с собой.
P.S. Денис, очки протри, мир не серый.
Петя, стол можешь не беречь, он всё равно деревянный».
Умники зашли внутрь.
Там было чисто.
Шторы висели идеально ровно (Альбина всё-таки их поправила перед уходом).
Всё было «в тон».
Тишина была безупречной.
Денис сел на стул и поправил очки.
— Статистически, — сказал он шепотом, — нам должно быть сейчас очень комфортно.
— Абсолютно, — ответил Петя, глядя на чистый стол, на котором больше не было ни одной капли чужого тепла.
Они сидели в идеальном порядке, и впервые в жизни им стало по-настоящему страшно. Потому что они поняли: Идеальная Пустота — это не когда нет хаоса.
Это когда нет Альбины.
Их любимой дуры.

Я желаю всем добра —
Даже тем, кто жив пока.
Из душевного ребра
Вынут нож моей рукой.
Совесть, в общем-то, чиста,
Вытру сталь о край плаща.
Улыбнусь врагам в уста,
Ни обид, ни зла тая.
Пожелаю долгих лет.
Мир спасает красота...
Пепел старых драм и бед —
Жизнь — с иголочки, чиста.
Всё, что было не к лицу,
Рассыпается во прах.
Слышу в небе ангельский
Звон кастетов о фарфор...
Спите крепко, господа,
Я зажгла для вас костёр.

Обида — это бесплатное жилье
для врага в твоей голове.
Здоровый разум переваривает опыт, больной — задыхается
от изжоги воспоминаний.

Ты — один, а я — с котом,
Не давлюсь обидой, злом.
Он молчит — и это мудро,
Ты кричал — и всё завяло.
Наступает наше утро
Без претензий и скандала.
Вместо нервов — только мур...
Сердце к миру приучилось.
Отсекая лишний сюр,
Жизнь, похоже, получилась.
Счастье любит тишину,
А не вечную войну.
Эволюция — наука:
Кот полезней для здоровья.
Не любить «бывшего» — не скука,
А отсутствие сословья.

Удаляйся...
А я
расцветаю,
Счастьем полнюсь —
живая,
своя.
Я обиды твои
отпускаю,
В них запуталось
наше
вчера.
Забирай всё,
что бременем
стало,
Растворяйся
в ушедших
годах.
Я сомнения
все
растеряла —
Ни догнать,
ни вернуть,
ни забрать...
Больше нечего
в сердце
ломать,
Я умею
теперь
выбирать.
Счастье —
это не кто-то
другой,
Это мир,
обретенный
со мной.

Если будет больно —
ко мне не стучись.
Выпей водки.
Телефон отключи.
Я научилась
жизнь не винить,
И обиды в сердце
не хранить.
Справляться и дальше
красиво любить,
Не позволяя себя
загубить.
Для тех, кто ушёл,
и дверь закрыв —
Накрепко, ключи мне
в руки вручив.

Она —
сильная девочка,
ночью не плачет,
И взрывы салютов
в глазах её скачут.
Откуда в ней
радость —
никто и не знает,
Она свой рай
из руин воздвигает.
Никто и не ведает,
каковой ценой
Даётся то чувство,
что бьёт в ней волной.
Там под кожей
не сталь,
а живое свеченье,
И в каждом движеньи —
своё воскресенье.
Она научилась
смеяться над бездной,
Стать яркой, искристой,
для грусти — исчезнуть.
Не ищет опоры,
не ждёт состраданья,
В ней — сила стихии
и свет созиданья.
Салюты в глазах —
это искры от боли,
Что стали основой
для внутренней воли.

У души нет паспорта,
У добра — акцента.
Радость не измерить
Цифрой и процентом.

Не важны названия,
Родина и род,
Если сострадание
В сердце верх берёт.

Кровь у всех единая,
Боль — всегда одна.
Счастье — неделимое,
Словно тишина.

Сквозь клейма и тернии,
Сквозь туман и ложь,
Искренностью чистою —
То, чем ты живёшь.

Путь любви проложенный
В каждом из людей.
Будь не «кем положено» —
А душой своей.

Национальность — лишь одежда, человечность — сама жизнь.
Самая сложная география — путь от клейма к признанию.
Точка невозврата к тени предрассудков.
Там, где кончается предубеждение, начинается и человек.
Это и есть наше истинное гражданство.

Сердце сжало —
чистый лёд.
Левой нет руки?
Немеет?
Или просто
холод веет?
Рёбра стали
тесной клеткой,
Бьют по нервам
острой веткой.
Ни вздохнуть,
ни охнуть мне,
Словно в липком,
чёрном сне.
Этот страх,
как едкий яд,
Шепчет телу:
«Нет назад».
В голове —
тяжёлый звон,
Душит чёрный
капюшон.
Взгляд застыл,
в глазах туман,
Жизнь уходит
в океан.
Бьётся пульс —
о стёкла птица,
Стены сузили
границы,
Пол уходит
из-под ног,
Смерть ступила
на порог?
Беспощадна
и резка,
Боль вгрызается
в плечо,
Дыша в ухо
горячо...

В теплице растут идеи,
в плесени — гибнут мечты.
Настоящее окружение
не разделяет твой комфорт — оно делает твое нынешнее состояние невыносимо тесным для твоего потенциала.

Таблетка от боли —
всегда под рукой,
А совести —
негде присесть.
Мешает кутить,
нарушает покой,
Сбивая
с достоинства спесь.
Поможет ли химия?
Может и да —
Разгонит туман
по углам.
Но где же микстура,
чтоб смыть без следа
Души
затянувшийся хлам?
В какой из аптек
продают благодать,
Чтоб можно и дальше
грешить?
Чтоб гордость легко
в ломбарды сдавать
И с легкостью
пакостно жить?
Рецептов на честность
в продаже не ждут,
Для спеси
нет мазей и доз.
А те, кто «святую
водицу» всуют, —
Лишь множат число
бесполезных угроз.
В аптечных витринах
стоит тишина,
Души дефицит
не сокрыть.
И звоном монет
чистота не дана,
И совесть
нельзя подкупить.
Когда в отраженье
смываешь черты,
Боясь заглянуть
внутрь себя,
Диагноз один:
среди пустоты
Нет больше
в тебе
Человека.

Он самый лучший,
Он самый настоящий,
Он друг мой кошачий.
Он самый усатый,
Немного полосатый,
Разбойник хвостатый.
Он самый мурчащий,
В кроватке сопящий,
Мой хищник ушастый.
Он самый любимый,
Судьбою хранимый,
Мой неповторимый.
Он самый игривый,
Задорный, ретивый,
Мой лев златогривый.
Он счастья комочек,
Живой огонечек,
Мой верный дружочек.
Пусть годы летят,
Пусть искры в глазах,
Он главный герой в моих добрых мечтах.
Мой преданный друг,
Мой солнечный край,
Мурчи, мой хороший, и не умолкай!

В верности
имеющемуся — мудрость,
в любви к
пришедшему — свобода.

Два сердца —
как два тлеющих угля,
В один порыв
себя переплавляют.
Пьет горький пепел
мертвая земля,
А души склеп
навеки отпускает.
Пусть в венах яд,
а в легких — чёрный дым,
Лишь в пламени
найдут они спасенье.
Любить —
поддаться чарам роковым
И вечность сжать
в единое мгновенье.
Нет «нас» теперь.
Есть только этот жар,
Что пьет луна
сквозь трещины портала.
Любовь —
наш высший долг и наш кошмар,
Которого нам
вечно было мало.
Пусть зарастет
терновником порог,
И память
в сером пепле растворится —
Мы подвели
единственный итог,
Которому
уже не повториться.

Любовь — это спасение другого ради подтверждения собственной значимости.
Тебе нужен не человек, а вечный должник, чей взгляд превращает твой эгоизм в подвиг.
Нет тюрьмы надежнее той, где стены возведены из бесконечной благодарности, а ключи отданы спасителю.
Где оба оказываются заперты в одном кошмаре: один не может перестать благодарить, а другой — перестать нуждаться в этой лжи, чтобы не увидеть в зеркале чудовище.

Залетела? Что ж, достойно.
Мужику теперь дай отпуск.
Он свободен, и не должен
Ничего тебе вообще!

Пусть других осеменяет,
Демографию подымает.
Пока жив, пока рабочий,
Орган в нём для власти «отчей».

Оргазмические роды
Ты получишь — в бонус, клёво.
Орден выкуем из стали:
«Чтобы нервы не сдавали».

Справку выпишем с печатью:
«Был полезен для зачатья».
Пусть бежит своей тропою,
Не воюя с правотою.

Он — машина, он — завод,
Умножает наш народ.
Так что радуйся, мамуля, —
Пролетела мимо пуля!

Долг исполнил свой священный —
И исчез из всей вселенной.

Свобода
там,
где боли
паутина
С лица
и сердца
навсегда
сползла.
Где
в тишине
рождается
причина,
Чтоб жизнь
опять
и пела,
и цвела.
Не тянет
вниз
былая
застарелость,
Не жалит
страх
внезапных
перемен.
В глазах —
покой,
в поступках —
смелость,
И дух
не ищет
горести
взамен.
Свобода
там,
где выбор —
без сомненья,
Где каждый
вдох —
в согласии
с судьбой.
Где миг
любви —
венец
преображенья,
А за спиной —
лишь мудрость
и Господь.

Удивительная штука — память: она бережно хранит даты рождения людей, которых совсем не хочется поздравлять.
Спрашивается — зачем?
Чтобы выбрать молчание как самый честный тост за свою свободу.
И поставить точку там, где закончилась имитация близости.

Предательство себя — единственный грех, не смываемый одобрением толпы.
Чужое мнение — лишь ветер:
он может хлестать или ласкать,
но ему не сменить течение глубокой реки.

Клыки — твоя сила, мудрость — твои ножны.
Их союз рождает спокойствие.
Без зверя ты слаб, со зверем без воли — опасен.
Властвуй над собой, как вожак, не подавляя своей природы.

Уцелел дом родной,
Всем ветрам вопреки.
Пахнет старой сосной
У притихшей реки.

Скрипнет дверь не спеша,
Вспомнит шаг сонный пол...
Здесь оттает душа,
Сев за дедовский стол.

Стены помнят тепло,
Всем невзгодам назло.
Словно воин-герой,
Вышел в праведный бой.

Вспыхнет спичка впотьмах,
Оживет старый кров...
В этих мудрых стенах
Тишина выше слов.

Он стоял до конца,
Верность правде храня.
Словно воля отца —
Бережет он меня.

Уходящему —
воля.
Оставшимся —
гордость.
Рваную нить
не завяжешь
узлом.
Тишина за спиной —
высшая ценность,
Нет смысла беречь
то, что стало
золой.
Жизнь —
жесткий наставник,
Не терпит
повторов,
И в прошлое точно
закрыт
абонемент.
Мы платим собой
за бесценный навык —
Дышать
автономно
в любой из моментов.
Входящему —
честность.
Решившему —
смелость.
Мечтавшему —
крылья.
А верному —
свет.
Всё то, что болело —
теперь закалило,
Пустых обещаний
разорван
портрет.
Вчерашнее солнце
навеки остыло,
Но в новом рассвете —
лимитов
нам нет.

Скорая. Реанимация.
Чья-то жизнь на волоске.
Ждёт душа — пора прощаться?
Или рано налегке?

«Разряд! Ещё! Пошла прямая!» —
Люди в масках, градом пот.
Смерть стоит, в дверях зевая, —
Знает: скоро черед придёт.

Вой сирены режет полночь,
Красный блик на потолке.
«Кислород! Скорее, помощь!» —
Жизнь зажата в кулаке.

«Возвращайся! Рано! Слышишь?» —
Бьёт по рёбрам ток тугой.
Ты замрёшь... и вновь задышишь
Между небом и землёй.

А в холодном коридоре —
Тишина и чья-то мать.
В этом бесконечном горе
Ей осталось только ждать.

Но открылись двери резко:
«Будет жить! Дыханье есть!»
И рассвета занавеска
Принесёт благую весть.

Опять бомбили бандюганы,
Забились в угол пёс и кот.
Дрожали окна, как мембраны,
От гулких, яростных угроз.

Молилась девочка сквозь слёзы,
Сжимая маленький кулак.
Вокруг — не гром и не морозы,
А беспощадный, лютый враг.

Доколе? Хватит! Тишины!
Мы хотим простого сна.
В черном зеркале войны
Смерть видна, а не весна.

Но сколько б сталь ни грохотала,
Ломая детские мечты,
Душа сильнее злого металла —
Она не примет пустоты.

Стихало небо понемногу,
Оставив пепел на стекле.
И шепчет девочка: «Мы живы,
Спасибо Боженька что слышишь..».

Меня один научил: выбирать свой Мир.
Даже если болит — к нему ни за что не ходить.
Не скучать.
Не тревожить.
Не просить исцеления там, где лишь холод стен.
Он ведь тоже — просто человек.
Со своим дерьмом.
С теплом — крошечным, как «дружок».
Ну и что?
Жизнь прекрасна и без чужой гордыни.
Без чьего-то раздутого, безвкусного эго.
Главное — вовремя ценность свою открыть.
Избавив сердце от пустых обид.
Твой мир — не клетка, где приходится молить, а небо, где ты вольна стать и птицей.

Я выросла из азбуки старых, понятных обид.
Наверно, в этом главный смысл сокрыт:
Любить не человека — просто жизнь
И тот огонь, что в ней тайком горит.

Среди прохожих, близких и чужих,
Искать не попутчика — силу идти.
Без лишних трагедий, без лишних «прости»,
Я больше не пробую всех разгадать.

Я просто иду к облакам — подышать,
Чтоб заново мир в себе нежно воссоздать.
Нет одиночества. Есть лишь законное право —
Быть сильной рекой, чья вода не горчит на губах.

Когда ты свободна, спокойна и внутренне права —
Вся прежняя соль превращается в отблеск зари,
В то самое солнце, что вечно сияет внутри.
Смотри, как красиво. Ты просто на это смотри.

Однажды я видела красивую пару:
Она — не модель, обычная, как все,
А он — интересен, но смотрел на неё,
Как будто на солнце в утренней росе.

В его глазах не просто блеск, а свет,
В котором для других секретов нет.
Она смеялась, кутаясь в пальто,
И кроме них вокруг — совсем никого.

Она не сияла обложкой журнальной,
Но была для него безупречно-реальной.
И каждый жест её, и прядь у лица
Смаковал, как вино, где жила и душа.

Я поняла, глядя этой паре вслед:
В любви «заурядных» и «правильных» нет.
Ведь ценность не в том, как ты смотришься в кадре,
А в том, кто в тебе разглядел мириады.

Когда логика служит гнилому сердцу, она превращается в инструмент самообмана.
Попытка оправдать низость «здравым смыслом» — это не сила ума, а бегство от собственной человечности к моральной деградации.
Но слова не спасают: под маской стратега всегда сидит всё тот
же мелкий бес, который просто научился пользоваться словарем.

Заблокировать человека
может только Судьба,
А отнять грубо жизнь —
мадам грешная Война.
Хоть скандаль,
хоть валяй дурака —
На всё теперь
я смотрю свысока.
Пальчиком вальяжно
швыряю в унитаз
Поддатых зевак,
разжигателей контратак,
Ворующих мой покой зря,
Называя сумасшедшей,
ага.
Строчат доносы,
пускают слюну,
Святоши в лохмотьях
чужого белья.
Где совесть засунута
в чей-то карман,
Где каждый — стратег,
подстрекатель и жлоб,
Ведущий с ничтожеством
свой разговор.
Вы ищете кнопку,
чтоб мир подорвать?
Пытайтесь.
Давите на газ.
Вам в вашей «нормальности»
не сжечь меня.
Безумие?
Пусть.
Это лучше, чем быть
Деталью в дешёвом
конвейере лжи.
В своём «адекватном»
болоте ханжи.

Мне нравятся
инопланетяне —
Те личности
«не от мира сего».
Они не клянутся,
не просят вниманья,
От них не дождешься
звонка своего.
Они приходят
с космосом в кармане,
Уходят —
не коснувшись никого.
Им чужд наш вечный,
мелочный дефицит.
Пришелец ясен,
спокоен и светел,
Будь он хоть слизь,
хоть седой метеорит.
Он просто есть,
как тихий, вечный ветер,
В чьих мыслях
новый смысл всегда горит.
Пока землянин
лезет в душу без мыла,
Пытаясь пристроить
свой жизненный хлам,
Чужой просто смотрит —
так странно и мило,
И делит со мной
пустоту пополам.
В его мирах
не ведают измены,
Там не бывает
«брошенных» сердец.
В его пространствах
нет глухой стены,
И депрессивный
не звучит свинец.
Ему не докажешь,
что ты — уникальность,
Что эго твоё
не вместить в рюкзак.
Для гостя извне
вся наша реальность —
Лишь мелкий, забавный,
земной кавардак.
И если Земля —
это шумная свалка,
Где каждый —
должник или чей-то кумир,
Мне искренне, честно
и капельку жалко
Весь этот уютный,
но душный наш мир.

Начальник развонялся...
Не злюсь — я понимаю:
Он добрый маразматик,
Таблетку продинамил.

И ищет виноватых,
А я под руку — ланью.
Стерпела и смолчала,
Сдержав самовозгоранье.

Хотелось, честно, вмазать,
Но мудрость подсказала:
Он добрый маразматик,
Ему таблеток мало.

Я кротко улыбнулась,
За листиком потянулась,
Списав грехи «святому»,
Чтоб карму не марать.

Пусть лает — ветер носит,
А я в «отчёт» задвину:
Сегодня «лань» прощает
Убогую скотину.

А завтра будет видно,
Какую роль примерить:
Остаться кроткой ланью
Иль рожками двинуть?

Я не жду от человека
Ни добра теперь, ни зла.
Ни чуда, ни успеха,
Ни душевного тепла.

Мне не нужно «близких истин»,
Драм ревущих и славы.
Мир — как ворох старых писем,
Где слова всегда мертвы.

Пусть прохожий вместо «Здрасьте»
Прокукует мне в ответ —
В этом мелком, вздорном счастье
Больше правды, чем в «Люблю».

Всё логично. Всё спокойно.
Всё понятно. Всё — никак.
Мир не должен быть красивым,
Рассекая вечный мрак.

Между будущим и мнимым
Стало небо, как металл —
Безучастным объективом,
Что за нами наблюдал.

Больше нечего разрушить,
Нечего и возводить.
Я умею только слушать.
Не пытаясь возразить.

Троллейбус везёт домой,
В нём тихо, тепло, светло.
Весь город залил собой
Дождь, бьющий в моё стекло.

Смывает вода печаль,
Уносит дневной испуг.
А дома — горячий чай
И мягкий, пушистый плед.
«Ты только не замерзай», —
Мигнёт мне в окошко свет.

Замрёт за спиной маршрут,
Стихнет вдали депо.
Троллейбус, как верный друг,
Кивнёт мне своей дугой.

Душа обретёт покой,
Прильнув к тишине родной.
И станет всё хорошо...
Я верю. Всё будет — то.

Пропала кошка. Сердцу больно,
Исчезла тихая отрада.
Душа сжимается невольно —
Ей больше ничего не надо.

Лишь шорох лап по коридору,
Да взгляд янтарный из-под штор.
Мы вели долго, без напора,
Глазами важный разговор.

Быть может, ей приснились горы
Или охота в камышах?
А я молюсь на все заборы,
Ища её во всех дворах.

Пусть путь её не будет трудным,
Пусть он ведет её назад.
Она — мой свет в потоке будней,
Души и дома ценный клад.

Затихнет город. В сотый раз
Я выйду молча на дорогу.
И вдруг — сиянье чьих-то глаз
Мелькнёт у самого порога.

Знакомый хвост, неровный шаг,
Немного пыльная овечка...
И сразу растворится страх,
И вновь забьётся ритм сердечка.

Она прижмётся, заурчит,
Расскажет всё, где побывала.
И боль мгновенно замолчит —
Начнём мы жизнь свою сначала.

Выброшен букет болезней,
Драм, диагнозов, обид.
Стало как-то бесполезней,
Потерялся колорит.
Ваза пухнет пустотою,
Грабли сохнут в стороне,
Я любуюсь тишиною —
Как на кладбищенской стене.

Ни озноба, ни припадков,
Ни токсичных «помоги».
Жизнь течёт опасно гладко —
Аж расплавились мозги.
Скука — худшая из пыток,
Здравствуй, дзен, пошёл ты вон!
Счастья лишний переизбыток —
Это явный моветон.

Неужели без таблеток
Мне теперь дано цвести?
Без интриг и без сюжетов
Как свой крест теперь нести?
Жить нельзя без интереса,
Даже если он — враньё.
Я стою, святая дура,
В нимбе, чёрт бы взял его.

Всё же грешная натура
В сто раз ярче и родней.
Пусть искрит, болит и жжётся,
Пусть в глазах опять темно...
Сердце только так и бьётся —
Если вдребезги оно!

Влепить бы точку, сжечь бы черновик,
И под замок — доверчивость и веру.
Но в паузах я вечный ученик,
И запятые множу сверх всей меры.

Мой терапевт ушёл в глубокий запой —
Устал чертить «границы» на паркете.
Я снова в танце с граблями и собой,
За все ошибки в радостном ответе.

Сказать бы «хватит!», захлопнуть этот том,
Но я тяну бессмысленный повтор:
А вдруг сюжет за следующим углом
Станет честней, чем этот немой укор?

Влепить бы точку? Нет, забить гвоздём!
Сжечь все мосты, и память, и манеру...
Но я опять стою под проливным дождём,
Считая капли... вопреки размеру.

Когда не найти слов,
И молитва совсем не идёт,
Шепчу я в уме: «Благослови на тепло» —
Тому кто надёжду ждёт.
Для каждой родной души,
Чтоб стало в ней вновь светло.

Пусть стихнет в душе обман
И в сердце придёт покой,
Рассеется серый туман,
И нежной своей рукой
Любовь исцелит до дна
Следы от былых ран.

И если нет сил идти,
И ноша так тяжела —
Пусть кто-то на полпути
Подставит свои крылья.

Да слышит и видит Бог
Просьбу мою о святом.
Пусть эта тишина
Станет целебным сном,
Когда за окном война
И небо грохочет над домом.

Я просто шепчу: «Храни»,
Не требуя ничего...

Заморосилась печаль —
Мелким бесом по карнизам.
Мне её безумно не жаль,
С её вечным дефицитом.

Сразу съёжилась беда,
Взглянув в справку о доходах.
Прошептала: «Никогда
Не была в таких расходах!

Тут ловить, пардон, банкротство,
Нервных клеток мародёрство...»
Собрала свой саквояж
И ушла на абордаж.

Плюнула и поплелась
В гости к более успешным —
Там, где драма, там, где страсть,
А не мой уют неспешный.

Пусть у них там пьёт вино,
Бьёт фарфор в порыве гнева.
Мне ж — и с чаем хорошо,
Под пушистым мягким пледом.

Интуиция — это голос Ангела, который мы заглушаем
жаждой собственного желания быть обманутыми.
Не слушать себя — значит ожесточаться.
Лучше уйти сразу по зову души, чем вернуться по принуждению совести с тяжёлым томом сожалений.

Нас защищает Ангел,
В час, когда мир замирает.
Светом чистым, хрустальным
«Всё не случайно», — баюкает.

Там, где рушатся скалы
И смыкаются тени,
Он застыл у обвала,
Преклоняя колени.

От летящей стрелы
И немой пустоты,
Он ладонью несмелой
Нам наводит мосты.

В тишине бесконечной,
Где стихли тревоги,
Бережёт путь наш млечный
На пыльной дороге.

Если гаснет светило
И теряется слово,
Он вдыхает в нас силы
И жизнь дарит снова.

В миг, когда сердце разбито,
В час, когда голос не слышен,
Крылья его — как защита,
Ангел становится ближе.

Самый преданный, истинный друг,
Он от горя собой заслоняет,
Разрывая сомнения круг,
Нашу веру в душе воскрешает.

Три слова всего,
чтобы жить,
а не выживать:
«Прошу.
Прощаю.
Благодарю».

Когда в круге боли
нет сил устоять,
Я в этой молитве
себя нахожу.

«Прошу» —
если ноша совсем
не по силам,
Когда задыхаюсь
от собственной тени.

«Прощаю» —
чтоб сердце обидой не гнило,
Чтоб встать наконец-то
с усталых коленей.

«Благодарю» —
мой ресурс и щит,
За каждый урок,
что давался не даром,

За опыт,
что в шрамах и ранах горит,
Пройдя сквозь барьеры
и пепел пожаров.

Так в хаосе дней
оживает Душа,
Оставив все страхи
за тою чертою.

И я продолжаю
свой путь не спеша,
Любовь выбрав
главной своей опорой.

Я обязательно буду счастлива,
Потому что сама так решила.
Уйдут все обиды ворчливые,
Что сердце когда-то сушили.
Придёт тот, кто ценит и чувствует,
Кто выберет путь мой и руку,
Кто в жизни не просто присутствует,
А лечит поцелуем душу.
В ладони вложу свою нежность
Тому, в ком не будет сомнений.
И наша общая вечность
Родится из этих мгновений.
Рассвет разольётся над нами,
И всё, что казалось грехами,
Растает в любви, как в тумане,
Навеки укрыв нас крылами.

Сегодняшний день
пафосен как грех,
Лишён логики совсем.
Но сердце не ревёт —
И это важно мне.
Растаял вчерашний снег
Запутанных дилемм.
Душа берёт разбег
В прозрачной тишине.
Ни злости, ни ревности —
Лишь выдох в пустоту.
В плену повседневности
Я вижу чистоту.
Не нужно ответов,
Не нужно причин.
Вне всех силуэтов,
Вершин и низин —
Среди декораций,
Ролей и витрин,
Я просто дышу
И сердце своё
love.

Обожглась я солнышком,
Плюнув на свой шрам.
Бьёт по хрупким косточкам
Ультрафиолета срам.
Тут — полоска белая,
Там — багровый тон.
Я — натура целая,
Дерзкая, с кожей «гриль».
Раз уж уцелела —
Сохраню свой стиль!
Смерть как мультимедиа,
Трётся у ворот.
Жизнь — не трагедия,
А крутой поворот.
Вспышки, кадры, новости,
Стрим из-под огня...
Совесть — в невесомости,
Бог хранит меня.
Пусть шумят динамики,
Глушит звук прибой.
В этой общей панике
Я — в ладу с собой.
Пусть сползает заживо
Прошлого чешуя.
Не ищу сочувствия —
Сброшена броня.
Только солнце жгучее
Ведает меня.

Ночь —
в клочья.
Снова небо...
разрывали.
Такой «салют»?
На праздник?
Я «просила»?
Под аккомпанемент
непрошеной войны,
Где в каждом звуке —
бешеная сила.
Сквозь крики...
огонь...
горящих тел...
Но каждый взрыв,
что тишину кромсает,
Лишь жажду жизни
в сердце воскрешает.
Считаю вспышки —
рваный пульс судьбы.
Мы —
выше страха.
Выше,
чем гробы.
Дожить.
До солнца.
До рассветных птиц.
Не опуская
сомкнутых ресниц.
И этот «праздник» —
чёрный сон —
Растает утром
за моим окном.
Умолкнет гром.
Осядет пыль и гарь.
Я перелистну
жизни календарь.
И в этой новой,
хрупкой тишине...
Я поклонюсь
и небу,
и весне.
Пусть враг стрелял —
я всё-таки жива.
Во мне звучат
бессмертные слова,
И этот день,
пробившийся
сквозь ад,
Дороже всех
несбывшихся
наград.

Я не уйду —
пускай пройдёт и год,
Мне этот «ад» —
желанная награда.
Пусть критик жёлчный,
мелкий сумасброд,
Захлебнётся
в брызгах собственного яда.
Я стану
Вашим эхом
и щитом,
В тени лавровых веток
укрываясь,
Пока Вы бьёте
ямбом,
как хлыстом,
Над бренным миром
истово стебаясь.
Пусть сыплют
град из «шишек» и похвал —
Я выстрою
свой искренний дурдом,
Где каждый слог,
пройдя через оскал,
Вас вывернет
заживо
нутром.
Ведь тесно
в клетке правил и границ,
Средь вечно
сомневающихся тупиц.
О, это роскошь —
ямбом застрелиться!
И, наплевав
на святость и покой,
Уйти навек
в лирический запой.