*вдохновилась стихотворением "Новый день" от автора Юрия Рязанова*

Погода —
дрянь.
Но жить —
не обрыдло.
Город
насквозь
промок
до костей.
В лужах бензин —
как радужное повидло,
Запах озона
и хлёстких вестей.
В планах капризной,
шальной природы
Мы —
и спасенье,
и адреналин.
Пусть бьют по коже
холодные воды —
Маятник сердца
в рёбрах
один.
Вне расписаний.
Выше сомнений.
Смыты дождём
и страхи,
и тени.
Трасса под нами —
черней,
чем смола.
Мы —
и итог,
и момент рожденья.
Пульс
выжигает
горечь от ран.
Дрянь за окном.
Но жить —
не обрыдло.
В венах —
любовь.
Впереди —
чистый лист.


​

Травма — искусный кукловод,
подбирает актёров
на роли наших старых обид.
Но если в другом
ты слышишь лишь эхо раны,
это не близость,
а дежавю.
Поэтому не жди,
что зеркало боли
однажды покажет тебе счастье.
Ведь счастье спит
не в отраженьях встречных,
а в тишине,
где куклы лишены имён.

*вдохновилась стихотворением "Сяду в поезд" от автора Эдуарда Марселова*

Ты устал.
И скучаешь
по тем временам,
Когда мир
был открыт,
словно книга,
ночами.
По несбыточным,
светлым,
шальным мечтам
И по людям,
что рядом
с тобою стояли.
Где надежда
светилась в глазах
постоянством,
А любовь
была чистой,
как неба лазурь.
Но теперь
это кажется
странным пространством,
Пережившим
десятки
пронзительных бурь.
Только ветер
листает
поблёкшие даты,
Обретая в молчании
жестокий
ответ:
В ту реку,
где солнце
тонуло когда-то,
Уже не зайти —
там течения
нет.
Лишь пепел надежд
заметает дороги,
И книга закрыта
на сотой главе.
А звезды
все так же
глядят с высоты,
Не помня
ни наших имен,
ни обид.

Я так устала от событий,
от бесконечных чьих-то драм,
от глупых споров и соитий
в сюжетах пошлых мелодрам.
И если вдруг меня попросят
назвать, что главное сейчас:
пусть мир куда-то черт уносит
подальше от усталых глаз!
Пусть там горит его звезда
или всё провалится во тьму, —
я посмотрю скорей туда,
где кот пригрелся в уголку.
Ведь в этом маленьком тепле
вся правда жизни на земле.

Полно грустить — кота подбери,
Сердце и дом ему отвори.
С миром людей контакты прерви
Ради пользы своей и душевной любви.
Люди как пыль: суета да упрёки,
В котах же — мудрость и жизни истоки.
Мурчат, едят, не наводят проблем,
С ними нет пустых разговоров и тем.
Ты загляни в эти искры-глаза —
В них не таится людская гроза.
Лапкой по сердцу тихонько царапнет —
И яд обиды в мгновение скатится.

Я научилась не злиться, не ждать, не любить.
Жизнь на сюрпризы щедра.
Зачем в своём сердце мусор копить?
Хватит нарывов вчерашних. Пора.

Стоит лишь буре в окне загудеть —
Маски летят, как листва.
Любо на эту ложь посмотреть,
Не подбирая слова.

Кто-то клялся, что в бездну за мною шагнёт,
Но... затерялся в пути.
А «просто знакомый» плечом подтолкнёт,
Зонт предлагая в тучах найти.

Тот, кто кричал о добре и тепле,
Первым закроет дверь.
Я напишу на мокром, холодном стекле:
«Вижу. Ценю. Но не верю теперь».

К черту иллюзии. Прямо ветрам
Я улыбнусь сейчас.
Спасибо за ясность любым штормам —
За то, что смывают грязь.

Руку подставлю под капли — холодный хрусталь.
Пульс под ладонью частит.
Выдохну горечь. Оставлю её за спиной.
В пальцах — живая нить.

Грязь унеслась по канавам дорог,
Воздух — как битый лёд.
Жизнь преподала жестокий урок,
Но... продолжаю полёт.

*благодарю за вдохновение, Наденьку Щеглову*

Сопит в подушку обречённо
Единорог заднеприводный.
Не до созвездий — он учёный,
Путь к ним теперь... неблагородный.
Рог завязался узлом туго,
Копыта смотрят в потолок.
Вчера он встретил в баре «друга» —
Был тот ещё... козёл-игрок.
Искра была, да вышла боком,
Замкнуло задние мосты.
Лежит он, долбанутый током
От той козлиной красоты.
Судьба-злодейка — вот зараза,
Свела с козлом, не дав пароль:
И вместо звёздного экстаза —
В районе хвостика мозоль.
Но хрен он больше так прогнётся!
Единорог ещё вернётся,
Сплюнет в подушку, встанет гордо,
Поправит стать, затянет раны,
И, пнув «судьбу» под дых аккордом,
Забьёт на чувства и капканы.
Урок усвоен: рог для дела,
А не для барных авантюр.
Козла — в утиль, чтоб не зудело.
Финал. Катарсис. Перекур.

Есть в этом какой-то извращенный юмор: чтобы увидеть истинные лица «друзей», нужен не гороскоп, а качественный, эпичный провал.
Пока ты на ощупь собираешь себя по запчастям, реальность устраивает безжалостный кастинг.
И вот сюрприз: кто-то молча подает инструменты, а кто-то... резко обнаружил в себе страсть к орнитологии и старательно считает птичек в небе.
Природа, мать её, просто почистила твои контакты за тебя.

Вместо упреков — токсично люблю
Твои неудачи, ошибки, изъяны.
Я каждый твой срыв, как сокровище, пью,
Слагая из них роковые романы.
Пусть сердце в нарывах и нервы — в узлы,
В огне этом только я чувствую: «Живу!»
Смакую, как ты, не скрывая похвал,
Рвёшь в клочья всё то, что вчера обещал,
Сжигая мосты, по которым бежал.
Погибнуть в быту — нет паршивее доли,
Чем в этой войне бесконечно терзаться.
В твоём сумасбродстве, в абсурдности ролей
Мне сладко греховною страстью питаться.
Смертельна не боль, а банальный покой.
Уж лучше в агонии рвать свою кожу,
Чем жить безошибочно-пресной судьбой.
Я буду твой хаос в себе приручать.
Так бейся в припадке, лукавь и греши,
Срывая с небес позолоту и звёзды.
В моё «инферно» на хранение сдай
Свои некрасиво-кровавые слёзы.
Ведь в этой безумной и злой красоте,
Где шрамы ценнее, чем гладкая кожа,
Ты — самый любимый изъян в пустоте,
На чистую правду ничуть не похожий.

Прилёт в обед! На ужин — терроризм!
Отличный день.
Смакуем этот сюрреализм.
Какая грусть? Нам мусор выносить!
Ведь завтра снова этот ад косить.
Война и быт — коктейль из всех грехов,
Вскрываем бездну, не считая шагов.
Рутина жрёт и смерть, и тишину,
Мы лайкаем в прямом эфире войну!
Зарядка в норме? Значит, всё пучком.
Запьем прилёты горьким коньяком.
Фидбэк придёт, сто лайков на счету —
Так мы клеймим живую пустоту.
Напишем пост, пока горит экран...
Живой трофей в плену глобальных ран.

*благодарю за вдохновение, Феликса*

Застрелить бы кого-то... глазами!
Чтобы жертва, не зная преград,
Бежала за мной по пятам,
Не требуя жизни назад.

Чтоб пал на колено мгновенно,
Как в старой немой киноленте,
Скулил под окном сокровенно
В трагическом своем сантименте.

Мой взгляд — это яд и приманка,
Пусть в сердце вонзается глубже.
Не нужно мне чувств наизнанку,
Мне нужно, чтоб был безоружен.

Пусть тонет в моем океане,
Счастлив сдаться без боя навечно.
Навсегда в этом диком капкане,
Позабыв про покой человеческий.

Обессилен, растерян и предан,
Окольцован сиянием глаз.
Он пойдет лишь по моим следам,
Навсегда полюбив меня.

Для меня главное — чувствовать любовь животных,
Их безусловный, преданный покой.
Ведь человек — изменчив и холоден,
И сам себе он кажется чужой.
Слова их лживы, клятвы — будто дым,
Исчезнут в ветре, не оставив следа.
Лишь зверь пребудет рядышком, один,
В нём нет предательства, зла и бед.
Он не осудит, не свернёт с пути
И сердца чистого не скроет от тебя.
С ним можно горе тихо пережить
И верить в то, что есть ещё любовь.
Её не нужно искать в пустых словах,
Она живёт в их искренних глазах.
Там нет коварства, нет обидных фраз,
Лишь преданность, что выручит не раз.

Со временем я просто поняла,
Что не любила оптимистов никогда.
Им не знакома горечь добела,
В которой я порой черпала силы.

Они спешат «учить», врываясь в дом души,
Сравнив своё богатство с нищенством нытья.
Для них весь мир — одна большая шутка,
Им непонятна долгая минутка

Тоски, когда внутри всё мёрзнет жутко,
Где бьёт под дых их «Ну, не занудствуй!»
И «Всё пройдет!» — как ржавый лязг монет,
Когда в кромешной тьме иссяк весь свет.

Они не видят, что и на успех
Порой бывает горький, едкий смех.
Им невдомек, что с фальшью на устах
Не спрячешь боль, не выжжешь липкий страх.

Пусть лучше рядом тот, кто даст поныть,
Чем тот, кто «радость» будет в глотку лить.
Уж лучше кислый вид и честный мат,
Чем «позитивный» этот суррогат.

Мужчине мало просто отсосать —
Ему важнее душу осязать.
Пусть он последний сволочь и наглец,
Ты искру в нём нащупай, наконец.

Он жаждет драмы, а не просто ласк,
Трагичных жестов и намокших глаз.
В своей обиде воздвигает храм,
Где ты — лишь фон его извечных травм.

Готовь терпенье. Выгорит дотла
Твоя душа. А он, испив тепла,
Бросит сухо: «Это лишь твоя беда».
Ведь догадаться... ты должна была сама.

И ты стоишь — исчерпана, пуста,
Стирая соль с холодного лица.
Он не любил. Он ждал, чтоб ты смогла
Стать лишь бинтом на выдуманной ране.

Закончи пьесу. Выйди из тумана.
Разбей хрусталь навязанных ролей,
Себя саму хоть каплю пожалей.
Не трать огонь, где только вечный лед —
Там семя состраданья не взойдёт.

Парадокс: чем больше ты пытаешься быть «не как все», тем сильнее выделяешься своей искусственностью.
Настоящая уникальность не нуждается в объявлении.
Она просто существует, и никто, включая её обладателя, особо об этом не задумывается.
Желание быть особенным — это всего лишь крик о помощи, тогда как истинная уникальность нема: она не осознает себя, потому что ей не с чем себя сравнивать.

Мир течёт. Люди — дым.
Был родным — стал чужим.
Я не плачу вослед,
В этом горечи нет.

Мой ресурс — лишь покой,
Выбор — быть лишь собой.
Всё, что было — прошло,
Мне внутри — хорошо.

Кто-то просто устал,
Кто-то перестал быть
Частью жизни моей —
В суматохе теней.

Ни узлов, ни цепей,
Всё ясней и светлей.
Ни долгов, ни обид,
Смысла нет в слове «боль».

Тишина и простор,
Завершён разговор.
Я у сердца в гостях —
Растворяется страх.

«А я у тебя мужика увела», — сказала мне одна подружка.
Посмотрела на себя и поняла: наконец-то освободилось место для настоящего самца.
Ну а чего тогда ставить крест?
Не бывает плохих мужчин, как и подруг, никогда.
Есть краденые и несчастные.
Ведь краденый мужчина — это как вещь из ломбарда: чужая история, сомнительное качество и никакой гарантии.
А несчастная подруга — это лучший подарок судьбы, которая оказывает услугу стоимостью в несколько лет сэкономленной жизни, добровольно вызвавшись донашивать разочарование.

Сгоревшие книги не перечитывают. Точка — это финал, а не пауза.
Лучше один раз выгореть в тишине, чем собирать бесконечные шрамы от прикосновений к тому, кто стал чужим.
В этом безмолвии прошлое наконец-то отпускает.
И руки, испачканные сажей старых историй, отмываются временем для чего-то действительно живого.
Важно помнить: чужие не становятся своими дважды.

Странные мы, странные:
С ранами и планами,
Взрослые и модные,
К подвигам пригодные.
Логикой прикрытые,
Грустью перемытые,
За свободой босыми
Ходим под вопросами.
Сложные, тактические,
Почти металлические,
Верим в исключительность —
Множим лишь бдительность.
С примесью цинизма,
В тисках оптимизма,
Лечим кариес судьбы
Клизмой фатализма.
Умные, красивые,
Но слегка дефектные:
Пьем за осознанность —
Ценим осторожность.
Странные мы, странные,
Ветром нежеланные,
Птицы подневольные,
Гении в кавычках,
С вредными привычками.
Копим смыслы ценные,
Будто драгоценности,
А в итоге — в поиске
Просто человечности.

Разум учит видеть правду
и не лгать себе.
Сердце учит принимать эту
правду и прощать себя.
В конце пути мы поблагодарим разум за то, что выстояли, а сердце — за то, что чувствовали себя живыми.

Иллюзия —
сладкий наркоз:
тепло, где лишь мёртвый лед.
Но взгляд,
ослеплённый им,
весну ни за что не найдёт.
Зачем
этот мнимый уют?
Гляди — пробивается жизнь.
Иллюзии
вкрадчиво лгут.
Опомнись, сорвись и держись!
Пусть маски
съедает огонь,
пусть яд станет чистой водой —
Нельзя
оставаться в тени,
когда целый мир за чертой.
Решиться —
не значит пропасть.
Решиться — оковы сорвать.
И в этой
мятежной весне
надеждой своей воссиять.

Мужчины любят красивых женщин.
А ещё — ментально здоровых.
Но сами редко готовы быть богами — не на словах, а в действиях.
Чтобы чувствовать себя достойными рядом с Королевой, которая выбрала верность своему сердцу и дисциплину подтянутого тела.
Мужчины думают, что женщины готовы на всё ради денег.
Ошибаются.
Полноценность нельзя купить ни за какие миллиарды.
Они ищут ухоженных снаружи, но ломаются о тех, кто ухожен изнутри.
Потому что женщина, полюбившая своё отражение без фильтров, становится неуязвимой для мужских манипуляций.
Мужчинам пора осознать, что Королева — это не трофей, который можно выставить на полку, купив его блеском золота.
Это зеркало.
И если ты не готов работать над своей глубиной так же, как она — над своей, в этом зеркале ты увидишь лишь собственную ничтожность.
Сила женщины не в том, чтобы дождаться «бога», а в том, чтобы никогда не соглашаться на меньшее, чем взаимный рост.
Ведь в конечном итоге рядом остаются не те, кто купил, а те, кто соответствовал.

Тебе я нравлюсь? Уточни-ка формат:
Фитнес-няшка или домашний халат?
Давай без драм, мажорчик, решай на берегу,
Роль «обиженной тянки» я не сберегу.

В кроссах на драйве? С чаем на диване?
Я не в твоём глянцевом, душном капкане.
Картинку ждёшь? Извини, не по адресу —
Я не гну спину по твоему градусу.

Стальные плечи. В архиве — нытьё.
Я лично верстаю своё «бытиё».
Не вывозишь честность и этот расклад?
Двери открыты. Топай назад.

Спорт тренирует не только
мышцы, но и умение игнорировать не усталость, а комплименты.
Здоровый пофигизм — лучшая растяжка для ума и высшая форма любви к себе.
Цифры на весах теряют смысл, если в зеркале отражается человек, у которого ничего не болит и который хочет жить.

Люблю
лёгких
и позитивных людей,
Которых совсем
не хочется менять.
С ними душа
оживает сама,
Всплыв
из серьёзного,
взрослого дна.
В них нет
этой липкой
и серой тоски,
Нет масок тяжёлых
и капли вранья.
И с ними
становятся беды легки,
Как будто повсюду —
родные края.
Не нужно слов
подбирать и фальшивить,
Пытаться казаться
умней иль важней.
С ними так просто —
счастливо жить,
В потоке спокойных
и солнечных дней.
Не просят взамен
ни похвал, ни признаний,
Просто транслируют
внутренний свет.
Без драм,
без обид
и пустых ожиданий,
Даря на любой твой вопрос —
ответ.

Мне твердили: «Дурёха, не вздумай!
Разобьёшься — и кто соберёт?»
А я вглядываюсь в эти думы,
В этот нежный, шальной разворот.

Там — мерцанье грядущих свиданий,
Глубина и манящий дурман.
Мозг вопит: «Доставай чемоданы
Для обид, разочарований и ран!»

Но я в омут — без вёсел и страхов,
Страх вообще — бесполезный совет.
Пусть не муж, пусть всё кончится крахом —
Я в иллюзии купила билет.

Здравый смысл пусть рыдает в сторонке,
Логика — катится к чёрту, в туман.
Я лечу по тончайшей воронке,
Променяв свой покой на роман.

Закупила и пластырь, и каски,
Хватит денег на слёзы и сказки,
Но чертовски подходят мне краски,
Раз я снова посмела влюбляться!

У меня нет отца, не узнала я мужской любви,
Но в защите Всевышнего силу свою обрела.
Я не боюсь, сколько б предательства путь ни жгли,
И не страшусь в спину воткнутого ножа.

Этот мир обреченно бывает бездушен и пуст,
И подчас не найти, на чье опереться плечо.
Но я — дочь Того, Кто Един среди тысяч безумств,
Кто любит меня бесконечно и так горячо.

Мне больше не нужно фальшивых и приторных слов,
И теней от тех, кто лишь притворялся скалой.
Пока моя Душа ещё жива —
Я под защитой Его, за надёжной стеной.

Мужское слово — обман, мужская верность — песок,
Зыбкая грань, что рассыплется в одночасье.
Но Бог начертил мой путь, Он не будет жесток,
В Его безусловной любви — для меня есть счастье.


Шрамы на коже — узор моей выжженной воли,
Память о битвах, где я становилась иной.
Я больше не жду актеров для тягостной роли,
Пока Сам Господь за руку ходит со мной.

И пусть нет рядом тени отчей,
Но в сердце — свет, что не задуть.
Бог видит всё, и дни, и ночи,
И сам венчает мой долгий путь.

Я дочь Его. И в этом звании —
Моя защита и покой.
Вне времени, страха, любых земных расстояний,
Он шаг в шаг, навечно, повсюду идёт со мной.

Я счастлива, когда здорова,
Не дышу обидой, злостью.
И нет смысла прощать кого-то,
Чужой не отравляясь «порчей».

Я счастлива во имя Бога,
Даже если в жизни плохо.
Не клянчу в толпе подмоги,
В каждом шаге, в каждом вздохе —

Я иду дорогой рая,
Божий промысел вдыхая.
Ни на шаг не отступаю,
Шторм лихой одолевая.

Счастье — святое моё состоянье,
Где замолчало всё страданье.
Дух стал теперь сильнее боли,
В чувствах — целебная основа,
В каждом дыханье — радость снова.

Недостаточно быть просто сильной,
Безотказной, нежной и верной,
Не удержишь любовью насильной,
Став для чьей-то души эфемерной.

Взгляд в затылок — молящий и кроткий —
Лишь мороз продирает по коже.
Не ищи идеальной походки,
На других становясь непохожей.

Мало просто блистать безупречностью,
Ретушируя шрамы судьбы.
Жизнь проходит в погоне за вечностью,
В кандалах бесконечной борьбы.

В дефиците — живое дыханье,
Настоящесть и свет изнутри.
Сбрось оковы чужих ожиданий,
В зеркала, а не в тени смотри.

Будь неправильной, резкой, колючей,
Чем удобной, но мёртвой внутри.
Стань не «самой», пожалуй, «лучшей»,
А единственной. Просто живи.

Мужчина — существо простое: если его слишком усердно облизывать, он неизбежно уверует, что он — единственный сахарный леденец в мире, за которым должна выстроиться очередь из паломниц.
Нельзя быть "слишком хорошей" для того, кто понимает только язык границ.
Ваша избыточная забота без дистанции превращается в удушье, от которого он сбежит к тем, кому на него наплевать с высокой колокольни.
Мужское эго вообще живет по законам физики газа: оно мгновенно занимает весь предоставленный объём, вызывая неизлечимый отёк самомнения.
Запомните, девочки: он никогда не оценит то, что вы сделали ради него.
Он ценит только то, что ЕМУ пришлось сделать, чтобы вы остались рядом.
Никогда не поздно поумнеть.

Нет, не урод ты — просто жесток
С собственной слабой душой.
Обидеть меня? Не вышло, дружок.
Ты в проигрыше уже.

Точил свой язык, да сам укусил,
Метил по нервам — мимо.
На роль подлеца не хватило сил,
Слишком неубедимо.

Так что не гордись «черным клеймом»,
Спесь придержи в узде.
Ты просто застрял в коридоре пустом,
В собственной же беде.

Иди, подыши. Чай с ромашкой попей.
Ты не тиран, а промашка.
Сквозняк ни к чему. Закрываю дверь.
Задето эго, бедняжка?

Не пробуй кусаться — сточишь клыки,
Об лед равнодушных фраз.
Мы просто с тобою совсем не близки,
И, к счастью, уже никогда.

Я больше не плачу
По тем, кто исчез без оглядки,
Уйдя в никуда,
Поиграв напоследок в прятки.
Их точно похитили
В ходе секретных обрядов —
Масоны, пришельцы...
Ну кто там еще в хит-парадах?
Исчезли? О боже,
Какая большая досада!
Не нужно делить с ними
Пиццу и пульт от... ада.
Пусть ищут себя
В океане забытых историй,
Где их эгоизм —
Главный житель пустых траекторий.
Я ставлю свечу
За успех их сомнительной миссии,
Не вспомню имен
В никакой социальной комиссии.
Сбежали? Салют!
Наступила в судьбе просушка,
Ведь лишний балласт —
Отстрелявшая вхолостую пушка.

Апрельский снег — прозрачный штрих,
Мазок белил на полотне.
На травы пал, на миг притих,
Растаял дымкой в вышине.

Дрожат серёжки у берез,
В хрусталь закован их убор.
И первоцвет, не зная слёз,
Смиренно устремляет взор.

Сойдёт причудливый узор,
Стекая искрами в ручьи.
И в птичий, звонкий хор
Вольются жаркие лучи.

И вновь воскреснет жизнь-душа,
Очнувшись в солнечной тиши.
Весна идёт, едва дыша, —
Отогревать озябший мир.

Для спасения не нужны поиски "правильной" церкви.
Бог слышит не стены, а сердце.
Вместо того чтобы искать истину в разных религиях, стоит заглянуть в себя.
Когда сердце становится храмом, а вера избавляется от сомнений, молитва обретает свою истинную силу.
Ищите не "правильные" слова, а ту глубину внутри себя, где тишина и есть самый ясный ответ.

Сильная молитва защищает людей любимых,
Не прошу я чужих мою боль понимать.
Верю: те, кто мне дорог, вовек невредимы,
Перед тьмою не станут колен преклонять.

Пусть голос мой звучит, как тайный звон,
Сметая беды с праведных дорог.
И станет явью мой заветный сон:
Любимых в жизни охраняет Бог.

Пусть будет Он им путеводной звездой,
Наполнив светом каждый шаг земной.
И Ангел скажет: «Я всегда с тобой»,
Даря покой и возвращая в дом родной.

Я у Бога прошу, чтобы вышел на связь,
Чтобы чувствовал: ты не один.
Чтобы вера моя в небеса поднялась,
Достигая духовных вершин.

Лишь держись, мой родной, не сдавайся, живи,
Бог услышит, подаст этот знак.
Нет преграды для силы великой любви —
Перед нею рассеется мрак.

Ты почувствуй: я рядом, я тенью иду,
Отводя роковую черту.
Я горячей молитвой размою беду,
Заполняя собой пустоту.

Пусть за тысячи вёрст, сквозь разрывы и дым,
Долетит этот шёпот живой.
Ты останешься, милый, судьбою храним,
Я незримо стою за спиной.

Вспыхнет искра в ночи — это голос любви,
Стихнет ливень — то я говорю.
Ты сквозь пламя и холод иди и живи,
Чтобы дома встречать нам зарю.

Я у неба прошу: «Сбереги, защити!» —
И ложится на плечи тепло.
Всё, что встретишь на этом тернистом пути,
Мы пройдем, всем смертям назло.

Будет день, когда стихнет свинцовый прибой
И обнимет родной порог.
Ты вернешься — я знаю — живой и со мной,
Потому что услышал нас Бог.

Я знаю — ты жив. Я чувствую — здесь.
Любовью моей защищён и храним.
Смерти тебя не отдам — ни за что!
У бездны из рук заберу, из огня.

Пусть пули кружат, не касаясь тебя,
И пламя остынет у самого лба.
Я помню родное до боли лицо,
И верность моя, как скала, высока.

Твой пульс в моём сердце стучит в унисон,
Пока я дышу — ты бессмертен в бою.
Пусть этот кошмар разлетится, как сон,
Я вымолю жизнь и победу твою.

Вернись! Сквозь огонь, через тысячи «нет»,
Где вера сильнее свинца и штыка.
Я шлю тебе в полночь спасительный свет,
Чтоб грел он дорогу и вёл издалёка.

Я стану мольбой, я стану стеной,
Разрушу преграды, порву тишину.
Ты только живым возвращайся домой,
Оставив за гранью и страх, и войну.

Вернись, домой вернись,
Из той войны проклятой.
Живи, мой друг, живи,
Ни в чём не виноватый.

Пусть пули — стороной,
А смерть проходит мимо.
Я жду тебя домой,
Ты здесь — необходимый.

Сквозь грохот и беду
Неси свою мечту,
Оставь огонь и зло
За точкой невозврата.

Пусть ангел за спиной
Своим крылом укроет,
И путь в твой край родной
Сквозь дым и гарь откроет.

Забудется обстрел,
Утихнет гром снарядов,
Чтоб ты обнять успел
Всех тех, кто будет рядом.

Живи, мой друг, живи,
Пройдя через преграды.
Во имя той любви,
Что выше всей награды.

Мы не враги. Мы — читатели жизни.
Смысл — в пути, а не в укоризне.
Книги несхожи. Но вывод один:
Никто не судья. Никто не господин.

Формула проста: добро или зло.
Тем, кто в покое остался, везло —
Жизнь их, как речка, спокойно течёт,
В ней календарь потерял свой отсчёт.

Сбросим обиды — бессмысленный груз.
Выцвел и прожит вчерашний союз.
Мы выросли оба. Но в разные стороны.
Кому — высота. А кому — лишь вороны.

Никто не стал хуже. Никто не предал.
Грязь не задела святой идеал.
Точка. Развилка. Скрещенье дорог.
Каждый читает свой личный итог.

Любовь рождается там, где вместо удобного "позволяю себя любить" появляется живое "Мы", помогающее обоим
сохранить человечность души.
Это не сумма двух личностей,
а их умножение, где сила одного становится щитом для слабости другого.

Произнести «Я люблю» — значит усмирить гордое «Я», чтобы не разбить хрупкое «Люблю».
Настоящее признание рождается не в речи, а там, где тебя слышат без слов.
Ведь слова — лишь тени чувств: они копируют форму любви,
но в них нет огня, способного разжечь сердца.

Жила была Обида.
На удивление красивая.
Любили её люди.
Хранили в своих сердцах, как сокровище, которое ни за что и никто не мог отнять.
Но их внешность оставляла желать лучшего.
Обида питалась их жизненными соками, как редкий и капризный цветок.
Чтобы она не увяла, люди подкармливали её воспоминаниями о несправедливости, перебирали в памяти колкие слова, как драгоценные камни, и бережно укутывали свою Обиду в саван из несбывшихся надежд.
Она питалась лучшими соками их души — радостью, надеждой, легкостью, — и в ответ становилась всё величественнее.
Но плата за это соседство была жестокой.
Обида, поселяясь в сердце, требовала много места, и человек начинал «сжиматься», чтобы ей было удобно.
Его плечи под тяжестью этого «сокровища» опускались, спина горбилась, а лицо постепенно превращалось в застывшую маску.
У одних губы кривились в вечной горькой усмешке, у других глаза затягивались мутной пеленой прошлого, сквозь которую было не разглядеть настоящий день.
Кожа их серела, как старая бумага, на которой были записаны старые долги.
Люди смотрели в зеркала и не узнавали себя.
Но вместо того чтобы выгнать красавицу-гостью, они еще сильнее прижимали её к груди.
— Как я могу бросить её? — говорили они. — Она — всё, что у меня осталось от той несправедливости. Она — моё доказательство того, что со мной поступили дурно.
Обида же только смеялась, любуясь своим отражением в их затухающих глазах.
Она знала: пока человек считает её драгоценностью, он — её раб.
Однажды в городе появился Странник.
Он был очень уродлив: со шрамами, в простой одежде, но его лицо светилось такой странной, первозданной чистотой, что люди невольно останавливались.
— Где твоя Обида, путник? — спросили его. — Неужели тебя никто никогда не предавал?
— О, у меня была самая прекрасная Обида в мире, — улыбнулся он. — Она была соткана из чистого золота и острых алмазов.
Я хранил её десять лет, пока однажды не подошёл к ручью, чтобы напиться.
В отражении я увидел не себя, а дряхлого старика с мёртвым взглядом.
Моя Обида была живой и сияющей, а я — умирал.
— И что ты сделал? — хором выдохнули люди, прижимая руки к груди, где пульсировали их собственные сокровища.
— Я просто разжал руки, — ответил странник. — Обида закричала, что без неё я — ничто.
Она обещала мне вечную память и праведный гнев.
Но я опустил её в воду.
И знаете, что случилось?
Она не утонула.
А превратилась в обычную серую гальку и легла на дно, став частью дороги.
И я впервые за много лет смог вдохнуть полной грудью.
Люди слушали его, и в этот момент их «сокровища» внутри заволновались.
Они вдруг почувствовали, что их больше не боятся.
В ту ночь в городе было непривычно тихо.
Кто-то решился приоткрыть дверь своего сердца лишь на щелочку, а кто-то так и остался стоять в темноте, любуясь мёртвым блеском своей драгоценной боли.
Наутро на окраине города появилась гора из серых камней.
Горожане выходили из ворот, и хотя на их лицах всё ещё оставались морщины, их глаза начали светиться.
Они поняли: лучше быть живым и простым, чем превратиться в прекрасную, но мёртвую оправу для своей боли.
Ведь настоящая красота возвращается только к тем, кто нашел в себе мужество стать «пустым», чтобы снова наполниться светом.
Самая большая хитрость Обиды в том и заключается: убедить нас, что без неё мы станем никем, в то время как именно с ней мы теряем себя.

Не прячьте боль под маской лиц чужих —
В такой осаде раны только ноют.
Лишь правды вдох, один на четверых,
Нас от иллюзий выжженных омоет.
Не доверяйте временным гостям
Свои бинты и сожженные дали.
Не раздавайте душу по частям,
Чтоб после по крупицам не искали.
Не говорите прошлому «прощай»,
Пока оно в дверях застыло тенью.
Его пройти нам нужно до костей —
Без суррогатов, «пластырей», забвенья.
Пусть лучше шрам останется рубцом,
Чем свежий яд у ложного причала.
Быть сильным — не лукавить перед сном,
А дать себе шанс всё начать сначала.
Своё придет. Не нужно звать чужих,
Чтоб затыкать пустующие ниши.
Лишь правды вдох — один на четверых...
Он в глубине тебя. Всего важнее. Слышишь?
И всё, что спас от жадных, цепких рук,
Что не раздал в угоду полутеням, —Замкнёт собой твой самый верный круг,
Где нет нужды в мольбах и извиненьях.

Нет ничего оглушительнее внутренней тишины в разговоре с тем, кого нет рядом.
Мы называем это «прошлым»,
но оно живет в каждой первой мысли утром и в последней — перед сном.
Неразделенность — пустяк по сравнению с весом слов, которые не были сказаны: с каждым днем они каменеют внутри, и ты продолжаешь их беречь, словно они всё еще кому-то нужны.

Горчичка, сосиска… Что может быть лучше?
Прогнала девица ушлёпка вонючего.
Любовь не сдержала диет-рациона:
Он был слишком правильным, хуже закона.
Твердил ей уныло про холестерин —
Тоскливой диеты большой исполин.
Пихал в неё спаржу, детокс и шпинат,
Был каждой калории высчитанной рад.
Сверлил он сосиску презрительным взглядом,
На булку смотрел, как на порцию яда:
«Там соя! Глютен! Там ужасный жирок!» —
Скулил про давление и про порок.
Но дева за миг пресекла поучения:
«Достал! Всё, свободен! Конец заточению».
Хотелось горчицы, драйва и счастья,
Чтоб сочно и остро — и в этом вся страсть!
Пусть он в одиночку жуёт сельдерей,
А ей без зануды в сто раз веселей.
Ведь если мужчина — сплошной «пэ-пэ»-ад,
То выбери хот-дог: он не тянет назад!

Не каждая нить предназначена
для того, чтобы связать людей узлом: некоторые нужны лишь
для того, чтобы мы не заблудились в самих себе.
Расстояние для такой связи — это фильтр: оно оставляет нить целой, но делает её неразличимой для случайных прохожих.

Бывает, люди встречаются, как две книги в костре: вместо того чтобы составить библиотеку, они сгорают, оставляя на страницах ожоги слов.
Трагедия не в дефиците любви, а в избытке страха.
Когда кричит боль, нежность замолкает, и сама близость превращается в поле боя.
В итоге мы выбираем не того, кто нас дополнит, а того, чьи шрамы не так больно заденут наши собственные.

Солнце ясное взошло,
Поприветствовать пришло,
Твоё бодрое табло
И отличный стоячок!
Дрочишь зря — и так хорош,
Краше в мире не найдёшь.
Ни морщин, ни волосин,
Весь из стали и пружин.
Гладок, строен — мухи дохнут,
Бабы вслед тихонько сохнут.
Жизнь в тебя лишь влюблена,
Ей такая мощь нужна!
Чистый глянец, блеск и шик —
Главный в мире ты мужик.

Он не любит
стихи о любви —
От них, говорит,
изжога.
Сердце в рифму
на части порви —
Для него это
просто «поломка».

«Дышу тобой» —
асфиксия,
«Взгляд-кинжал» —
на анализы повод.
Если в мыслях
твоих амнезия —
В МРТ он
отыщет довод.

Вместо «солнца» —
просто звезда,
Что горит
по законам механики.
«На край света!» —
«Зачем и куда?
Брось,
уйми навигатор и панику».

В моих строчках —
надрыв, экспозиция,
В его мире —
«всё в норме, поправится».
Пусть он рифмам —
всегда оппозиция,
И метафорой
вряд ли похвалится.

Но он дарит
мне столько любви,
Сколько нет
в мировой лингвистике.
Только в жизни,
а не в словах,
Он нежнее
любого поэта.

В его крепких
и тёплых руках —
Больше смысла,
чем в целых сонетах.

Сбежать от прошлого можно хоть на край света, но нельзя эмигрировать из памяти, сохранившей чей-то свет.
Сердце, узнавшее масштаб
другой души, обречено на жизнь
в огромном мире, где теснота случайных встреч становится пыткой.

На высокой горе, где ветер был так силён, что вырывал мысли из головы, жил человек, считавший себя Мастером Порядка.
Он верил, что мир — это хаос, который нужно приручить, а любовь — это самый прекрасный из трофеев, который требует самой надёжной витрины.
Однажды на отвесном уступе, среди холодного гранита, он увидел Дикий Шиповник.
Его цветы были алыми, как капли крови на снегу, а стебли — крепкими и узловатыми.
Мастер восхитился и тут же решил: «Я должен спасти эту красоту.
Сделаю её совершенной».
Он принёс с собой камни и сложил вокруг куста стену, чтобы защитить его от ветра.
Взял и секатор, чтобы отсечь «лишние» ветки, которые росли не в ту сторону.
Прихватил воду из долины, полагая, что горный туман слишком скуден для такого сокровища.
Но чем больше он трудился, тем меньше цветов видел.
Шиповник стал жёстким и сухим.
Его шипы стали длиннее, и каждый раз, когда Мастер пытался «поправить» ветку, он уходил с израненными руками.
Его инструменты —  знания, правила, «маски» знатока — стали для него же источником боли.
В один из дней, когда небо было затянуто серым саваном тумана, Мастер посмотрел на свои шрамы и на чахнущий куст в каменном кольце.
Он вдруг понял: что строил не сад, а тюрьму.
Подошёл к стене и начал сбрасывать камни в пропасть.
Один за другим.
Взял свои секаторы и грабли — всё, что он называл «заботой», но что было лишь формой власти, — и разжал ладони.
Железо со звоном исчезло в тумане, упав в глубокий колодец между скал.
Сел на мокрый гранит.
Без плана.
Без инструментов.
Без гордого звания «садовника».
Он просто был там.
Дышал тем же холодным воздухом, что и растение.
Перестал ждать, когда оно отблагодарит его цветением.
Требовать, чтобы оно соответствовало его представлению о прекрасном.
И тогда случилось то, чего не могли добиться никакие инструменты.
В тишине под монотонный шепот дождя, одна из веток, освобождённая от каменного плена, медленно качнулась под порывом ветра.
Она не ударила его, а мягко легла на его плечо.
Мастер замер.
Он почувствовал через ткань одежды структуру стебля — силу, скрытую горечь и невероятную волю к жизни.
Он увидел, что шипы — это не оружие против него, а границы её существа, её священное право быть отдельной и неприступной.
В этот момент в его сознании, очищенном от слов, прозвучало эхо её существа:
— Маски учат тебя прятать своё дыхание, но не твою сущность, — пронеслось в тишине. — Когда ты пытался изменить меня, ты не видел меня.
Ты видел только своё желание.
Теперь, когда ты признал свою беспомощность перед моей природой, ты наконец-то стал достаточно сильным, чтобы коснуться истины.
Мастер закрыл глаза.
Дождь смывал с его лица остатки прежней уверенности.
Он понял: его слабость — как сам отказ от контроля — стала его единственной подлинной силой.
Ему больше не хотелось владеть этим цветком.
Но теперь он был частью того же мира, в котором этот цветок рос.
Прекратив прятаться за «формулами любви» и впервые просто полюбил.
Не за аромат или форму, а за то, что на этой суровой скале они оба — и человек, и шиповник — были живыми.
И этого было достаточно.

Мне нравится в небо смотреть, замерев,
Чтоб звуки войны не пронзали покой.
Там птицы поют свой небесный напев,
Взлетая над горькой и грешной землёй.
Там вечная бездна не ведает зла,
И каждая мысль пред причастьем светла.
В секунде, которую Вечность дарит,
Стихает тревога, и сердце не мстит.
В безбрежной, святой и немой той дали
Я чувствую пульс исцелённой земли.
И этот рассвет, что не знает границ,
Стекает молитвой с прикрытых ресниц.

Женская свобода — это свет, в котором плавятся мужские маски.
Её нельзя приручить — её можно лишь вдохновить остаться, решившись быть настоящим.
Ведь в любви побеждает не тот,
кто сильнее духом, а тот, кто честнее в своей уязвимости.

Розовое небо
Выжгло мертвый глаз.
Плюшевое сердце —
Вдребезги, катком.
Ватные опилки
Клею второпях:
Снова стану модной
Куклой с огоньком.
Бабочки в желудке
Травят падеграс,
Запивая вечность
Горьким коньяком.
Углем нарисую
Солнце на стене —
Чтобы стало жарко
В этой пустоте.
Свернусь я клубочком,
Спрячусь в уголок —
Пусть коньяк согреет
Там, где был ожог.
Пусть трещат по швам
Старые грехи —
Я набью покрепче
Ватой пустоту.
Из разбитых клятв
Выглажу стихи,
Обретая снова
Эту наготу.

Жила была дура Альбина и в её сердце было много любви, настолько лишней что это раздражало двух умников Дениса и Петю.
— Ты слишком громко смеёшься, — говорил ей умник Денис, поправляя очки. — Это статистически неоправданно.
— В тебе слишком много хаоса, — вздыхал умник Петя, вытирая пятно любви со своего безупречного стола. — Нам нужна спокойная и правильная, которая будет молчать в тон нашей тишине.
И они уходили искать свою «Идеальную Пустоту».
Они находили женщин, похожих на чистые листы бумаги: ни складочки, ни помарки, ни лишнего вздоха.
В их домах воцарялся идеальный порядок, такой идеальный, что через неделю там начинало пахнуть нафталином и скукой.
Однажды у этих умников отключили отопление, нет они платили исправно, но что-то пошло не по плану, и такое бывает.
Петя и Денис не унывали и сразу потопали к Альбине, она ж дура, согреет своим теплом и не станет обижаться притом.
— Заходите, — сказала она. — Любви всё равно девать некуда, берите сколько унесете.
Умники грелись и ели, но как только отогрелись, снова начали ворчать:
— Всё-таки у тебя тут очень беспорядочно... и шторы не в цвет...
Она только смеялась. Ведь быть дурой с полным сердцем — это самое умное решение, которое можно принять в мире, где все остальные боятся просто согреться.
Прошло время, трубы в городе починили, и в домах умников снова стало тепло — по крайней мере, так показывали их высокоточные термометры.
Денис и Петя, застегнув все пуговицы на своих безупречных пальто, встали у порога Альбины.
— Спасибо за калории и тепловой обмен, — сухо сказал Денис. — Но мы всё же пойдём. У тебя тут... слишком много необоснованных брызг радости. Это мешает нам концентрироваться на смысле бытия.
— Да, — поддакнул Петя, — и пыль на твоих полках лежит не по алфавиту. Это хаос, Альбина. А хаос — это путь в никуда.
Альбина, как обычно, только рассмеялась и всунула им в руки по банке варенья, которое она сварила из «лишней» любви и лепестков солнечного света.
— Возьмите, — сказала она. — Вдруг опять похолодает.
Спустя через время Денис нашел Ангелину, которая была настолько правильной, что даже спала по линейке.
Петя сошелся с Маргошей, которая не говорила ни одного лишнего слова, а вместо «люблю» присылала график эмоциональной стабильности на почту.
Через месяц Денис заметил, что у него начали неметь кончики пальцев, хотя в квартире было +24. А Петя поймал себя на том, что пытается разговаривать с кактусом, потому что тишина Маргошеньки стала напоминать вакуум, в котором лопаются барабанные перепонки.
Они встретились в баре и, не сговариваясь, снова пошли к Альбине.
Но на этот раз дверь была заперта.
На двери висела записка, написанная размашистым, «беспорядочным» почерком Альбины:
«Ушла дарить хаос тому, кто не будет вытирать пятна любви со стола, а нарисует на них рожицы. Ключ под ковриком, но тепла внутри больше нет — я забрала его с собой.
P.S. Денис, очки протри, мир не серый.
Петя, стол можешь не беречь, он всё равно деревянный».
Умники зашли внутрь.
Там было чисто.
Шторы висели идеально ровно (Альбина всё-таки их поправила перед уходом).
Всё было «в тон».
Тишина была безупречной.
Денис сел на стул и поправил очки.
— Статистически, — сказал он шепотом, — нам должно быть сейчас очень комфортно.
— Абсолютно, — ответил Петя, глядя на чистый стол, на котором больше не было ни одной капли чужого тепла.
Они сидели в идеальном порядке, и впервые в жизни им стало по-настоящему страшно. Потому что они поняли: Идеальная Пустота — это не когда нет хаоса.
Это когда нет Альбины.
Их любимой дуры.

Я желаю всем добра —
Даже тем, кто жив пока.
Из душевного ребра
Вынут нож моей рукой.
Совесть, в общем-то, чиста,
Вытру сталь о край плаща.
Улыбнусь врагам в уста,
Ни обид, ни зла тая.
Пожелаю долгих лет.
Мир спасает красота...
Пепел старых драм и бед —
Жизнь — с иголочки, чиста.
Всё, что было не к лицу,
Рассыпается во прах.
Слышу в небе ангельский
Звон кастетов о фарфор...
Спите крепко, господа,
Я зажгла для вас костёр.

Обида — это бесплатное жилье
для врага в твоей голове.
Здоровый разум переваривает опыт, больной — задыхается
от изжоги воспоминаний.

Ты — один, а я — с котом,
Не давлюсь обидой, злом.
Он молчит — и это мудро,
Ты кричал — и всё завяло.
Наступает наше утро
Без претензий и скандала.
Вместо нервов — только мур...
Сердце к миру приучилось.
Отсекая лишний сюр,
Жизнь, похоже, получилась.
Счастье любит тишину,
А не вечную войну.
Эволюция — наука:
Кот полезней для здоровья.
Не любить «бывшего» — не скука,
А отсутствие сословья.

Удаляйся...
А я
расцветаю,
Счастьем полнюсь —
живая,
своя.
Я обиды твои
отпускаю,
В них запуталось
наше
вчера.
Забирай всё,
что бременем
стало,
Растворяйся
в ушедших
годах.
Я сомнения
все
растеряла —
Ни догнать,
ни вернуть,
ни забрать...
Больше нечего
в сердце
ломать,
Я умею
теперь
выбирать.
Счастье —
это не кто-то
другой,
Это мир,
обретенный
со мной.

Если будет больно —
ко мне не стучись.
Выпей водки.
Телефон отключи.
Я научилась
жизнь не винить,
И обиды в сердце
не хранить.
Справляться и дальше
красиво любить,
Не позволяя себя
загубить.
Для тех, кто ушёл,
и дверь закрыв —
Накрепко, ключи мне
в руки вручив.