Ты мой король,
    красивый тролль,
Пьяный бред
    безумных слов…
Стала острой
    сталью
        боль,
Смыв позор,
    родив любовь.
Ты —
    хмельной,
    извечный сбой,
Мой изъян,
    душевный ров,
Щит
    от пошлости людской,
Яд
    для серых дураков.
Эту сложную игру
Я веду
    на эшафот,
Чтобы трону
    твоему
Перекрыть
    свободный ход.
Нам мостов
    не развести —
Жжём их в пепел
    до рассвета.
И на истинном
    пути
Нам уже
    не ждать ответа.
Пусть спасения
    не знать —
Вместе канем
    в бездну снов.
Я устала
    воевать,
В кровь терзая
    плоть богов.
Я хочу тебя
    сейчас —
Без прикрас
    и позолоты,
Без фальшивых,
    пышных фраз,
Вскрыв
    запретные высоты.
Будь же хищным,
    диким,
        злым,
Отрекись
    от скучной роли.
В бой открытый,
    прямо в дым
Выходи
    навстречу боли.

С вами кажется мир
Чуть попроще средь гнид.
Нет ни капли обид,
Сразу хочется жить.
Голышом сводить с ума,
Не завидуя чужим,
Зазывать в уютный ад,
Что на первый взгляд — как рай.
С вами небо голубее,
С вами дышится вольготней.
Только к вечеру темнеет,
И становится отчётней:
Вы — не тот, кого искали,
Я — не та, кого хотели.
Мы друг друга просто ждали,
Чтобы сесть и окосеть.
И любить через прицел
Оборвавшейся качели.

У меня есть теория: Бог — это женщина, которая откровенно надо мной угарает.
Сидит на облаке с небесным латте и думает:
«Так, Альбине скучно.
Давай-ка отправим ей Дениса.
Посмотрим, как выкрутится».
Сначала Денис казался безупречным.
Приятные манеры, любовь к путешествиям и собакам — классическая демо-версия нормального мужчины.
Но уже на второй встрече в его рассказах замелькала «бывшая-психопатка».
На третьей выяснилось, что этот диагноз Денис щедро раздал вообще всем своим женщинам.
Простая арифметика: три свидания — три психопатки.
Либо Денис работает магнитом для дурдома, либо он сам — его главврач.
Я выбрала второе.
Финал наступил на четвёртом свидании.
Когда Дэн начал ныть, что очередная бывшая «украла его энергетику», я не выдержала:
— Дэн, если вокруг тебя одни психопатки, может, ты и есть тот самый радиационный элемент, от которого они мутируют?
Денис оскорбился и обвинил меня в душевной чёрствости.
Я не расстроилась.
Чуткость хороша там, где есть взаимность, а потакать чужим иллюзиям — сомнительное удовольствие.
Запивая этот вечер соком, я фантазировала об агентстве по возврату бракованных кавалеров.
Схема простая: берёшь токсика, замеряешь уровень ядовитости и швыряешь обратно в дейтинг-аппы со штампом «Непригоден для отношений».
Но бизнес — это сложно.
Поэтому я просто хочу, чтобы в небесной канцелярии на папке «Альбина» поставили жирный штамп:
«Оставьте в покое.
Требует адекватного мужчину.
Или идеального его отсутствия».
И желательно без функции «демо-версии».
А то устанавливаешь нормального мужика, а через три дня у него автоматически активируется режим главврача.
Спасибо, я свой лимит на благотворительность в этом месяце исчерпала.

Я ищу тебя.
В твоих же глазах.
В интонациях.
В жестах.
Мимо.
Там — пустота.
Оболочка.
Склад моих личных воспоминаний.
Ты дышишь рядом,
а я тебя оплакиваю.
Странное горе — горе без похорон.
Противная пытка.
Где могила?
Где дата?
Где финал?
Нет кладбища, чтобы оставить цветы.
Нет права сказать:
«Прощай, я любила».
Настоящий ты — остался в прошлом.
Настоящий ты — мёртв.
А здесь — полумрак.
Чужой.
Родной.
Недосягаемый.
Бесконечное, чёртово многоточие.
Довольно.
Снимаю с себя траур.
Не желаю быть живой вдовой.
Моей силы хватило бы на две жизни,
но я забираю её себе.
Ты выбрал быть тенью?
Будь ей.
Но тени исчезают, когда включаешь свет.
Щёлк.
Как удобно: и трагедия сыграна, и хоронить не надо.
И вообще, чёрная вуаль ужасно чешется.

Он был профессиональным вязателем чужих нервов.
Ещё со школы просёк фишку: сыграй на жалости — и человек подчинится.
Одноклассниц прогибал через «ты же девочка, уступи», подруг — через «я устал, отвали», жену — через классическое «ты без меня сдохнешь».
Канат шёл за канатом.
Прочный, эластичный, с фирменным клеймом «газлайтинг».
Мужчина мысленно уже повесил себе на грудь медаль «За заслуги перед собственным эго».
Соседи уважительно цокали языками:
«Мужик!
Бабу под себя подмял.
Настоящий козёл... то есть герой».
Но у верёвок есть память.
Они копились годами, пока пространство вокруг не сузилось до размеров капкана.
Когда в доме слишком много удавок, ты обязательно запутаешься сам.
Лететь на пол было больно.
Но ещё больнее — поймать на себе взгляд жены.
Той самой, которую он опутывал годами.
Она стояла рядом и в её пустом, холодном взгляде читалось только одно:
«Ну что, доигрался, паук?»
— Слышь... развяжи, — хрипнул он с пола.
— А ты меня развязывал? — сухо отрезала она.
В этот миг пришло осознание.
Его учили только душить.
Затягивать петли до упора.
А распутывать — базы не было.
Не научили.
Искусство освобождения было ему недоступно.
Теперь он сломлен.
Так и валяется в собственном дерьме.
Ждёт, пока об него вытрут ноги со словами:
«О, отличный коврик из бывшего мужика.
Мягкий.
Удобный.
Топтать — самое то».
Из фальши и манипуляций невозможно сплести ничего живого.
Как ни крути, а гнилые нити рвутся, разрушая жизнь того, кто их создавал.
У кармы нет эмоций, но её расчёт всегда безупречен.
Она свой конец просто отпустила.
И вся его стокилометровая паутина рухнула обратно на него, похоронив под собой остатки мнимого величия.

Слышала версию, что спокойствие лечит гордыню.
А ещё слышала, что агрессия лечит зазнайство.
Моё наитие говорит проще:
«Посылай всех лесом.
Там и полечишься экологией».
Люди дают советы не ради помощи, а чтобы показать,
какие они умные.
Проблема в том, что ум у них — ситуативный.
А что лечит самих «целителей»?
Ничего.
Они бессмертны в своей противоречивости.
Их не берёт
ни терапия.
Ни жизненный опыт.
Ни зеркало.
Они смотрят только в свой драгоценный ум и видят не
себя, а того, кого надо исправить.
Снаружи.
Парадокс: те, кто пытается «исправить» твою
эмоциональность, сами впадают в истерику, стоит лишь
не воспринять их всерьёз.
Почему нас учат быть разными?
Потому что каждый учитель видит в нас то, чего не
хватает ему самому.
Спокойный учит агрессии.
Агрессивный — спокойствию.
Трусливый — смелости.
Наглый — смирению.
И этот круг вращается, пока мы не перестаём понимать:
где кончаемся мы, а где начинаются их неполноценные
проекции.
В итоге мы собираем себя из чужих ожиданий, как пазл, у
которого половина деталей — от другой коробки.
И удивляемся, что картинка не складывается.
Но есть версия, что лечит молчание.
Не насильственное, когда тебя заткнули, а добровольное.
Когда ты перестаёшь слушать чужие советы и начинаешь
слушать себя.
Вот сядешь ты, закроешь рот всем внутренним голосам,
повторяющим чужие слова, — и вдруг услышишь тишину.
А в ней — себя.
Тишина не командует:
«Будь агрессивнее» или «Будь спокойнее». Она просто
есть.
И ты просто есть.
И этого — достаточно.
Молчание лечит от чужих голосов.
Особенно если наконец замолчат те, кто лечит.
Желательно — со своим драгоценным мнением.
Но они молчать не умеют.
Молчание — единственное лекарство, которое они
никогда не выпишут.
Оно слишком дёшево.
На нём не заработаешь очков в игре «Я умнее тебя».

Она хотела быть за каменной стеной.
Судьба поняла буквально.
И превратила её в стену.
Теперь она стынет на солнцепёке.
Памятник несостоявшейся нежности.
Люди проходят мимо,
опираются равнодушно,
оставляя серые следы.
Ирония жизни.
Иногда она думает ночью:
«В чём разница между мной и обломком скалы?
Камень мёртв.
А я чувствую, как сквозь меня проникает холод.
Значит, я не стена.
Я женщина, замурованная в камень».
Эта мысль грела.
Ну, насколько может согреть мысль,
когда снаружи ледяной ветер,
а внутри — застывший цемент.
Прошлое казалось чужим, размытым сном.
Там она была мягкой.
Тёплой.
Уязвимой.
Она ждала Того, кто построит для неё крепость.
Укроет от бурь.
Позволит расцвести.
И он пришёл.
Но строить ничего не стал.
Лишь бросил на ходу, уходя по своим делам:
«Ты у меня сильная. Справишься».
И она справилась.
Так справилась, что сама стала монолитом.
Теперь он проходит мимо,
хлопает ладонью по её бетону
и с гордостью говорит друзьям:
«Вот это была баба! Кремень!»
Каждый вечер она слушала, как гаснет закат.
Ей казалось, солнце уходит за горизонт только ради неё —
чтобы прощальным багровым лучом
подсветить её силуэт.
Красиво.
И невыносимо одиноко.
А ночью, когда исчезали свидетели,
она позволяла себе секундную слабость.
Тихонько осыпалась к подножию
песком и мелкой крошкой.
Это были её слёзы.
Сухие.
Шершавые.
Никем не замеченные.
Однажды у самого фундамента пробился росток.
Он разорвал трещину в камне —
тонкий, упрямый, живой.
— Ты кто? — спросила стена.
— Твоя душа, — ответил росток. —
Ты думала, что окончательно застыла.
Но я — то, что ты прятала внутри.
И я проросла.
Сквозь бетон.
Сквозь тяжесть.
Сквозь предначертанное.
Стена хотела заплакать.
Но камни не плачут —
они лишь тяжелеют от утренней росы.
— А дальше? — прошептала она.
— А дальше я вырасту, — пообещал росток. —
И когда я стану большим деревом,
люди перестанут видеть в тебе преграду.
Они увидят крону, поднявшуюся из камня.
И кто-нибудь обязательно догадается:
Эта стена была живой.
Внутри неё что-то дрогнуло.
Не трещина.
Кажется, впервые за много лет
стукнуло сердце, которое она считала бетонным.
— Что ж, — подумала она. — Расти. Я подожду.
Теперь она стояла иначе.
Не как бездушное ограждение,
а как хранительница новой жизни.
Её собственной надежды,
пробившей вековой слой чужих ожиданий.
Птицы всё так же садились на её вершину,
но это больше не обижало.
Ведь скоро здесь зашумит листва,
на ветвях созреют плоды.
Кто-то сорвёт их и удивится:
«Какое чудо выросло из этой старой стены».
И это станет её самым честным возвращением к себе после долгого молчания.
А если и не сорвёт — неважно.
Главное уже случилось:
сквозь самую глухую броню пробилась жизнь.
И это бесконечно красиво.
Ведь стена — это не приговор.
И не характер.
Это просто женщина.
Которая слишком долго защищалась.
Разучилась дышать.
Устав быть сильной и нелюбимой.

Тишина.
Покой.
На кушетке — покойник.
Ну, почти.
Кот подошел лениво,
обнюхал пятку,
брезгливо сморщился
и сел на лицо.
Семь килограммов шерсти и эгоизма.
Вздох с ароматом вчерашнего «Вискаса».
Человек думал:
«Это уже ад? Или предсмертная агония?»
С каждой секундой подземное царство
казалось всё более осязаемым.
— Дышать нечем, — вытолкнул он сквозь губы.
— А ты не дыши, — ответил кот.
Вслух.
Или, может, внутри его черепа.
На границе бытия всё слишком размыто,
особенно если твой мир закрыт
пушистой задницей с претензией.
Прыжок.
С грацией рухнувшего лифта.
Кот у холодильника.
Сидит.
Смотрит.
Взгляд — рентгеновский луч,
видящий срок годности паштета
сквозь сталь дверцы.
— Умер? — спросил кот.
— Вроде того, — донеслось с дивана.
— Ну и дурак.
И когти вонзились в обивку.
Медленно.
Со вкусом.
Глаза в глаза.
Чистый, бесстыдный шантаж:
«Вставай, мертвец, иначе дивана не будет.
А на чем ты собрался лежать в вечности?
На голом полу?»
Вздох.
Оказалось, смерть — это куча забот.
Ни покоя тебе, ни забвения.
Только голодный зверь, закрытый паштет
и экзистенциальный тупик.
Человек сел.
Мир качнулся.
Всё те же обои.
Тот же унылый быт.
И кот смотрит с легким презрением:
«Ожил... Досадно.
Я уже выбрал твою печень. Она помягче».
— Ты бы правда меня съел?
Кот моргнул.
Один раз.
Второй.
Код расшифрован:
«Я сожрал бы тебя и живого.
Притворился бы, что ты спишь, и начал с пальцев.
Я умею смаковать».
— Двенадцать лет я покупал тебе корм.
— И это было прекрасное время, — согласился кот. —
Но лимит твоей эффективности исчерпан.
Двигай костями, человек.
Миска пуста.
Вечность подождет.
Человек поднялся.
Кот пошел следом, след в след, как верный пес.
Только псы не планируют твое меню
на случай твоей кончины.
За это мы любим собак.
А котов — за их абсолютную, злую честность.

Она не умела дружить.
Или не хотела.
Поэтому и снискала всеобщую нелюбовь среди чистюль, которые подарили ей прозвище — Грязнуля.
Но, может быть, это было не неумение.
Может быть, это была усталость. Знаете, когда так много дел, что на дружбу просто не остаётся сил.
Когда каждая лишняя встреча высасывает энергию, которую можно потратить на что-то важное. На сон.
На работу.
На то, чтобы просто выдохнуть.
Грязнуля не была грязной.
Она была живой.
А жизнь такая — оставляет следы: на руках, на одежде, на душе.
Она не мыла посуду сразу, потому что ей нужно было дописать строчку. Не складывала вещи, потому что искала ту самую книгу.
Не протирала пыль, потому что ловила солнечный зайчик, который падал именно на этот стол, именно в эту секунду, именно для неё.
Чистюли не видели этого.
Они видели хаос.
Но в её хаосе была своя поэзия.
И они не умели её читать.
Чистюли читали по слогам.
«Грязь-ну-ля» — три слога, три буквы осуждения, три шага в сторону от её двери.
Они не замечали, что за этим прозвищем прячется человек, который просто устал быть удобным.
Она пробовала раньше.
Быть как все.
Протирать полы по выходным и улыбаться соседям в лифте.
Но дружба оказалась работой: нужно было помнить дни рождения, вовремя отвечать на сообщения, приходить на встречи с чистыми волосами и готовыми историями.
А у неё не было готовых историй.
У неё была только усталость и недочитанная книга.
— Ты закрываешься, — говорили ей.
— Нет, — отвечала она. — Я просто не хочу открываться всем подряд. Я не музей.
Чистюли обижались.
Они не понимали, что её дверь закрыта не потому, что она злая, а потому, что у неё нет сил вешать табличку «Добро пожаловать» каждый раз, когда кто-то стучит.
А стучали редко.
В основном чтобы попросить соль или одолжить пылесос.
Она давала и то, и другое.
Но соль не считается дружбой. Пылесос — тем более.
Иногда по ночам она думала:
«А может, я и правда грязнуля? Может, они правы?»
Смотрела на гору немытой посуды, на разбросанные носки, на пыльный подоконник и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна стыда.
Но утром просыпаясь, смотрела на солнечный зайчик, который всё так же упорно прыгал по столу, и думала: «А может, чистота — это просто другая форма одиночества? Когда всё разложено по полочкам, чтобы никто не заметил пустоты внутри».
Она наливала чай в немытую кружку и садилась писать.
Пальцы пачкались о пыльную клавиатуру, но буквы складывались в чистые строчки.
И это было единственное, что имело значение.
Потому что, когда она писала, она не была грязнулей.
Она была кем-то другим.
Тем, кто не нуждался в одобрении чистюлей.
Тем, кто не просил дружбы, но и не отказывался от неё.
Тем, кто просто ждал.
Человека, который войдёт, не поморщившись, сядет за её заваленный стол, отодвинет стопку книг одним движением и скажет:
— Ну, показывай, что написала.
И ей не придётся мыть кружку. Потому что он принесёт свою.
А пока такого не было, она продолжала жить.
С немытой посудой, с пыльными подоконниками и с прозвищем, которое носила как старый, уютный свитер — немного выцветший, но свой.
И, может быть, однажды чистюли поймут.
Или не поймут.
Но она уже не ждала.
Она просто жила.
И оставляла следы.
На руках, на одежде, на душе.
На тех, кто однажды всё-таки решил заглянуть за дверь.
Так текла её жизнь: в пыли, в строчках, в ожидании кого-то, кто не побрезгует её хаосом.
Она не знала, придёт ли этот кто-то. Но знала точно: если придёт — он не будет чистюлей.
Потому что чистюли боятся бардака. А тот, кто решится войти, будет тем, кто устал от стерильности.
Тем, кто тоже оставляет следы и не боится испачкаться.

Дроны летают.
Дома взрываются.
Мы же с тобою — спокойные твари.
Не пьём даже магний.
А сосед собирает осколки на суп,
бормоча: «Это же витамины, минералы...
Главное — не труп».
Мы подпеваем: «Всё будет ОК»,
пепел жуём.
Глотаем надежду.
Погорюем потом.
Когда прекратят.
Если прекратят.
Мы умеем не паниковать.
Склеиваем свою печаль.
Чтобы роль жертв доиграть.
Соль на исходе?
Осколками солим.
Чёрствый паёк мы сиренами крошим.
Мясо?
Вы с Марса?
Какое тут мясо?
Наш деликатес — это тушёные сны
без припасов под соусом «Завтра».
Чай без заварки.
Свет по часам.
Мы научились любить по частям.
Сначала — тревога.
Затем — тишина.
Доедаем остывшую жизнь без вина.

Люди дарят «опыт», когда им нечего положить в коробку.
И называют это глубиной, чтобы не признаваться в собственной бедности — если не финансовой, то душевной.
Их жест пахнет фальшью.
Это жадность, задрапированная в красивую философию.
Они преподносят пустоту в надежде на мою благодарность.
Напрасно.
В этой «глубине» негде утонуть — там сразу начинается дно.
Мелкая лужа, которая высохла прежде, чем я успела смочить пальцы, сделав вид, что тронута.
Такие презенты — суррогат для тех, у кого нет ресурсов на нормальный сюрприз.
Но у меня есть зеркало.
Я и так вижу свои ошибки; ваши, в довесок, мне не нужны.
Главный урок, который я вынесла от людей: хорошее настроение всегда стоит дороже.
И продаётся быстрее, чем чужая мудрость.
Если бы существовали пункты приёма отработанного опыта, где чужие разочарования меняют на чистую радость, я бы сдала ваши уроки оптом.
И на вырученные деньги купила бы себе что-то действительно стоящее.
И тогда во всём мире исчезли бы пустые обиды.
Осталось бы только лёгкое, ничем не поддельное человеческое счастье.

Оставив людей
                   городам
                              и дорогам,
Я заперла сердце
                        на внутренний ключ.
Теперь моя вера —
                          в движении строгом,
В падении нот
                     сквозь разорванность туч.
Вдоль новых путей —
                                динамика, скорость,
В дыхании —
                   музыка,
                             вольный простор.
Кому-то — ладони,
                          забота и близость,
А мне —
            тишина
                       и степной кругозор.
Подставлено небо,
                          открылась земля,
Ничьи обещания
                         больше не манят.
Чужих ожиданий
                        разорван пакет —
Я
   выбрала
                 свой,
                          настоящий
                                            сюжет,
Что бьёт
                 в лобовое
                                упрямым
                                             лучом.

Вода.
Тёплая.
Смывает горечь.
На мгновение — легче.
Потом — вдох, и холодный воздух швыряет её обратно.
Облепляет сердце.
Иней на стекле.
Смыть?
Можно.
Забыть?
Никогда.
И всё же — как это красиво.
Холод рисует графику, которую вода не удержит.
Вода стирает шрамы, которые холод не умеет прощать.
Вечный дуэт.
Как выдох и вдох.
Расстались — встретились.
Горечь — не тупик.
Это мост.
Безопасный.
Ведущий к другому берегу чьей-то жизни.
Сама горечь не важна.
Важно, что теперь ты умеешь дышать в этой стуже.
А вода ждёт.
Всё такая же тёплая.
Терпеливая.
Это становится нормой.
Холод цикличен.
Горечь — лишь отрезок времени.
Борьба стихает.
Уступая место чистому действию.
Ты просто становишься путём.
Сквозь неё.
Мокрая.
Замёрзшая.
Но — бесконечно идущая.

Наши страсти часто оказываются чужими ролями, которые нам по ошибке навязал режиссер.
Мы сыграли хрупкий, случайный, но удивительно самобытный дуэт.
Но занавес опущен, актеры расходятся.
Сидеть в пустых декорациях всю жизнь — плохой финал.
Сцена опустела, и это правильно: театр не терпит запылившихся пьес.
Мы — разные персонажи.
Наш несостыкованный диалог — не трагедия, а просто сцены из кардинально разных жанров.
Жаль, что к этому спектаклю не напечатали программку.
Там обязательно было бы написано: «Удивительно, как они вообще оказались на одной сцене».
Но именно так и бывает: самые чистые смыслы всегда рождаются в хаосе несовпадений.

Плохих людей нет.
Есть уставшие, есть закрытые, есть идущие своей
дорогой.
Обижаться на чужую инаковость — это как обижаться на
то, что апельсин не пахнет розой.
Апельсин он и есть апельсин.
Каждому своя зрелость.
Своя форма.
Свой вкус.
И требовать от апельсина розовых лепестков — это не
про зоркость, а про глухоту к природе вещей.
У него своя
миссия — быть источником витамина С, а не букетом
неизлечимых болезней.
Я слышу тех, кто звучит со мной в унисон.
Для остальных я просто глухая — не со зла, а по законам
акустики души.
Потому что слушать всех подряд — верный способ
оглохнуть к себе.
И это не высокомерие.
Это просто честность: я не могу быть резонатором для
каждого звука этого мира.
Да и не хочу больше.

Дружба между мужчиной и женщиной — это любовь, которая не захотела превращаться в голод.
Она остановилась на стадии «уютно» и отказалась переходить в «хочу».
Уважение, которое не требует десерта, — потому что настоящая ценность не в том, чтобы съесть, а чтобы разделить.
Интеллектуальный роман без единого шанса на пошлую развязку, где главная интрига — не «будет ли секс?», а «что ты об этом думаешь?».
Союз, в котором эстетика диалога навсегда победила химию инстинктов.
А если проще — это бесплатная круглосуточная психотерапия с правом легально критиковать бывших, но ни в коем случае не себя любимых.
Когда ты можешь сказать «он был козёл» и услышать в ответ «абсолютно», и это не требует никаких доказательств, кроме вашего общего вкуса к идиотам.

Боишься быть навязчивой?
Будь оборзевшей!
Напиши ему прямо:
«Ты там сдох?»

Пусть дёрнется гад,
от дел оробевший,
И вспомнит наконец,
кто здесь его бог.

Если молчит он,
как глухое корыто, —
Бей наглым, уверенным,
хлёстким стихом!

Хватит гадать,
почему так сердито
заброшен ваш флирт
на какое-то «потом».

Может, застрял он
средь сосен космических?
Или внезапно
ушёл в монастырь?

Встряхни его эго,
чтоб искры пошли,
сжигая дурацкие
сомнения в пыль.

Раз в памяти стёрлись
твои корабли —
устрой ему взбучку
и выжри мозги!

Я крала секунды
у собственной жизни,
листая чужие фальшивые дни.
Талант задыхался
в удушливой призме,
пока я считала чужие огни.

Но эта апатия,
злость и бессилие
стали горнилом для новой меня.
Пришлось пробиваться
сквозь тонны насилия,
чтоб выковать стержень из этого дня.

Мой опыт потерь
и разбитых иллюзий —
фундамент, который уже не взорвать.
Избавившись
от ядовитых диффузий,
я сердцу под пулями не дам задрожать.

Потоки чужого,
ненужного шума
Растаяли в прошлом. Настала весна.
И в дом мой вошла
лишь глубокая дума
и те, с кем поёт и цветёт тишина.

Какой-то незнакомый человек сказал, что надо мной все смеются.
Я хотела перепроверить правдивость его слов, и оказалось, что он прав: всем этим «смеющимся» плевать.
Я даже засмущалась от такого ажиотажа.
Стало непривычно.
Действительно, не могу понять, почему и зачем он так со мной поступил?
Брать на себя смелость говорить за других незнакомых людей, которым и вправду до меня нет дела.
Может, они и смеются.
Но втайне.
Втихаря.
Шёпотом, чтобы я не услышала.
Чтобы моя душа не оглохла от той нестерпимой боли, что тут же обесценивает издёвки, нападки и травмы несуществующих людей.
То есть они такие деликатные насмешники — смеются, но с заботой, очень тихо, почти не дыша, чтобы ненароком не обидеть.
«Тсс, — говорят они друг другу, зажимая рты, — не так громко, она же почувствует.
Давайте хохотать максимально беззвучно, чтобы не травмировать её хрупкую психику».
Спасибо им.
За чуткость.
Все заняты мной — кроме меня самой.
Что может быть лучше?
Но самое смешное — во всём этом есть горьковатый привкус правды.
Ведь если задуматься — он не ошибся в главном.
Он просто ошибся в деталях.
Он сказал: «Над тобой смеются».
А на самом деле за ним стояла правда:
«Тебе не всё равно, что думают другие».
И я действительно побежала проверять.
И мне действительно стало не по себе.
А значит — крючок зацепился.
Бережливый человек.
Надо будет запомнить его лицо.
Может, у него ещё и запасные друзья для меня припасены, и родственники, которых у меня нет, но которые якобы мной не гордятся.
Я готова к новым открытиям.
Но пока — пойду-ка я лучше съем ещё одну лимонную конфету.
Она хотя бы честная: кислит, а потом дарит сладость.
Без претензий на владение истиной.

Я обожаю мужчин с тонким чувством юмора.
Не пошлым.
Не глупым.
Не занудным.
А с классным метафорическим подходом.
Юмор должен быть как конфета, от которой не портятся зубы.
Его цель — подарить человеку искреннюю улыбку.
И моя история как раз о таком мужчине.
Сидели мы оба на лавочке в ожидании троллейбуса.
Он заговорил первым, я поддержала его инициативу.
На прощание он решил поблагодарить меня за компанию: насыпал в ладонь горсть лимонных конфеток и попросил почаще улыбаться.
Так ненавязчиво он превратил мою кислую рожицу в сладкую улыбку.
Я взяла конфеты.
Лимонные.
Посмотрела на него.
Он улыбался — открыто, без тени кокетства или подтекста.
Просто человек, который решил сделать приятно незнакомке.
Без намека.
Без продолжения.
Просто так.
— Спасибо, — сказала я и, кажется, впервые за день улыбнулась не через силу.
— На здоровье, — ответил он. — Лимон — это такой цитрус, который не портит зубы, зато беспощадно портит плохое настроение.
Я хотела спросить, откуда он знает, что у меня плохое настроение.
Но подъехал троллейбус.
Мужчина поднялся, махнул рукой и исчез за дверями.
Я осталась с конфетами и мыслью:
«Господи, как же мало надо для счастья.
Чужая доброта, горсть лимонных конфеток и одна фраза, сказанная вовремя».
Я съела три штуки за раз.
Настроение поднялось с «ну всё, приехали» до «всё будет хорошо».
Я даже улыбнулась своему отражению в тёмном стекле остановки.
Спасибо тебе, незнакомец с лимонными конфетами.
Ты не просто подсластил мне день — ты напомнил, что мир ещё не сошёл с ума.
И что в нём есть место маленьким чудесам в жёлтых обёртках, похожих на солнышко.

Тот, кто смешит тебя, когда твоя душа разрывается, — не шутник.
Он спасатель.
Он ныряет в твою боль и вытаскивает тебя на поверхность, используя смех как верёвку.
Держись за него.
Потому что таких — единицы.
Все остальные испугаются твоих слёз и сбегут при первых признаках грозы.
А он не побоится твоей тьмы.
Он зажжёт свечку (не поминальную) и пойдёт с тобой в самый мрачный подвал,
рассказывая по пути анекдоты, чтобы тебе не было страшно.
Ты можешь потерять всё: деньги, работу, друзей.
Но пока рядом есть тот, кто возвращает улыбку в день, когда хочется исчезнуть, — ты не потеряешь главного.
Любовь.
Смех, рождённый из слёз, — самый честный.
А тот, кто сумел его вызвать, — самый родной и дорогой человек на земле.
Он не продаётся, потому что узнал цену твоего сердца.

Они оба строили любовь на поэтическом сайте.
Он — с мухой, а она — с говном.
Он искал в мухе метафору бренности: её короткий век, её бессмысленное жужжание, её гибель на подоконнике.
Она искала в говне метафору неизбежности: оно всегда рядом, оно пахнет правдой, его нельзя игнорировать.
Они встретились на форуме «Поэзия отвращения».
Он написал:
«Муха — это душа, запертая в комнате».
Она ответила:
«Говно — это тело, которое не обманешь».
Комментаторы захлебывались: «Глубоко», «Больно», «Узнаваемо».
Их роман длился три месяца.
Это был чистый симбиоз.
Они обменивались стихами, где муха садилась на говно, а говно покрывалось мухами.
Это была любовь.
Но однажды она написала:
«Говно — это вечность.
Оно разлагается, но не исчезает».
А он ответил:
«Муха — это мгновение.
Оно исчезает, даже не начавшись».
И всё рухнуло.
Они поняли, что говорят на разных языках любви.
Она — на языке вечности.
Он — на языке смерти.
Они разошлись, оставив друг другу прощальные подарки: ей досталась банка с дохлыми мухами, ему — засушенный образец в конверте.
Прошло десять лет.
Он стал известным поэтом-урбанистом.
Она — лауреатом премии за самую честную лирику.
Иногда на творческих вечерах их ставят в один ряд.
Критики пишут:
«Два гения, которые так и не поняли друг друга».
А они просто слишком по-разному смотрели на общую рану.
Так и не сумев понять, что муха без говна обречена на голодную смерть, а говно без мухи — на полное, глубокое одиночество.

Меня бросил парень. 
Сказал, что ему не хватает искр! 
А я ему в ответ: 
«Засунь пальцы в розетку, тварь! 
Или устройся сварщиком, гад!» 
Бросил он меня...
Какой умный, поди?
Ой, да куда тебе.
Умный бы понял: бесполезно ждать, пока его кто-то зажжёт, если он сам не в силах разжечь костёр. 
Удивительно, как люди ищут пожар вокруг себя, оставаясь абсолютно сырыми бревнами.
А ты так ничего и не понял. 
Ну что ж. 
Пустота тоже имеет право на тишину. 
Сваливай в свою.

Хотеть быть эгоисткой — это нормально.
Это как после долгой голодовки захотеть съесть всё самой.
Раньше голодала в отношениях, где тебя только «кушали».
Теперь наедаешься собой.
Без чувства вины.
Ведь люди всегда были и есть — вампиры.
Они не раздражаются, когда ты отдаёшь кровь.
Они раздражаются, когда у тебя кончается группа — и ты больше не подходишь.
Становишься безвкусной.
Токсичной.
Привередой.
С отсутствием душевной теплоты.
Что ж, статус «абсолютно несъедобна» — это лучшее, что со мной случалось.
Вычеркнута из меню.
Списана из доноров.
Потрясающее чувство.
Моё.

Святые люди существуют. 
Я видела их в интернете. 
Они всех прощают, желают добра и медитируют на любовь. 
А потом удаляют их в три часа ночи, потому что бывший снова приснился. 
Святость — это хороший бизнес. 
Но паршивая стратегия для жизни. 
Не надо быть святыми. 
Дышите честностью. 
Ненавидьте, если хочется. 
Это нормально. 
Это по-человечески. 
Но помните: ненависть — слишком дорогое топливо.
Его производят вручную. 
Кустарным способом. 
Из подручных материалов: бессонницы, слёз и неотправленных сообщений.
Это лимитированная серия. 
Эксклюзив. 
Только для себя. 
И, знаете, в чём подвох? 
Вы заливаете это топливо в машину, которая заперта в гараже.
Жмёте на газ. 
Двигатель ревёт. 
Дым валит. 
А машина не едет. 
Потому что она привязана к прошлому. 
Тросом из обид. 
Цепями из воспоминаний. 
Ты горишь. 
А он даже не знает. 
Или знает. 
И ему всё равно. 
И главная ирония здесь: ты сжигаешь себя, чтобы согреть того, кто давно ушёл.
Бесплатно.

Желать человеку смерти — нехорошо.
Он по-любому сдохнет.
Только не сейчас.
Так же, как и ты.
Обидно другое: если он переживёт тебя, научившись отпускать обиды сразу, ставя свечки за здравие себе в жопу.
Вот в чём зерно.

Говорят, у счастливых людей амнезия на прошлое.
Я пока помню всё.
Оно преследует меня, как въевшийся запах, как холодный туман на пустой дороге.
Но я учусь держать спину ровно.
Каждая отметина на моём теле — доказательство того, что поле боя осталось позади.
Тварей было много, но я выжила.
А они… они так и остались гнить в том старом окопе.
Жуют свой старый яд, захлебываются собственной желчью, упиваясь своей ничтожностью.
Я вычёркиваю их.
Не со зла — с брезгливостью.
Как вытирают руки, испачкавшись о чужую грязь.
В этом — освобождение.
Я думаю, счастье — это не отсутствие прошлого.
Это способность смотреть на него как на музейный экспонат.
Вот оно, под стеклом.
Можно подойти, посмотреть, вспомнить — и пойти дальше.
Я учусь быть посетительницей своего прошлого, а не его смотрительницей.
Не жить в нём, а заходить иногда, как в старый дом, где прошло детство.
Тёплые воспоминания — есть.
Боль — была.
Но я уже не ребёнок, который плачет в той комнате.
Я взрослая, которая закрывает дверь и уходит в свою собственную квартиру.
Шрамы?
Это трещины на стекле.
Дорога впереди видна иначе, но в этих бликах есть своя дикая эстетика.
А обидчики… они просто не поняли.
Не смогли.
Не захотели.
Не вывезли.
Их ограниченность — не моя вина и не моя ноша.
У каждого свой потолок.
Я переросла всех их, дорастив себя до самой себя.
До неба — с нимбом на голове.
Пусть смотрят снизу вверх и щурятся от этого сияния.
Разрешаю, по доброте душевной.

Меня тянет туда, где мне было плохо.
Я знаю финал — он всегда одинаков.
Я знаю, что выйду оттуда ещё более разбитой.
Но я всё равно иду.
Когда привыкаешь жить на грани разрыва, тишина кажется подозрительной.
Спокойствие — пугающим.
А когда никто не причиняет тебе боль, начинает казаться, что тебя разлюбили.
Даже если этот «кто-то» — ты сама.
Застревание — это когда ты уже не живёшь.
Ты просто перебираешь старые раны, как чётки, надеясь, что станет легче.
Не станет.
Старые раны не лечатся новыми порезами.
Но ты продолжаешь.
Потому что остановиться — значит признать:
всё это время ты выбирала смерть маленькими порциями.
Я не хочу возвращаться.
Я хочу перестать хотеть возвращаться.
Вот в чём правда.
Душевный мазохизм — не часть личности, а привычка.
А привычки можно менять.
Эмоциональные качели — не судьба, а выбор.
А выбор можно переиграть.
Да, тянет прокрутить тот же сценарий.
Но в сотый раз он не станет хэппи-эндом.
Он станет лишь глубже вкопанной могилой.
Деградация — это медленная смерть.
Я выбираю жизнь.
Схожу с качелей.
Пусть земля уходит из-под ног.
Пусть шатко.
Пусть страшно.
Я хочу жить, не дорываясь до состояния, когда логика отключается
и остаётся один рефлекс — бежать туда, где мне снова разобьют сердце «незаслуженно».

Знаешь, что самое обидное?
Не то, что человек уходит.
А то, что ты даже не удивляешься.
Внутри ничего не ёкает.
Как будто ждёшь.
Как будто знаешь.
И вот оно, приходит.
Здравствуй, конец.
Садись, гостем будешь, ненадолго.
Уходить, не оглядываясь, — это искусство.
Оставаться, не унижаясь, — это характер.
Когда один бросает, а второй принимает, — это не равенство.
Это капитуляция без права голоса.
И добивает не «прощай».
Добивает это вымученное «хорошо».
Ведь это согласие на то, что тебя разрушает.
Последняя попытка спасти лицо.
Но парадокс в том, что лицо спасают не для бросающего, а для себя.
Чтобы завтра, взглянув в зеркало, увидеть там не жертву чужого ухода, а человека, который смог перешагнуть через финал.
Оставшись внутри себя любимым человеком.

Ну и ради чего слёзы, дорогая?
Давай по фактам.
Он как-то вложился в твою жизнь?
Сделал зубы, показал мир?
Нет.
Не лечил, не чинил, не платил.
И уж точно не любил.
Всё, что от него осталось — это твоё сомнение:
«А вдруг он дурак?».
Успокойся, не вдруг.
Самый настоящий.
Ты не ждёшь его, ты просто залипла в привычке страдать.
Но ты не жертва, которая теряет.
Ты хозяйка, которая отпускает.
Это принципиальная разница.
Он стал лишь наглядным примером того, как с тобой нельзя.
Запомни этот урок, разозлись и стань жестче.
Хватит оплакивать пустышку.
А теперь: встала, отряхнулась и пошла арбуз жрать.
Разжёвала, проглотила, забыла.
Корону набок — и вперёд.

Подвезти тебя может каждый.
Вывезти — единицы.
Подвоз — это красиво.
Открытая дверь, улыбка, приятная музыка.
Это легко и ни к чему не обязывает.
Вывоз — некрасивый.
Он в поту, в грязи, в бессонных ночах, в сорванном голосе и тихом:
«Давай ещё разок, я верю».
Там нет романтики.
Там есть только:
«Я не брошу».
Большинство выбирает подвоз, а в трудную минуту удивляется одиночеству тех, кто вывозит.
Такие не кричат о верности.
Они молча делают.
Но когда самим нужна помощь, им не к кому идти.
Они слишком хорошо знают цену попутчикам.
Приятный попутчик — ещё не друг.
Не называй «своим человеком» того, кто просто подбросил тебя до дома.
Смотри, кто остался, когда тебе реально плохо.
Кто не сбежал?
Кто сказал:
«Я тебя вывезу».
Цени тех, кто не побоялся испачкать руки в твоей беде.
И вычёркивай тех, кто исчезает при первом сквозняке, обвиняя тебя в некрасивой черствости.
Подвозящих много.
Яма разная.

Да ладно,
             справлюсь.
Слишком много чести —
Реветь в прихожей
                           у чужих дверей!
Стою.
        Курю
               на том же самом месте,
И дым в глаза
                    въедается острей.
Все эти слёзы —
                      только миг безволья.
Мне ближе холод.
                          Выжженный покой.
Вокруг —
             лишь сплетни
                                 с лицемерной гнилью,
А я пытаюсь
                   быть самой собой.
Горсть шоколада.
Зубы
       сжаты
                плотно.
Привыкла так
                     обиды заедать.
Кумушки шепчут:
                          «Пореви, ну что ты...»
Да только что им,
                           дурам,
                                      объяснять?
Просить пощады?
Жаловаться маме?
Рыдать в платок,
                        укутавшись в плед старый?
Нет,
      лучше я сама,
                           своими же руками
Забью досками
              каждое окно.
Пускай горит
                    дотла
                            ненужный хлам,
Свою уязвимость
                         не отдам шутам.
Господь укроет
                      и спасёт улыбку,
Вернув любовь
                      израненным глазам.

Только у денег есть право сказать мне:
«Ты пожалеешь, что потеряла меня».
Всем остальным я уже ничего не должна.
На моём счету много потерь: остывшая дружба, выгоревшая любовь, безвозвратное время.
Но ни один человек не ранил меня так, как дефицит ресурса.
Деньги — это не про жадность.
Это про безопасность.
Про право уверенно смотреть завтрашнему дню в глаза.
Люди либо дают эту стабильность, либо забирают.
Они приходят и уходят, меняя правила игры, а деньги — это и есть сама игра.
Пустой кошелёк бьёт по жизни гораздо больнее, чем пустота в чьём-то сердце.
И это единственный «бывший», чьего возвращения я действительно жду.

Жил-был мужчина, который принципиально не звонил первым.
Экономил гордость и ждал.
Год, два, три...
Он ждал её звонка с упрямством, граничащим с безумием.
А она держала оборону на другом конце города и искренне верила: настоящему мужчине не нужны подсказки.
Он просто берёт и любит.
Без напоминаний, как благородный рыцарь.
Итог: оба молчали.
Телефон безмолвствовал десять лет.
Представьте себе — десять лет тишины!
На одиннадцатый год он всё-таки набрал её номер.
Рискнул.
Услышал сухое «Абонент недоступен» — и выдохнул с облегчением.
Потому что за десять лет он так и не придумал, что сказать.
А она так и не поняла, что хотела бы услышать.
Сегодня они живут в разных странах.
Он женат на той, которая звонит первой.
Она замужем за тем, кто не ждёт, а просто приходит.
Оба счастливы, закрыв этот глупый гештальт.
Мораль?
Гордость — это не про любовь.
Это про то, что вам обоим было лень подключить безлимитный тариф.
Так что, если вы всё ещё кого-то ждёте — снимите трубку.
Бесплатные входящие давно изобрели.
А вот вторую жизнь в комплекте не выдают.

Ты
     куда
             опять
                       пропал?
Думала —
              под дрон
                             попал!
За секунду
                накрутила,
в мыслях
              заживо
                        зарыла!
Разболелась
                   аж
                        душа,
но тревога
                 улеглась:
ты
    хлебал
               спокойно
                               квас
в этот
         самый
                   жуткий
                              час!
Пропустив
                мой
                       грозный
                                    лай…
Зря
     примерила
                      вуаль!
Ладно,
           выдох.
Шок
      прошёл,
пульс
         в нормальный
                                ритм
                                       вошёл.
Но обида
              расцвела
жгучим
           ядом
                           всей крови…
В общем,
               барышня
                               сдалась —
жду
      теперь
                 ведро
                           любви!

Идеальное прошлое — это как девственность: либо есть, но никто не видел, либо нет, зато было весело.
Любовь, как правило, начинается именно там, где весело, а не там, где стерильно и тоскливо.
Чем больше шрамов, тем интереснее история: никто не влюбляется в чистый лист, пригодный лишь для скучных лекций.
Мои шрамы — это не минус в карму.
Это карта, по которой ко мне приходят те, кто умеет читать не по букварю, а по линиям судьбы.
Берегите свои шрамы.
Они — входные билеты в настоящую любовь.

Есть люди
⠀⠀и похуже меня,
но это
⠀⠀не комплимент.
В шкале
⠀⠀бытия и дня
мы просто
⠀⠀один элемент.
Сравнивать грязь
⠀⠀на обуви —
глупый
⠀⠀и скучный спорт.
Мы все здесь
⠀⠀немного поломаны,
каждый —
⠀⠀второй сорт.
Но важно не то,
⠀⠀кто ниже
упал
⠀⠀на сырой асфальт,
главное —
⠀⠀просто выжить,
когда
⠀⠀заиграет альт.

Он привык ломать женщин, но споткнулся о
профессионалку.
Она уже была с приветом, так что в этот раз кукушка
поплыла у него.
И надо признать, поплыла элегантно: без дешёвой
драмы, битья посуды и пьяных истерик в мессенджерах.
Он просто забанил в голове свой прежний райдер на
удобных женщин — тех, что улыбались по графику и
молчали по этикету.
Эта же выдавала смех вместо слёз и тишину вместо
крика.
Абсолютно не вовремя, но чертовски метко.
Она несла чушь на несуществующих языках, доказывала,
что дождь — это плач безбилетных ангелов, и
конвоировала его в ночной ларёк за пломбиром.
Аргумент?
«Лето сдохнет, а глупости вечны».
В его методичке ловеласа всё шло по пунктам:
ухаживания, дежурные комплименты, ресторан, постель.
Она сожгла его методичку.
Просто хватала за руку:
«Пойдём, покажу бесконечность».
И этот прагматик шёл.
Бесконечность в её версии — это не занудство из
учебника физики.
Это три часа ночи, сырая лавка и последний кусок
пепперони, который она скармливала помоечному коту,
крестя его именем своего бывшего.
Через месяц он забил на бритьё, залип на арт-хаусный
нойз и поймал себя на светской беседе с фикусом.
С подчёркнутым уважением — мало ли, вдруг у растения
тоже депрессия.
— Ты меня сломала, — выдохнул он, валяясь на полу.
— Я перепрошила тебя на счастье, — отозвалась она,
дорисовывая ему маркером усики.
И до него дошло: сойти с ума — лучший апгрейд в его
жизни.
Её дурдом оказался самым трезвым местом на земле.
И если это клиника, он готов остаться здесь на ПМЖ.
Даже если ради этого придётся делить ужин с котами и
отчитываться перед грёбаным цветком.

Что мне
            блёстки на лобке,
что помада
                  на щеке?
Вставил,
            высунул,
                      помыл,
осчастливил
                  и свалил.

Ни звонка,
              ни смс,
ни цветочка,
                  ни чудес.
Только
          лёгкий
                    запах пота
и вчерашняя
                  забота.

Ни обид,
            ни слёз,
                    ни драм —
просто
          sex
                по номерам.

Что мне
            искренность
                              до дна,
если ночь
              всего одна?

Мёдом —
              в уши,
лёд —
        в бокал,
поиграли —
                и довольно.

Завтра —
              новый абонент,
тот же
          sex,
                другой момент.

Та же ванна,
                    тот же пол,
тот же выдох,
                    тот же укол.

Ярлыки
            на чувства
                            клеить —
только время
                    тратить даром.

Проще
          тело
                 обездушить
и раздать
              по номерам.

Ни тоски,
              ни драмы,
                            фальши —
пустота
            и лёгкий
                         драйв.

По карману,
                   по запросу,
без претензий
                       на роман.

Шёпот любви — это невидимый пароль.
Его нельзя перехватить, расшифровать или украсть.
Его узнают только сердцем.
Самый интимный комплимент, который можно услышать от человека: «Я пускаю тебя в свою тишину».
Ведь доверить другому своё молчание страшнее, чем выдать тайну.
Секрет можно пересказать.
Тишину — только предать.
Чужие уши её убьют.
Доверие измеряется не количеством выданных тайн, а способностью молчать вместе.
Слова — лишь плотная одежда для мыслей.
Тишина — нагота души, где хранится всё невысказанное.
Это пространство без масок, где двое наконец-то становятся настоящими.
Сказать «Я доверяю тебе молчать со мной» — отважнее, чем признаться в любви.
Поскольку в любви всегда есть доля эгоизма.
Тогда как в общей тишине остаётся чистая, незащищённая близость.

Дом — это не просто крыша над головой.
Это место, где твой внутренний огонь никогда не назовут пожаром,
а твой хаос сочтут уютом.
Где можно быть слишком громкой,
слишком тихой,
слишком живой — и оставаться нужной.
Дом — это человек.
Тот, кто не попросит тебя «убрать за собой»,
потому что ты и есть его порядок.
С кем ты наконец перестаёшь быть бездомной в собственной душе,
перерастая одиночество в объятиях,
исцеляющих от беспокойных тревог.

Самое трудное — не отпустить.
Самое трудное — не возвращать человека обратно в свои мысли и сердце.
Перестать ждать себя прежнюю — ту, что была жива рядом с ним.
Люди ведь не исчезают.
Они просто перестают имитировать интерес.
И это честнее, чем симулировать любовь до конца дней.
Уходя без слов, человек забирает свободу — свою.
А заодно оставляет твою — завернутую в боль.
Разверни её.
Там твоя полнота.
Она устала ждать, пока ты ищешь себя в чужих, дырявых карманах.
Чужие карманы всегда дырявые для тех, кто пытается спрятать там свою богатую душу.
Помни об этом.

Мы так привыкаем доказывать свою боль, что забываем просто убрать руку из огня.
Сначала мы ищем справедливости.
Потом — сочувствия.
И только в самом конце замечаем, что рука всё ещё горит.
Огонь не знает жалости — он умеет только жечь.
Ему плевать, сколько вам лет, как долго вы терпите и почему не уходите.
«Вдруг он поймёт и сам перестанет» — утешение тех, у кого кончились нервные окончания, но осталась слепая надежда.
Огонь никогда не изменится.
Зато количество мозолей на вашем языке продолжит расти.
И в какой-то момент маски будут сброшены: вы не жертва обстоятельств.
Вы — коллекционер ожогов с образованием философа и дипломом мазохиста.

Никто не любил Шизофрению.
Но все вокруг приветствовали Лицемерие.
Шизофрения, честно говоря, и не обижалась.
Она сидела в углу на корпоративе у Реальности и заедала свои голоса имбирным печеньем.
«Ну и пожалуйста, — думала она, — зато у меня внутри никогда не скучно.
Я сама себе и компания, и оппозиция, и хор имени Пятого Элемента».
Лицемерие же было душой вечеринки.
Оно улыбалось каждому, жонглировало фактами и умело делать вид, что сервировка стола — это и есть смысл жизни.
«Какой чудесный галстук!» — говорило Лицемерие Наглости, хотя галстук был уродливый, как скисший борщ.
«Вы сегодня прекрасно выглядите!» — шептало оно Усталости, которая выглядела так, будто её только что вынули из стиральной машины вместе с котом.
Все аплодировали.
Все кивали.
Все пили шампанское за Лицемерие, разбавленное собственной выгодой.
— Лицемерие, — вопил тостующий Конформизм, поднимая бокал, — ты — клей, на котором держится общество!
Без тебя мы бы давно перебили друг друга Правдой!
Шизофрения тихо хихикнула в своей тарелке с оливье, где майонез уже начал расслаиваться, как и её собственное восприятие мира.
Ей было смешно, потому что она одна знала главный секрет: Лицемерие и Шизофрения встречались по ночам.
Да-да.
Когда заканчивался корпоратив и гости расходились, размазывая по лицам дежурные улыбки, Лицемерие снимало маску и шло в гости к Шизофрении пить чай с бергамотом.
— Ты сегодня был великолепен, — говорила Шизофрения, откусывая печенье сразу с двух сторон, чтобы не было скучно.
— Я слышала, как ты сказал Глупости, что она — двигатель прогресса. Это было смело.
— А что мне оставалось? — вздыхало Лицемерие, устало растирая виски. — Если бы я сказал правду, она бы обиделась и начала творить «прогресс» уже в мою сторону.
Тяжелая это работа — быть приятным для всех.
— Согласна, — кивала Шизофрения, одновременно читая книгу задом наперед и напевая Crazy Love. — Честность никому не нужна.
Честность неудобна.
Я вот вчера сказала Паранойе, что у неё красивые шторы, хотя она уверена, что за ними сидит ФСБ.
И она успокоилась!
На целых пять минут.
— Вот видишь, — улыбнулось Лицемерие. — Мы работаем в тандеме. Я делаю мир вежливым, а ты — интересным.
— А вместе мы делаем его... терпимым, — закончила Шизофрения и протянула Лицемерию печенье в форме вопросительного знака.
Они чокнулись кружками.
За окном Уныние опять воровало звёзды, но всем было плевать.
Ведь завтра снова наступит день, когда Лицемерие наденет свою сияющую улыбку, а Шизофрения спрячется в подворотне, чтобы понаблюдать, как красиво врут друг другу люди.
И только Правда, забытая всеми, сидела на скамейке в парке и кормила голубей крошками от одиночества.
Но она не обижалась — она знала, что к утру у неё появится новая работа: снова искать дыры в броне Лицемерия, снова быть той, кого зовут в последнюю очередь.
А Лицемерие, уходя от Шизофрении, вежливо сказало ей на прощание:
— Ты, конечно, чокнутая, но ты настоящая.
Приходи завтра, я куплю новых печенек.
И даже не соврало.
Что было большой редкостью.

Это была идеальная сделка: охотник и дойная корова.
Она искала близости, а он — бесплатный источник комфорта для своего равнодушия.
Он появился в её жизни в тот момент, когда её самооценка была на нуле.
Сразу просчитал уязвимость и понял: платить уважением не придётся, её можно взять даром.
Пока она пыталась его «отогревать» и спасти, он хладнокровно выкачивал её ресурсы: деньги, квартиру, связи.
Она отдавала последнее, а он принимал её вложения с высокомерной миной одолжения — как дешёвую вещь, которую небрежно швырнули в общую корзину.
Миф о «сложной и ранимой натуре» сгорел, когда он открыл душу, счета и двери для другой женщины.
Для той, которая сразу выставила жёсткие границы и потребовала уважения.
А эта… эта была удобной.
Ей можно было изменять, лгать и причинять боль оптом и в розницу, точно зная — она проглотит и останется.
Самый страшный сценарий — это женщина, которая сама себя обесценила.
Она годами терпит абьюз, постепенно разрушаясь изнутри в ожидании, что её жертву оценят.
Но система дала сбой, когда по её щеке покатилась первая настоящая слеза злости, а не привычной обиды.
Жертва вышла из анабиоза.
В ней проснулся живой человек, которому стало невыносимо больно.
Эта ярость смыла годы слепого подчинения.
Она обожгла кожу, но вернула ей чувствительность — ту самую, которую она так долго глушила, лишь бы не замечать его откровенного презрения.
Она не стала собирать чемоданы.
Мебель и вещи, купленные на её же деньги и пропитанные его снисхождением, ей были больше не нужны.
Она оставила их ему — вместе с его кредитами, открытыми дверями и новой пассией, которой ещё только предстояло узнать истинную цену его «щедрости».
Она просто сделала шаг к выходу.
За спиной оставались созависимые отношения, где её огромную, любящую душу пытались выдать за копеечный утиль.
С каждым шагом её спина выпрямлялась.
Гордость возвращалась на своё законное место — в грудную клетку, где снова билось живое, злое и абсолютно свободное сердце.
Сделка была аннулирована в одностороннем порядке. Охотник остался один в пустой квартире.
А корова… корова вспомнила, что у неё есть рога.
И копыта.
И вообще-то вес под полтонны.
Она задействовала адвокатов, заблокировала счета, инициировала суды и одним сокрушительным ударом разнесла его идеальный кастрированный мирок в щепки.
Охотник пытался кричать вслед в мессенджерах про «женскую истерику».
Но из-под завалов собственного финансового и морального ничтожества звук выходил глухим, жалким и неразборчивым.
Удобные женщины рано или поздно уходят.
Оставляя после себя руины чужого эгоизма и глубокие колеи от копыт на обломках фальшивого мужского величия.
Выбирая путь домой — к своей израненной, но наконец-то защищенной силе.
Свободной.
Злой.
Живой.
И чертовски опасной.
Му-у-у.

Я
    обожаю
            милых лохов,
особенно —
            тупых,
                    красивых.
Они
    несут
            в карманах кэш,
пока
    в моей душе —
                        брешь.
Без них
           бы точно
                        не кормила
ни музу,
           ни нутро,
и эту бездну
                  бы не закрыла,
что вечно
              требует добро.
Они —
        мой личный
                          кислород,
хоть видят
               только фасад,
Где я —
        загадка,
                    ангел сложный,
а на поверку —
                      хищник ложный.
Люблю их
              строго
                       на дистанции —
от их иллюзий
                    до моих трат.
Пока летят
                на счёт финансы,
Я для бедняг —
                      и рай,
                             и ад.
Но стоит лоху
                     обнищать —
Я
   не планирую
                       прощать.
Не стану
            дуть в уши красиво,
а молча
            выкину
                       спесиво:
«Прости,
            ушла
                    на глубину,
хочу
        обнять умом
                            весну,
найти себя
                в плену искусства...
а ты
       забудь
                  былые чувства».
И лох уходит,
                     виноватый,
скидывая
                перевод
                             проклятый:
«Прости,
            что счастье не удержал,
держи
          на новый
                         пьедестал!»
Куда уж,
             скажите,
                           честнее?
Люблю.
           Кормлюсь.
                           Вру.
                                  Изнываю.
И вас
        ни капли
                       не стесняюсь.

Зачем тебе знать,
        чьё говно ароматней,
чьё — поэтичней,
        а чьё — виноватей?
Вся эта классификация —
        дешёвая фальшь,
Попытка оправдать
        убогую блажь.
Всякая куча —
        она и есть куча.
Свежая.
Старая.
        Смердит — не усесться.
Разница только
        во времени суток.
В запахе.
В цвете.
Да сколько там мух
        зависает в буфете.
Нет, я серьёзно:
        зачем эта таксономия?
Чтоб жопу прикрыть,
        когда выхода нет:
«Ну это ж дерьмо
        не простого разлива,
в нём чувственность слова
        и профиль красивый!»
Поэты пусть врут
        про «целебную почву»,
где благоухают
        в бреду сорняки.
Но нормальный человек
        подытожит короче:
«Воняет?
        Заткнись.
Отойди.
        Не дрочи».

Не нужно запрещать себе чувствовать.
Надо прочувствовать до конца.
До пустоты.
До тишины.
До момента, когда внутри не останется ни капли чужого.
Тяга — это дрожжи.
Она поднимает тебя, делает пышной и тёплой.
А потом ты понимаешь: от тепла заводится плесень.
И выбираешь — засохнуть.
Черствость — это консервация души.
Ты становишься лёгкой.
Сухой.
Звонкой, чтобы постукивать.
И никто уже не откусит — сломают зубки.
Остаётся форма.
Хлеб без мякиша.
Красивая корка.
И ветер внутри.
Полная неприкосновенность.
Цена которой — голод... по чувствам.

Отпускать людей — как выдергивать больной зуб.
Кажется, что останется уродливая дыра, но на самом деле это просто щербинка.
Пустота, через которую уходит боль и заходит чистый воздух.
Никакого гниения внутри.
Лунка затянется, десна окрепнет, а щербинка напомнит: ты умеешь вовремя избавляться от источника боли ради спасения всей улыбки.

В Вашем имени
скрыты победа и сила,
Но в глазах Ваших
светятся
любовь и тепло.
Я хочу,
чтобы жизнь
Вас нежно хранила,
И во всём
бесконечно
и ярко везло.
Пусть туманы
растают,
открывая горизонты,
И зажжётся
над Вами
звезда удачи.
Пусть легко
и красиво
решаются фронты,
И уходят
сомнения все
навсегда.
Живите,
творите,
вовсю улыбаясь,
Сквозь года
пронося
этот радостный свет.
Идите вперёд,
ни на миг
не пугаясь,
В окружении Ваших
великих
побед!

Впала
      в детство —
съела вафлю.
счастьем
            вымазалась
                          сразу.
В чашку
            утреннюю
каплю
уронила
            тишина.
Разрешила
                  себе
слабость.
Безотчётность.
                      Тёплый
хаос.
Всё,
     что зрелостью
казалось,
в дымку
            лёгкую
вплелось.
Стерла
           капельку
варенья.
Кто осудит?
                   Всё равно.
Прошлых
             правил
отреченье
ткало
         мыслей
полотно.
Станцевала
                   на ковре
в старой
             майке,
на заре,
где
    из мыслей
взрослых —
                        дым
детство
            делает
живым.
В детстве
              нет
обидных слёз,
в детстве
              есть
глубокий вздох.
От того,
            что сахар
взмок
на губах...
И этот
          вкус —
самый
          честный
из искусств.

Сквозняк
      уходит
            из сердца.
Слышишь?
Беги
      от унылых
                  лиц.
Оставь
      этих серых
                  птиц,
Тебе
      суждено
                  согреться
В мире,
      где нет
                границ.

Впереди
      еще много
                  дней.
Переболеть.
Пережить.
Перерасти.
Чтобы стать
                в сто раз
                          сильнее
И не быть
              ничьей
В этом
        мире.

Пусть
      шлейфом
                  летит
                          за спиною
Пыль
      от пустых
                   тревог.
Ты сама
            управляешь
                             судьбою,
Выбирая
            свой стильный
                                  слог.

Винтажный мужчина — это тот, кто уже не бегает за каждой юбкой, потому что болят колени, зато помнит, где у тебя запасные ключи.
И это, знаете ли, антикварная ценность.
Пробег, конечно, приличный, но зато все детские болезни комплектации уже в прошлом.
Он больше не тратит время на то, чтобы казаться кем-то другим, и наконец-то научился быть настоящим.
Это тот редкий случай, когда с годами стираются не только протекторы, но и все лишние иллюзии.
Остается только чистая, концентрированная порода, которая не ломается ни при каких обстоятельствах.
Винтажная женщина — под стать ему.
Она больше не тратит ресурсы на драмы и выяснение отношений, потому что осознала ценность своего сна, покоя и фарфора.
Ей достаточно секунды, чтобы почувствовать «своего» человека.
Она отпустила чужие ожидания и стандарты красоты, выбрав самую большую роскошь в мире — быть собой.
Настоящей, глубокой и неуязвимой в своей правде.
В итоге, когда они встречаются, получается не просто пара, а настоящий коллекционный фонд.
Из их отношений выветривается вся легкомысленная парфюмерия и пустая суета, уступая место дорогому, сложному шлейфу мудрости, где люди не используют друг друга, а просто становятся с каждым годом ценнее и ближе.

Влюбилась...
      Но совсем
            не в образ твой,
а в то тепло,
      что на душу
            легло.
В ту тишину,
      что сковала
            слова кольцом,
когда время
      пустых разговоров
            прошло.
Не в жесты,
      не в глаза
            и не в лицо,
а в тихий свет,
      застывший
            между фраз.
В ту паузу,
      где мы,
            в конце концов,
глубокий смысл
      открыли для себя
            сейчас.
И в руки твои —
      не за внешнюю
            стать,
а за силу,
      способную
            жизнь удержать.
Я влюбилась
      в щемящую
            ту пустоту,
что теперь
      ничем
            не заполнить опять.

Самая сложная верность — это верность себе, которую мы предаем каждый раз, когда остаемся там, где нас не держат.
Не ценят.
Не понимают.
И никогда не примут.
Оставаясь там, где нас не любят, мы смотрим в разбитое, грязное зеркало чужого восприятия.
И в этом отражении мы видим себя искаженными, некрасивыми, лишними и виноватыми.
Мы верим этому осколку, забывая, как выглядим на самом деле.
Но чужая неспособность оценить нас — это лишь дефект чужого зрения, а не наша проблема.
Нужно иметь смелость отвернуться от этого кривого зеркала, забрать свои осколки и уйти, чтобы заново собрать свой цельный, сияющий мир.
Ведь только в собственном свете можно увидеть свое настоящее лицо.
Потому что тот, кто не нужен другим, в первую очередь остро нужен самому себе.

Не заносчива —
просто лень
напрягаться на дрянь.
Не вестись на чужое —
теперь моя
суперсила.
Я внутри не остыла,
но переступила грань:
Показывать бурю —
глупо
и некрасиво.
Взрываюсь, как прежде,
но без спецэффектов вслух,
Без побитой посуды
и хлопанья дверью с петель.
Раньше каждый скелет мой
наружу лез, глуп,
А теперь улыбаюсь —
и в мире
светлей теперь.
Это тонкий расчёт,
а вовсе не доброта.
Мне жалко ресурсов
на глупый и пошлый спор.
Я помню,
как жить под током,
без поводка,
Но выбрала бронь —
и это мой
приговор.
Мои бури теперь —
за шторами,
в темноте.
Цунами —
в стакане
с остывшим давно чайком.
Я вижу актёров,
играющих на листе,
И тихо смеюсь,
оставаясь
на высоте.
Сменила стратегию,
маску
и жёсткий курс.
Не холодная —
греюсь изнутри
своим огоньком.
Когда закрываешь
к чужим похвалам
ресурс,
То видишь,
как много вокруг
пустой суеты.
Теряет значение
каждый нелепый вкус,
Ведь самое главное —
это
живая сама ты.
Счастливая просто.
Без права
на чей-то суд.

Всё будет,
но только не сразу —
родная моя,
подожди.
Ведь сразу
приходят лишь беды
и тёмные,
злые дожди.
Придёт твой билет,
хоть и кажется,
что поезд ушёл
в бурелом.
Ты встретишь любовь,
когда шрамы
затянутся
мирным теплом.
И ты наконец-то
начнёшь жить
без оглядки
назад.
Ты всё обретёшь.
Но сначала —
пройди этот огненный
АД,
построенный
из тяжёлого «надо»,
из слёз
и слепых «ничего».
В конце —
твоя сцена.
И право на жизнь,
которое не отнять ни у кого.
Всё будет.
Но только не сразу —
запомни и верь до конца.
В пути твоём — горькая соль,
но в ней — благородство борца.
Ведь если мгновенно —
то ложно,
не радость придёт, а обман.
А если сквозь
боль и усталость,
сквозь серый,
холодный туман,
сквозь «завтра»,
«не время»
и «не зареву» —
вот это твоё.
И за эту ладонь
я тебя так люблю.

Остановись,
родная.
К чему бежать?
Если тоска подступит —
доверься
слезам.
Пусть уплывают
тени
по серым дням.
Выплачь,
согрейся чаем —
и к облакам.
Призрака
нежной страсти
не жди впотьмах.
Паузу
просто нажми
и сделай глоток.
Мир не расколется,
если проспать
восток.
Выспись,
мой свет,
согрей своего сердца ток.
Думы тяжелые
в тайне души
не прячь,
Песню немую
трудно в груди
беречь.
Камень обиды —
злая,
глухая медь.
Стоит ли
эту ношу
в себе терпеть?
Птицу
пусти из плена,
сорви узду.
Пусть твое сердце
дышит
легко-легко.
Сладость минутную
пей,
как из рук вино —
Вины за мгновенье
счастья
быть не должно.
Завтра вернешься
к долгу,
делам, шагам,
Светским речам
и маскам
чужого дня.
Ну а пока —
укутай в тепло
себя,
Жизнь ведь —
ладонь костра
посреди глуши,
Пара
любимых мыслей,
приют души,
Пара людей,
с кем можно
века молчать.
Все остальное —
тлен,
не вернуть, не взять.
Если устала —
просто
ложись и спи
В неге ночной,
с уютом,
в немой тени.
Главное —
верность сердцу
своему верни.
Вспыхнет впотьмах
затерянный
этот свет:
Счастья
без эгоизма
в природе нет.

Мечтаю стать заботливой жёнушкой:
без глупой ревности,
с покорной душой.
«Иди,
мой хороший,
гуляй,
развлекайся!
Я суперсвободна
и суперсовременна.
Вот список девиц,
кандидаток,
натур:
У этой — харизма,
у той — сто фигур».
Чтоб муза
вела его
в творческий класс,
я выкуплю мужу
свободный аншлаг.
Свекровь заболтаю,
детей соберу,
и пыль соскребу,
и носки оближу.
Я —
менеджер счастья,
спасатель в ненастье,
разрежу
себя
ради мужа
на части.
Подруги твердят:
«Ты себя не ценишь!»
Но он у меня —
не гондопляс,
а чудный, красивый милаш!
Пусть нимфы,
актрисы
и прочие богини
его вдохновляют
отныне
и присно.
А я посижу,
доварю тут борщи…
Расслабься, родной,
и тоску не ищи.
Но если
какая-то прыткая мышка
заявится в дом
с перебором излишка —
приду к ней без шума,
согрею её чаем…
Мы ж люди из трендов,
мы всё понимаем.
Ведь если он счастлив —
то счастлива и я.
Ирония?
Да.
Но сугубо моя.

С возрастом люди
не становятся лучше — это плохая новость.
Но есть и хорошая: они наконец достигают того уровня просветления, когда весь накопленный багаж знаний начинает выдаваться за уникальный характер,
а обычная вредность — за почтенную мудрость.