Честно говоря, люди переоценены.
Я выбираю книги.
От них хотя бы нет соблазна присесть на пару десятков лет из-за «внезапного всплеска эмоций».
Чистая юридическая самооборона.
Тут как раз вовремя подвернулась новелла Ди Гарсии «Смертельно серьезные намерения».
Там барышня радикально решила проблему развода — просто забила бывшего мужа каблуком за измену. Ирония настолько плотная, что её можно мазать на хлеб: мужик был подкаблучником, от каблука и пал.
И не надо приплетать сюда феминизм — это просто естественный отбор в мире моды.
Дальше начинается самый цирк.
Моральных страданий у героини — ноль, зато возникли вопросы к ландшафтному дизайну: где копать?
На ловца и зверь бежит — появляется добрейший незнакомец, такой же фрик, которому просто скучно жить.
Он соглашается спрятать труп, но просит скромную комиссию телом.
Девушка включает коммерческий расчёт:
«Ладно, но с тебя качественный оргазм, иначе сделка недействительна».
Пацан сказал — пацан сделал.
Что в сухом остатке?
Бывший работает удобрением.
Дама чиста, если не считать того, что её осквернили хорошим сексом, а сам спаситель так проникся моментом, что оперативно переквалифицировался в идеального мужа и верного пса у её красивых ног.
Читать стоит обязательно — редкий случай, когда в истории нет фальши, соплей и обязательных нынче толерантных повесток.

— Кто ты по знаку зодиака?
— Весы.
— А по натальной карте?
— Человек, который кармически отрабатывает не свои
грехи.
— Прикольно.
— Ага, спасибки.
— Слушай, а можно мне тоже взять парочку твоих чужих
грехов? Раз у тебя их и так полно. Поделишься?
— Не-не, это по наследству. Чужие грехи — не резиновые.
И вообще, я их не раздаю. Только ношу. Одна за всех и
всё такое.
— А я думал, Весы — это про гармонию и равновесие.
— А это и есть равновесие. У меня чужих грехов столько,
что свои грехи уравновешиваются и не высовываются. А
если свои появятся — карма опрокинется. Так что я
балансирую на грани чужой вины и личной
невиновности. Это и есть мой внутренний баланс.
— Звучит как диагноз.
— Ну, астрологи называют это «кармической нагрузкой».
А психологи — «синдромом спасателя».
Поэтому улыбаюсь и говорю «спасибки». Что мне ещё
остаётся?

Любовь — опасная зона, если ты в принципе не умеешь любить.
Фильм «Обсессия» — это наглядная и пугающая анатомия эгоизма, замаскированного под сильное чувство.
Сюжет демонстрирует классический приворот, но с одной важной деталью: здесь задействована «магическая палочка», исполняющая желания в одни ворота, без вмешательства третьих лиц.
Главный герой — абсолютное ничтожество.
Слабый, зажатый, инфантильный.
Человек, способный довести до гибели собственную кошку, которая «случайно» съела его же снотворные таблетки, не может нести ответственность ни за что в этой жизни.
Ему до безумия нравится девушка, которая в упор не видит в нем мужчину.
Но вместо работы над собой он решает «завоевать» её любой ценой — черной магией или белой, неважно.
Сказано — сделано.
Она начинает любить его до беспамятства.
Окружающие в шоке от этой внезапной пары и, как окажется, не зря.
С каждым днем ситуация становится все страшнее: девушка буквально теряет человеческий облик.
Начинаются дикие истерики, беспричинный плач, самобичевание и глубокая ненависть к собственному существованию.
И все это — «благодаря» суррогату любви, навязанному эгоистом, который просто захотел обладать той, чью личность он даже не способен адекватно воспринять.
Парадокс в том, что параллельно к герою испытывает искренние чувства другая девушка — полная противоположность той несчастной, которую лишили рассудка против ее воли.
Только в этот момент к нему приходит прозрение.
Он видит колоссальную, непреодолимую пропасть между истинной любовью и судорогами сломанной психики.
Но хэппи-энда в этой истории быть не может.
Главный герой запустил необратимый механизм.
Теперь исправить ситуацию можно лишь одним способом — его собственной смертью, которая подарит свободу изувеченной девичьей душе.
Финал трагичен: для слепого общества она стала убийцей «святого мученика», хотя на самом деле лишь уничтожила конченого подонка, разрушившего её жизнь.
Советую посмотреть исключительно созависимым, независимо от пола.

Ты зовёшь меня пессимисткой,
романтичный до слёз мой Дмитрий.
А я смотрю на мир близко —
без розовых, знаешь ли, фильтров.
Ты видишь в луже — созвездья,
я — грязь на любимых туфлях.
Ты видишь в туче — овечку,
я — ливень, в котором все тухнут.
Ты даришь мне сто алых роз —
я вижу гербарий увядший.
Ты пишешь стихи луне —
я думаю: «Спать бы пораньше».
Ты веришь: «Любовь — это вечность!»
Я: «Ну, до первой же ссоры».
Ты: «Мы созданы друг для друга!»
Я: «Проверим... но явно не скоро».
Ты видишь во мне загадку —
я вижу в тебе наивность.
Ты веришь, что мир прекрасен,
я знаю, как он противен.
Но, Дмитрий, послушай, романтик,
давай без иллюзий и масок:
я пессимистка не с горя,
а просто не верю в сказки.
Я вижу, когда ты сдуешься,
уйдёшь в свой мирок обиженно.
Я знаю, что чувства — работа,
а не цветочками вышито.
Я вижу, что «вечно» — сегодня,
что «навсегда» — до среды.
И розы, увы, завянут,
как все твои «да» и «когда».
Но есть в моём пессимизме
один парадокс, Дима, знай:
я жду от тебя лишь худшего,
чтобы лучшему не мешать.
Чтобы если ты рядом останешься
после всех моих «нет» и «уйди» —
я поняла: ты — не романтик,
ты — крепость моя впереди.
Так что зови пессимисткой.
я спорить не стану, ладно.
Но знай: пессимистка в любви —
не предаст. И не сделает шага обратно.

Умная женщина — экспонат редкий.
На неё смотрят все, но мало кто соблюдает правильную дистанцию.
Она не коллекционирует мужчин.
Ей нужен тот, чья честность выдержит проверку её интеллектом.
Мужчина, которому не нужно конкурировать со своей женщиной.
Свобода её не пугает.
Пугает ментальная глухота в отношениях.
Она не ждёт идеала, ей нужен живой человек.
Но парадокс: лица без масок сейчас встречаются реже, чем драконы в сказках.
Она не убегает от мира, она просто не соглашается на меньшее.
Интеллект не позволяет ей имитировать счастье, а мудрость — упиваться одиночеством.

Он забыл тебя.
Всё.
Перестань.
Три года в больничной палате —
это слишком высокая цена.
Ты стоишь в застиранном платье,
умоляешь рассвет:
«Выжги мозг,
я устала от этих угроз».
А у солнца — обычные будни:
греть асфальт, растапливать снег.
Твои мысли, тяжёлые ступни, —
для него это просто пурга.
Оно встало, чтоб день продолжался,
а не чтоб твой кумир возвращался.
Ты всё ждёшь, как в дешёвом кино:
ливень, он прибегает, раскаялся…
Только всё это было давно,
и сюжет этот в прах измотался.
Он не едет.
Забудь его имя.
Он, возможно, придуман другими.
На халате написано «Love»,
в кружке — горький ромашковый чай.
Ты шлёшь свой «привет» невпопад
в телефонную глушь, наугад.
А в ответ — электронный барьер:
«Абонент поменял интерьер».
Но смешнее всего — посмотри:
ты ведь плачешь не по дураку.
Ты по собственной силе внутри
слёзы льёшь на холодном боку.
По себе, доверчивой, прежней,
где казался весь мир безбрежным.
Боль — твоя занавеска от мира,
где пугает пустой горизонт.
Но солнце разрушит кумира:
«Эй, кончай этот мнимый ремонт!
Не жги мысли. Они — твоя сила,
чтобы выписаться и уйти.
Чтобы больше тебя не косило
на чужом и ненужном пути».

Если вы думали, что вас уже ничем нельзя удивить, то Дж. М. Фейри приготовила для вашего критического мышления отличный подарок.
Роман со звучным названием «Трахнутая овощами» идеально иллюстрирует тезис о том, что форму нельзя путать с содержанием.
Пока пуританское общество занято метанием камней в чужие огороды, автор демонстрирует абсолютную творческую свободу.
Сюжет балансирует на грани фола: двое влюбленных священников трансформируются в овощи, а главная героиня помогает им познать истинную Божью любовь весьма нетривиальным способом.
Ирония в том, что эта метафора работает точнее многих богословских трактатов, раскрывая концепцию «возлюби ближнего» без примеси токсичных стереотипов.
На фоне личных травм героини этот союз выглядит как тихая гавань — мужчины принимают её без привычных патриархальных загонов.
Фейри никого не высмеивает.
Секс здесь — лишь декорация для глубокого разговора о принятии своих несовершенств.
Прекрасный пример того, как метафорический абсурд лечит реальные травмы.
Так что не спешите судить книгу по обложке и эксцентричному названию.
Порой, чтобы разбить оковы жестких догм и ментальных травм, нам нужен именно такой радикальный, «овощной» шок.
В конце концов, пути исцеления неисповедимы.
Спойлер: сцены секса очень горячие и помогут избавиться от бессонницы.

Распевала девка лихо,
созвав мужиков в кружок.
Каждому несла купчиха
свежих яиц на порог.
Очередь росла за лавкой,
каждый клянчил свой секрет,
приходили за добавкой,
хоть карман уже раздет.
Даже ночью в чистом поле,
где туман и воют волки,
мужики лишались воли,
медяки скребли на полке.
Девка знай себе хохочет,
птичий пух летит гурьбой,
убегает в темень ночи,
всех мужчин ведя с собой.
Привела толпу к рассвету
прямо в старый курятник.
И растаяла по свету,
как тумана воротник.
Обернулся злом их выбор,
смолк навек девичий зов.
Мужики застыли в страхе,
превращаясь в петухов.
Будут кукарекать, плача,
ради искупленья грехов!

Не хочу я учиться — и точка!
Хроники войн — это кладбище дат.
Смятой бумаги сухая цепочка,
пыльный музей, где легенды молчат.
Я не шкатулка для чьих-то канонов,
чтобы зубрить лицемерный парад.
Сквозь алфавиты фальшивых законов
визг обречённых доносится назад.
Время уйдёт, промелькнёт за окошком,
мир прокричит: «Покорись и учись!»
Я улыбнусь и отвечу: «Немножко...
дайте мне просто почувствовать жизнь»

Твои мысли — это уникальный текст, который и делает
тебя тобой.
Нельзя говорить о любви к книге, если тебе неинтересно
её читать.
Истинная близость — это жадное, непрекращающееся
чтение мыслей и чувств другого человека.
Без этой интеллектуальной жажды отношения
превращаются в пустую обложку, удерживаемую лишь
силой инерции, обязательств или жалости.
Настоящий разрыв происходит тогда, когда ты
закрываешь перед партнёром свою книгу, понимая: он
всё равно смотрит сквозь строчки.
Это одиночество на
одной полке.
Бессмысленная попытка сохранить переплёт того, что
давно прочитано и забыто.
Посмотри, как ведёт себя твой внутренний автор: рядом
со «своим» человеком ты пишешь новые, смелые главы,
рядом с чужим — стираешь написанное.
Слушай свой почерк.
Не редактируй себя, чтобы стать проще или понятнее для
того, кто не умеет читать.
Книгу не переписывают ради тех, кто едва освоил
алфавит.
Ты потеряешь себя, пытаясь перевести сложный и
красивый язык своей души на чужой примитивный
диалект.

Он не собирался меня спасать или воспитывать.
Полагаю, у него просто не было на это лицензии.
Он сработал как чистое зеркало — и в этом зеркале я впервые себе понравилась, несмотря на утренние отеки.
Началось всё банально: с его умения вовремя замолчать.
В его молчании было столько свободного места, что я наконец-то смогла глубоко вдохнуть.
Без панического ощущения, что я обязана прямо сейчас развлечь собеседника.
Мой пожизненный сценарий — вечная суета: забалтывать тишину, оправдывать свои странности и извиняться за то, что устала, плачу или просто заняла собой диван.
Я была гением адаптации.
Удобной.
Правильной.
Абсолютно невидимой.
А он смотрел иначе — без этой душной оценки «потенциала», будто я подержанный автомобиль, который нужно срочно перебрать и перепродать.
Для него я изначально была готовым человеком.
Со всеми вмятинами и родным пробегом.
На моё привычное:
«Я неидеальна», он не выдавал приторный сироп:
«Ты богиня».
Он просто ухмылялся:
«И что?
Идеальные люди — пластик.
Мне нужна ты живая».
И шёл доедать вчерашний борщ прямо из кастрюли.
Мир всегда требовал от меня бесконечного тюнинга: будь успешнее, худее, позитивнее.
А он просто сидел рядом.
И в этом «рядом» я перестала выслуживаться и сдавать экзамены на право быть любимой.
Перестала бояться, что если сниму маску, утяну шею и покажу свои настоящие кулинарные способности — меня выбросят.
Какое счастье, что он не строил из себя гуру.
Гуру всегда знают, как надо, но почему-то не могут починить бачок в унитазе.
А он не знал.
Он просто жил, чувствовал и лажал, как все мы.
И глядя на него, я вспомнила: мне тоже можно просто быть человеком, который иногда тупит.
Я снова себе понравилась.
Без новых дипломов, диет и достижений.
Я посмотрела на себя его глазами и поверила им: я цельная.
Красивая.
Со мной всё в порядке, даже если прямо сейчас на мне носки из разных пар.
Оказывается, любовь — это когда тебе разрешают не соответствовать вообще ничему.
Даже здравому смыслу.

Знаете, есть люди-лекарства.
С ними вечно надо что-то лечить, кого-то спасать и без конца «прорабатывать».
А есть люди-здоровье.
С ними можно вообще ничего не делать — просто выдохнуть и жить.
Зелёный флаг — это ведь не про картонное «всё будет хорошо».
Это когда человек не строит из себя твоего мозгоправа, но ты садишься рядом, и внутри само собой затихает дурацкое ожидание катастрофы.
С первыми ты как будто постоянно сдаешь анализы на совместимость и правильность чувств.
А со вторыми — просто включаешь легкие на полную мощность.
Ни о чем не сожалея...

Трясло.
До самой глубины. До крика.
До судорожного стука зубов.
Но под ребрами было то,
что оказалось прочнее страха:
наша любовь,
встающая из пепла и праха.
Над крышами птицами чёрной беды
выли шахеды.
Бетонные стены дышали могильным льдом.
Но пока этот мир умножал свои беды,
я пряталась в твое плечо,
как в единственный дом.
Ты дышал.
И в пространстве, разбитом осколками взрывов,
это был самый чистый, правильный такт.
Мир сужался до пальцев, до легких приливов,
заключая с тишиной контракт.
Пусть за стеной чья-то злоба исходит на нет,
захлебнувшись в угаре военного куража.
Здесь, в подвале, горит наш бережный свет,
где укрыта парчой свечка-душа.

Боль душит?
Включай Сурганову.
Слушай.
Трек «Привыкай» — на повтор, в уши.
Там больше правды, чем в тоннах фальши,
которой мы кормим друг друга дальше.
Привыкай.
Слово — как скальпель хирурга.
Холод по коже.
Замкнутость круга.
Режет без крови, но заживо, остро,
пока изнутри не останется остров —
камень.
Но в камне есть трещина.
Солнечный свет.
У песни есть вектор:
«Назад хода нет».
Туда, где живая душа заживёт.
Вперёд.
Запомни: ты — космос.
Один.
Навсегда.
И это не крах, не тупик, не беда.
Это — бесценный, осознанный дар.
Гаси этот глупый, ненужный пожар.
Не пишут?
Не ждут?
Мониторы пусты?
Прекрасно.
Разрушены старые мосты.
Привыкни к тому, что никто не встречает.
Точка.
И ад...
тишиной...
в персональный рай заберёт.

В глазах твоих — мой ритуал,
пей этот взгляд до самого дна.
Пусть ты нежность во мне искал,
но пробудилась хищница одна.
Мой ультиматум и мой каприз
ты угадаешь на счёт «один».
В этой игре не положен приз,
здесь я — закон, ты — не господин.
Ревность — как бритва. Предел. Черта.
Джимми, готов разделить эшафот?
Или сбежишь, и твоя пустота
станет спасением от невзгод?
Выбор простой: мой осознанный ад
или свобода без права назад.
Только не думай, что этот расклад —
для чьих-то душ благословенный сад.
Эта баллада — не гимн для двоих,
это мой личный, дерзкий пофигизм.
Вспышка и хаос в законах моих.
Смертоносный для нас механизм.

Ты сказал:
«Не вызываешь интерес».
Топнул ножкой
и бросил насовсем.
Я хотела удержать,
душу вновь отдать,
А потом очнулась и поняла:
Да с хрена-то мне такая боль?
Рождена не для интереса,
а для счастья внутри себя.
Пусть теперь твой интерес
ищет новых глупых жертв,
Я закрыла этот квест,
сберегла остаток нервов.
Будешь топать пред другой,
строить важный, грозный вид,
А ко мне не ходи,
твой заезженный пафос уже избит.

Женщина, у которой есть собственная судьба, — магнетична.
Женщина, живущая лишь отраженным светом мужчины, — уязвима, как бумажный дом.
Все решает направление взгляда.
Мужчина — лишь зеркало, ловящее тепло твоего внимания.
Если ты смотришь только в него, он видит в твоих глазах нужду и одиночество.
Если твой взгляд устремлен на мир, а вокруг вьются другие, он видит в тебе ускользающую тайну.
И стремится удержать.
Отдать всю душу одному — значит обнажить внутреннее сиротство.
Дарить себя миру по капле, сохраняя дистанцию, — значит прослыть королевой, чьё богатство неисчерпаемо.
Мужское сердце не терпит покорных очередей.
Оно бьётся сильнее только в огне соперничества.
Растворившись в нём, ты отдаёшь ключи от своего счастья.
Оставшись верной себе, ты сохраняешь трон.
В любви действуют суровые законы природы: то, что лежит в избытке у ног, быстро обесценивается.
Но то, что недосягаемо и скрыто в тумане, манит каждого странника.

Хороший сон — это лучший любовник.
Он не спорит, не обижается и всегда готов повторить.
Выспаться в одиночестве — это выбор в пользу себя, который всегда лучше компромиссной близости, оставляющей чувство разбитости.
Физическая близость есть у многих.
Обрести ментальный покой удается единицам.
Секс — всего лишь мимолетный визит в чужую реальность.
Сон — долгожданное возвращение в свой собственный мир.
И этот внутренний мир важнее всего, ведь ты остаёшься в нём — навсегда.

— Я не пойму, а у вас там не стреляют, не бомбят?
Вроде одна и та же Украина.
— Не хочу разочаровывать, но бить тревогу не достойно.
Не порядочно.
Мы люди скромные и мыслим позитивно не потому что сильные, а потому что высоко ценим покой конченых врагов.
— Каких таких врагов?!
— Не засоряйте свою хрупкую головку травмирующей ложью.
Сделайте глубокий вдох настолько, насколько позволяет крошечный мозг.

Завтрашний день никому не обещан.
Сегодняшний — чистый подарок.
И дело совсем не в страхе,
а в том, как всё это бесценно.
Жизнь не становится легче,
но с каждым днём — всё дороже.
Когда понимаешь цену,
в деталях видишь чудо.
И чудо — это вовсе не масштаб событий.
Чудо — то, что ты сегодня проснулась.
Всё остальное — лишь бонус.
Приятный или не очень...

Жил-был человек.
Простой и прямой, как железный гвоздь.
Не гнулся от бурь, не ржавел от сырости, не задавал
вопросов.
Вбивали — уходил вглубь.
Выдергивали —
молчал.
И мир кивал:
«Вот она, настоящая надежность».
Но однажды внутри что-то надломилось.
Тихий стук заставил его впервые вслушаться в себя.
Он пришел к мастеру человеческих душ, и тот тихо
сказал:
«Давай приоткроем заслонку.
Посмотрим, что внутри».
И его разобрали.
Бережно, деталь за деталью.
По забытым чувствам.
По потерянным смыслам.
По невысказанным обидам, что камнем лежали на
сердце.
По горьким слезам, упрятанным от чужих глаз.
По чужим «нельзя», ставших его невидимой клеткой.
А потом соединили вновь.
Но уже не гвоздем — тончайшим механизмом.
Живым, пульсирующим, чутким к малейшему вздоху.
Он вернулся на прежние улицы, но люди отшатнулись:
«Что с тобой?
Ты стал слишком неудобным.
Ты сломался?»
А он ответил:
«Нет.
Раньше я был грудой осколков.
Теперь я собрался».
Только миру не нужны механизмы.
Миру нужен гвоздь,
который можно вбить не глядя.
И вот он стоит — сложный, как астролябия, среди тех,
кому достаточно палки.
И тень сомнения касается мыслей:
«Может, зря?
Может, я перемудрил?»
Но опускаются сумерки.
Он ложится в постель.
И впервые в жизни ночная тишина его не пугает.
Он сам для себя — неразгаданная тайна.
Увлекательный роман.
Он засыпает с улыбкой:
«Я не испорчен.
Я уникален».
А уникальное всегда остается один на один с собой.
Ведь штучных вещей не бывает много.
Но это уединение — больше не черная дыра.
Это — галерея редких полотен.
Его личный закрытый музей, где он сам — единственный
созерцатель.
И эта тишина прекрасна.
Эта история не ищет выводов.
Правила пишут для
предсказуемых.
А он теперь — многогранен.
Это не бремя.
Это редкий дар, который нужно учиться носить.
Точка в старой повести.
Первая строка твоей настоящей жизни.

Не с кем поговорить?
Ну так топай к бомжам.
Лавку во дворе покрась.
Хлеба раздай по углам.
Может, затихнет боль
от копеечных ласк,
И полегчает сердцу
в этот вечерний час.
Так что кончай скулить,
если гаджет молчит часами.
Просто иди ко дну,
где люди спасаются сами.
Вымажь ладони в дёготь,
высыпь карманы в грязь.
Хватит себя беречь,
над своей пустотой трясясь.
Война не уйдёт совсем,
но пушки затихнут в такт.
И посреди этих стен
ты выйдешь на свой контакт.
Сделай хотя бы шаг,
выключи этот бред.
Тот, кто искал себя,
вытоптал сотый след.
Больше не жди звонка,
пепел смахни с колен.
Свобода всегда горька,
если ломаешь плен.

Голос Рианны — как терпкий глоток.
Сладкий.
Тягучий.
Пущенный в кровь.
Время замедлило свой кровоток,
музыка учит чувствовать вновь.
Прошлое тает.
Целительный дым.
Огонь забирает ненужный балласт.
Я остаюсь бесконечно живой,
зная, что этот аккорд не предаст.
Чакры открылись, как будто цветы,
просто от звука, в рассветной тиши.
В нём — сопряжение всей высоты.
Ветра.
Земли.
И лечения души.
Не торопиться.
И не воевать.
Тонкую нить удержать на весу.
Голос пришёл, чтоб меня обнимать
в этом безумном, дремучем лесу.

Твоя сила — в умении быть пустым: без драмы внутри, без судороги контроля, без культа потребления и без чужих людей в мыслях.
Только в этой пустоте рождается то, что действительно
принадлежит тебе, — твоя настоящая свобода.
Это не бедность и не одиночество, а чистый холст, на котором ты создаешь свою собственную жизнь.

— Мам, а как вы с папой познакомились?
— Он не хотел воевать, а я не хотела рожать, но обстоятельства чихать хотели на нас.
— Значит, я нежеланный ребёнок?
— Не для государства, малой.
— Мам, а я тебя люблю.
— Спасибо. Иди спать.
— Но я ещё не до...
— Доспишь. Завтра доскажешь.
У нас, малой, в этой семье не принято разводить сопли.
Выживание — вот наш патрон.
— Мам, а ты меня любишь?
— Я тебя родила. Этого достаточно.
В этой стране любовь — это когда не бросили. Не сдали. Довели до конца.
Всё остальное — это для тех, у кого есть роскошь чувствовать.

Нас трое в коробке, где полночь глуха:
я, книга-старик и проснувшийся кот.
Для высшего света наш быт — чепуха,
обочины штрих, неудачников сброд.
Но этот картон — монолитней, чем сталь,
в нем мудрость веков, а не гниль перемен.
Мы смотрим сквозь стены в бездонную даль,
пока этот мир задыхается в плену.
Жую пирожок, кот уходит в экстрим,
у книги — дороги, коту — девять зим.
А вдруг мы застряли внутри соцсетей,
где автор нажал на финальный ресет?
Девайс отключили, сюжет позабыт,
но кот начинает свой бешеный джаз!
Он лапой по кнопкам уверенно бьет,
ломая систему и прямо нам в глаз.
Усатый разбойник диктует свой такт,
его дикий вопль разнес алгоритм.
У «высшего общества» — полный антракт,
их глянец потек, обнажая сухой ритм.
Их души — как воск под паяльной лампой,
вся эта толпа — лишь слепой хоровод.
За гребаный лайк, утеряв разум свой,
безумное стадо под лезвие прет!

Красное яблоко ветку склонило,
небо вечернее искры пустило.
В комнате пахнет корицей и мятой,
август уходит тропинкой примятой.
Лето сгорает в закатном пожаре,
словно аккорд на уставшей гитаре.
Этот багрянец согреет ладони —
время чудес, а не вечной погони.
Скоро сентябрь постучится в окошко,
жёлтой листвы рассыпая крошку.
Но до зари, в тишине полусонной,
светит луна над землёй утомлённой.
Красное яблоко, чай и прохлада…
Мир на душе — как немая награда.
Тихо уходит былая досада,
сердцу другой и свободы не надо.

На твоей тарелке — икра, на моей — горчица.
Бытовой натюрморт, над которым завис экзистенциальный штиль.
Икра пахнет тем, что уже сбылось.
Временем, когда можно просто выдохнуть.
Горчица обжигает тем, что не получилось, но заставляет обуваться и идти дальше.
Ты — финал.
Точка.
Тяжелая золотая медаль.
Я — многоточие.
Поиск.
Корни, нащупывающие воду в темноте.
В этой глуши мы отрезаны от мира, здесь каждый по-своему свят и наг.
В твоей икре — сытая усталость духа.
В моей горчице — слёзы, которые легко списать на остроту приправы.
Между нами слишком много уксуса и ни одной общей темы.
Так бывает: рецепторы памяти не совпали.
Два разных вкуса к жизни.
Два разных способа выживать.
Мы жуем тишину, словно черствый воздух, от которого сводит челюсти и не рождается ни звука.
Лампочка над столом качается, нарезая тени на равные доли.
Твоя половина — в золоте, моя — в едком дыму, выжигающем прошлое добела.

Искусство — это ты.
В те самые секунды, когда не подкрашиваешь губы или мысли ради чужого «нравится».
Быть собой, когда тебя разглядывают в упор и не понимают, — твоя броня.
Но главный секрет шедевра в том, что он самодостаточен.
Ему не нужно, чтобы его касались чужие глаза.
Он висит в тишине.
Как картина.
Ждёт и молчит.
Пусть кричат критики, пусть суетятся прохожие.
Шедевр выше споров.
Выше оценок.
Ему не о чем спорить с миром.
Он просто существует.

Однажды я решила примерить на себя образ «простой смертной».
Ну знаете, чтобы стать ближе к народу.
Сказать себе:
«Всё, хватит, я признаю свои минусы и перестаю быть идеальной».
Я даже взяла лист бумаги и вывела интригующий заголовок:
«Мои недостатки».
И тут меня накрыл приступ смеха.
Это был самый короткий и абсурдный триллер в истории литературы.
Ниже заголовка пришлось дописать:
«Ввиду отсутствия состава преступления дело закрыто.
Автор: Идеал».
Когда я продемонстрировала этот девственно чистый лист окружающим, они оскорбились в лучших чувствах.
«Так нечестно!» — заявили мне.
На что я ответила:
«Честно — это когда транслируешь истину.
А истина в том, что дефектов во мне не обнаружено.
Вам просто критически неудобно это признать.
Гораздо уютнее думать, что я соткана из таких же травм, тараканов и скелетов, как и все.
Но у меня нет шкафа.
Я — открытая книга, где на каждой странице написано:
Безупречна. Смиритесь».
Меня, конечно, обвинили в нарциссизме.
Но при чем тут нарциссизм?
Это геометрия.
Отрезок прямой линии не виноват в том, что он прямой.
Факты не бывают высокомерными, они просто констатируют реальность.
А реальность такова: я неповторима.
И если вы с этим не согласны, то это ваш личный когнитивный сбой.
Мой список, как вы понимаете, так же чист, как и моя совесть перед лицом ваших обид.

Молчание — тоже ответ.
И финал.
Мы оба сыграли в жестокий отказ.
Ты номер упрямо из принципа не набирал,
а я не сводила с экрана заплаканных глаз.
Рыдала ночью.
А днем — кремень.
«Мне это не нужно», — твердила, как глупый гипноз.
Но память напрасно листала вчерашний день,
грея охапками старых, увядших роз.
Теперь отпустило.
Окончен тяжёлый сезон.
Осенняя сырость сменилась на жёсткий лёд.
Молчит мой когда-то безумно родной телефон,
и это молчание твёрдо двигает нас вперёд.

Жил-был лев — отверженный, презираемый собственной стаей. Каждую ночь он уносил израненное одиночество во тьму.
Черная полночь становилась его проводником и спасителем, протягивая сквозь чащу острые, холодные лучи.
Но его сердцем владела одна лишь хрупкая точка — звезда, горевшая вопреки законам ночного неба.
«Я пробьюсь к тебе», — шепотом рычал он в глухую пустоту, чеканя тяжелые шаги по острым лезвиям скал.
Он прорывался на самую вершину, к пику, где синий воздух обжигал легкие ледяной чистотой.
Там, лицом к лицу с бездной, на стыке миров, они вели страстный, беззвучный спор с судьбой.
Саванна захлебывалась хохотом:
«Этот безумец бредит тем, чего невозможно коснуться!»
Но лев презирал их суд.
Мрак отступал, когда небосвод над ним взрывался улыбкой.
В его янтарных, яростных глазах закипал космос — ослепительные капли звездного прилива.
Да, он был самым одиноким изгнанником на земле, но, видит небо, — самым непобедимым и счастливым.
Ведь стае принадлежал лишь прах под лапами, а ему — вся бесконечность ночи.

Перенесёмся в дикую природу.
Перед нами уникальный феномен: самец кинул самку в блок.
Ответная реакция самки поражает учёных:
«Это стройка!
Он закладывает фундамент нашего будущего гнезда».
Поистине железная логика эволюции.
Ржать над этим поведением мы, конечно, не будем, ведь этот инстинкт самообмана передаётся из поколения в поколение.
Каждая особь женского пола хоть раз устраивала брачный танец вокруг телефона:
«Посмотрите, он заблокировал, но не удалил!
Удаление — это равнодушие вида.
А блок — это признак того, что я вызываю у него сильный эмоциональный отклик!
Его первобытные инстинкты кипят, я безумно важна для стаи!»
Но ты НЕ ВАЖНА.
Самец вместо того, чтобы издать взрослый победный клич и поговорить, просто забился в дальнюю нору чёрного списка и притворился мёртвым.
Это не брачный ритуал альфа-самца, это защитная реакция испуганного хорька.
Но признать, что тебя просто вытеснили с территории, как слабое звено, слишком больно для самооценки.
Поэтому мозг начинает судорожно собирать «кирпичи». Тяжёлые.
Массивные.
Надёжные.
Самке жизненно необходимо верить, что она ценный материал для постройки великого будущего, а не просто сухая ветка, которую выбросили из гнезда за ненадобностью.
Психика включает режим биологической защиты, чтобы удержать особь от нервного срыва.
Но давайте взглянем на суровые факты природы. Блокировка — это пометка территории.
Закрытая зона.
Лично для тебя.
И если говорить о фундаменте: кирпич в нём зарыт глубоко под землёй, в грязи и темноте.
О нём не вспоминают другие обитатели леса.
Ты действительно планировала провести репродуктивный возраст в качестве подземного щебня в его контактах?
Он тебя закопал.
Насовсем.
Пора покинуть этот заповедник иллюзий.
Стройка в природе — это когда птицы вместе тащат веточки и вьют гнездо.
А когда один самец молча скинул тебя с ветки и забросал вход камнями — это не стройка.
Это изгнание из прайда.
И твой несостоявшийся альфа-самец уже усердно метит чужие кусты.
Эволюция — штука жестокая: кто-то идёт дальше, а кто-то остаётся в кустах.
Твой выбор очевиден, так что не мешай естественному отбору.
Оставь эту берлогу её испуганному хозяину.
Пусть охраняет свой чёрный список, а у тебя по плану — новая охота.
НА АДЕКВАТНОГО САМЦА.

Журавлик — это мужчина-витрина.
Смысла ноль, зато презентация на высоте.
Он так увлечён своим безупречным профилем, что на содержание у него просто не хватило материала.
Он сложен так правильно, будто его штамповали на станке.
Никаких человеческих изъянов, сплошной восторг для перфекциониста.
Правда, если потрогать — он бумажный.
Ждать от этого оригами подвигов — верх оптимизма. Бумага не умеет спасать от бурь и греть по ночам.
Она умеет только занимать место в интерьере и делать вид, что ужасно важна.
И ведь сидишь, любуешься:
«Какая сложная, тонкая работа!»
Да обычная макулатура.
Шаг влево, шаг вправо — и вся эта идеальность летит к чертям.
Попробуешь копать глубже и развернуть душу — порвётся по швам.
Захочешь тепла — размокнет.
Понадобится опора в трудный день — сложится в гармошку под весом твоих проблем.
Короче, экспонат хрупкий.
К суровым погодным условиям не приспособлен.
Любоваться через стекло.
Близко не подходить, прихлопнет.

Давайте честно: орёл — это просто мужчина с раздутым эго, который считает законы аэродинамики своей личной заслугой.
Алло, чувак, высота — это просто воздух.
А воздух, вообще-то, бесплатный и общий.
Вся его «крутизна» — это тщательно замаскированные внутренние комплексы.
Он парит в облаках, ты топчешь асфальт.
Закидываешь голову, ловишь эстетический экстаз и мечтаешь:
«Вот он, мой принц.
Тот, кто выберет меня».
Спойлер: не выберет.
Никогда.
Зато — зацени царскую щедрость! — он милостиво разрешает тебе постоять на ветру и подождать его решения.
Очень великодушно с его стороны, правда?
В его оптике ты не женщина.
Ты точка.
Пиксель.
Объект на карте, который создаёт массовку.
Одна из тысяч.
Но ты всё-таки ждёшь.
День.
Месяц.
Год.
Шейный остеохондроз передаёт привет, глаза болят от солнца, а он тем временем продолжает красиво косплеить памятник самому себе.
Но однажды включается логика: орёл не спустится.
Не потому, что ты плохая.
А потому, что он орнитологический объект, а не мужчина.
Он выбрал небо, потому что на земле нужно быть человеком.
Проявлять человечность.
А быть человеком — это сложно.
Это уязвимость, близость и взрослое:
«Я рядом, я с тобой».
Орёл в такие настройки не умеет.
У него лапки.
И крылья.
Поэтому закрываем этот филиал орнитологии.
Опускаем глаза на грешную землю.
Здесь тепло, здесь жизнь, и здесь бродят мужчины, которые не умеют летать.
Зато они умеют присутствовать в твоей жизни физически.
Осталось только их идентифицировать.
Пожалуй, налобный фонарик — это лучший аксессуар для этого сезона.

Соловей — это тот тип персонажей, которые путают диалог с моноспектаклем.
А ты сидишь, открыв рот, и принимаешь этот словесный поток за родство душ.
А потом шоу завершается, и артист раскланивается.
Претензий не предъявишь: слив засчитан по высшему разряду.
Скорбный вздох, томный взгляд в никуда и финальный аккорд:
«Дело во мне, я птица вольная, я не тот, кто тебе нужен».
Ну просто разбиватель сердец высшей лиги, ни дать ни взять.
И у тебя тут же включается классический синдром отличницы:
«Может, надо было сильнее вдохновлять?
Больше верить?»
Выключай этот бред.
Ты отработала на все пять звезд: кивала, восхищалась, создавала уютный фон для его величия.
Какая любовь?
Это банальный словесный эксгибиционизм.
Просто он — соловей.
Ему жизненно необходим донор, который будет подпитывать его эго свежими восторгами.
Он заливается трелями не от большого чувства, а потому что если он замолчит, то окажется самым обычным, скучным парнем со средним заработком и кучей комплексов.
Ты для него — не муза.
Ты — бензоколонка.
Удобная станция для заправки его увядающей самооценки.
А бензоколонки не любят.
Из них качают ресурс, пока бак не опустеет, а потом едут дальше, даже не сказав «спасибо».
Ничего личного, сама напросилась.:)

Знакомьтесь, мужчина-дятел.
Это персонаж, который упорно путает «я люблю тебя» с «я тебя выдолблю».
На выходе получается не любовь, а дупло.
Но самое смешное — он им гордится.
Он реально в восторге от себя.
Прибегает к друзьям, сияя как начищенный пятак:
«Я её выдолбил!
Дожал!
Победил!» — и замирает в ожидании оваций.
Друзья понимающе кивают.
Ну не говорить же бедолаге в лицо, что он не триумфатор, а просто продолбил дыру в живом человеке.
Он, в общем-то, не со зла.
Других опций в его прошивке нет.
Он вырос в системе, где чувства измеряются в джоулях и потраченных килокалориях.
Где «я же за тобой ухаживал!» — железобетонный аргумент, а «я вложил ресурсы» — синоним близости.
Ему никто не объяснил, что упорство без эмпатии — это не любовь.
Это насилие.
Мягкое.
Нудное.
Дятлообразное.
Но насилие.
Дупло для него — осязаемый KPI.
Он смотрит на него и видит не разрушение, а инвестиции. Не пустоту, а монументальный труд.
Он искренне считает себя архитектором твоего счастья и мастером спорта по отношениям.
А ты стоишь и обтекаешь, глядя на эту дыру, и понятия не имеешь, чем заполнять внутреннюю пустоту, которую в тебя вколачивали с такой нежностью.
Переделать его не получится — клюв встроен намертво. Выбор тут простой: оставаться покалеченным деревом или валить в другой лес, к целым деревьям.
Когда ты уходишь, он искренне хлопает глазами у твоего ствола:
«Я же свил тебе такое уютное дупло!
Я же люблю тебя!».
И ты молчишь.
Не реагируешь.
Потому что бесполезно объяснять существу с перфоратором вместо головы, что ты хотела быть живым деревом, а не его личным арт-объектом.
Так он и ходит по жизни — носит чужие раны как ордена и медали своей невероятной мужской состоятельности. И не волнуйтесь, одиночество ему не грозит.
Он ведь считает себя строго моногамным: просто в каждый конкретный момент времени он до умопомрачения верен очередному стволу.
Вот так вот.

Если голубь — это плохой мужчина с хорошей честностью, то страус — хороший мужчина с плохой честностью.
И я не знаю, что из этого хуже.
Голубь хотя бы честен в своей грязи.
Он не притворяется.
Прилетел, сел — и насрал.
Без обещаний, без иллюзий и без дежурного «я потом уберу».
С ним ты сразу знаешь, с кем имеешь дело.
Ты можешь вовремя поставить зонт.
Можешь уйти.
Можешь остаться — но уже с открытыми глазами.
С голубем всё прозрачно.
Даже слишком.
А страус…
Страус — это трагедия в замедленной съёмке.
Он ведь не плохой.
Он просто отсутствующий.
Он не бьёт — но и не замечает.
Не предает — но и не приходит на помощь.
Он не врет — но молчит так, что эта тишина оглушает сильнее любого признания.
Он хороший.
Правда.
В теории.
В собственной голове и в своём личном песке.
И вот ты стоишь перед выбором: помёт, который хотя бы видно, или пустота, которую нужно выкапывать всю жизнь.
Лопатой.
Вручную.
В слепой надежде, что там, под слоями его глухого молчания, всё ещё живёт тот, кого ты когда-то полюбила.
И когда ты наконец добираешься до него — а ты добираешься, потому что упрямая, потому что вложила слишком много сил и не умеешь бросать начатое, — ты видишь его.
Целого.
Невредимого.
Он сидит в своём уютном укрытии и смотрит на тебя с лёгким удивлением:
«Ты что здесь делаешь?».
И в этот момент приходит горькое озарение: он не убегал от проблем.
Он ждал.
Ждал, что ты ослепнешь.
Что перестанешь замечать его отсутствие.
Что примешь его задницу, торчащую из песка, как часть привычного пейзажа.
Что ты смиришься с тишиной и перестанешь ждать слов.
Он ждал, что ты сдашься.
А ты вместо этого копала.
И вот ты стоишь перед ним — с лопатой, в кровь стёртыми мозолями, дикой усталостью в руках и немым вопросом в глазах.
А он смотрит и искренне не понимает, зачем ты всё это сделала.
Ведь ему в песке было абсолютно удобно.
В этом и кроется главная несправедливость.
Голубя можно прогнать.
Взять зонт, стряхнуть грязь с плеча и отрезать:
«Улетай, сволочь пернатая».
А страуса прогнать нельзя.
Потому что он и не прилетал.
Он всегда был здесь, просто делал вид, что его нет.
И ты не прогоняешь его — ты его выкапываешь.
А когда выкопала, стоишь и не знаешь: зачем тебе партнёр, который полжизни просидел задницей кверху и ни разу не спросил, каково тебе одной нести эту лопату?

Мир полон удивительных созданий, но мой фаворит — «мужчина-голубь».
Это тип романтика, который уверен: если его взлёт был достаточно грациозен, то все побочные продукты его жизнедеятельности автоматически приравниваются к гуманитарной помощи.
Такой экземпляр искренне недоумевает, почему объект его симпатии внезапно открывает зонт и кривится, вместо того чтобы плакать от счастья.
Алло, барышня, он не просто нагадил — он оставил вам частичку своей вселенской души!
Его «спасибо» нужно вставлять в рамочку.
Его визиты — отмечать в календаре как национальный праздник.
А пятно на вашем плече — не повод для химчистки, а автограф гения, вообще-то.
Естественно, попытка отмыться воспринимается им как личное оскорбление:
«Я же выбрал именно тебя, неблагодарная!».
Ну да, выбрал.
Как унитаз по дешёвке.
Самое забавное во всём этом — его святая вера в то, что он совершил красивый жест.
И пока вы оттираете с себя этот «дар», в голове крутится только один вопрос: что же на самом деле токсичнее — сам этот перформанс или его железобетонная уверенность в том, что это и есть любовь?
Розовые очки в помощь.

Не надо слов.
Ни к чему.
Ушёл — так ушёл.
Не пиши.
Мы — разные.
Живи.
Дороги врозь.
Но на плаву.
Ни боли нет.
Ни тоски.
Есть тишина — она честней.
Как разный цвет у разного вина.
Я пью своё.
Ты пьёшь своё.
Мы выдохнули и отпустили грусть.
Разъехались мосты.
Черта.
И пеплом лёг забытый стих.
Вокруг — святая пустота,
где каждый обрёл свой триптих.
Остыл рассвет.
Рассеян дым.
Сюжет дописан и закрыт.
Ты стал свободным и чужим.
А я?
Всё та же.
У могил,
где каждый крик давно затих.

Смыта с холста наболевшая грусть —
лучшая краска, ей-богу!
В блеклые эскизы уже не вернусь,
память размыла дорогу.
Всё переврал этот старый мазок,
спутал палитру, манеры, места.
Спорить не стану — усвоен урок.
Белый холст.
Выдох.
Чистота.
Плечи расправлены.
Светом живу.
Ярким контрастом пишу я главу.
Обиды смешались в чернильный ушат.
Смотрю, как красиво пылает закат.

— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— А вы меня помните?
— Отчасти.
— Надо же какая наглость.
— Можно сказать иначе: я помню не вас, а того человека, которым я была, когда вы появились в моей памяти.
Это как фотография: на ней есть вы, но снимок не про вас.
— Хм. Звучит красиво. Но разве это не одно и то же?
— Нет. На снимке я — в кадре. Вы — просто фон. Можно сказать, удачный. Вы придали кадру глубину и настроение. Но если выпасть из кадра — фотография не испортится. Она станет просто другой.
Более честной. Резкой. Заметной.
— То есть я для вас — декорация?
— Нет. Вы — обстоятельства.
Прожитые и прочувствованные.
— А если я скажу, что хочу вернуться?
— Я вежливо улыбнусь и покажу вам фотографию.
Ту самую, где вы — фон, а я — в кадре.
Вы видите, как я смотрю? Прямо в объектив. Не на вас. Мимо. Потому что я уже научилась смотреть вперёд.
— Вы не оставляете мне надежды.
— Надежду я оставляю. Но не ту, которая тянет назад. А ту, которая — внутри. Вы её найдёте.
Только не у меня.
У себя.
— А если я хочу быть на ней главным?
— Никто не хочет быть главным на чужой фотографии. Это слишком большая ответственность.
А вы, кажется, не из тех, кто берёт ответственность.
— Откуда вы знаете?
— Оттуда же, откуда помню «отчасти». Из той части памяти, где вы остались не героем, а деталью. Красивой. Но не главной.

Худшее, что можно сделать, — повзрослеть только потому, что в паспорте сменились цифры, так и не разрешив себе побыть собой.
Специфичным.
Странным.
Но искренним ребёнком.
У нас ведь две дороги.
Либо ты всю жизнь ищешь себя, либо ищешь, кому бы понравиться.
Финал предсказуем.
Первые к старости находят себя в зеркале.
Вторые — обнаруживают там тень, которая просто дико боялась жить.
Давайте честно: мудрость — это не возраст, не седина и уж точно не клише «я всё знаю».
Она измеряется километрами личной свободы и личным кладбищем пристреленных страхов.
Седина — это просто бесплатный краситель от времени.
А вот мудрость — пигмент души.
И появляется он только тогда, когда вы реально жили, а не черновик писали.

Всё проходит. 
Наука. 
Проверено. 
Лично. 
Многократно. 
До дыр. 
Всё проходит. 
Но как-то по-свински 
забирает с собой 
целый мир. 
И никто не возвращает. 
Ни кусочка. 
Ни звука. 
Ни взгляда. 
Ни «прости». 
Только ты всё стоишь на перроне и не можешь 
уйти. 
Всё проходит. 
Но ты не проходишь. 
Застреваешь между «было» и «будет». 
Между «помню» и «размыто». 
Ты — не здесь. 
Ты — не там. 
Ты — в проходе. 
В котором никогда не 
было дверей. 
Всё проходит. 
Но что-то внутри не 
проходит. 
Что-то внутри стоит на 
часах. 
И не сменяется. 
И не тает. 
И не просит пощады. 
И не знает страха. 
И ты смотришь на это «что-то». 
И не узнаёшь. 
И не зовёшь. 
И не трогаешь. 
Потому что знаешь: 
если тронешь — 
распадёшься. 
Если назовёшь — 
уйдёт. 
А оно — единственное, 
что осталось от 
мира, который ушёл. 
И ты бережёшь его 
в себе. 
Как последний свет. 
Как последний вздох. 
Как последнюю правду: 
мир ушёл. 
А ты — рядом до сих пор. 
И это не подвиг. 
Это — просто факт. 
Ты рядом. 
Значит — надо жить. 
Не для кого-то. 
Не зачем-то. 
Просто — жить. 
Пока не пройдёт. 
А оно не пройдёт. 
Потому что ты — не 
«всё». 
Ты — есть ты. 
И ты — ещё здесь. 
И это уже — победа. 
Тихая. 
Твоя. 
До конца.

Я плакать не умею,
на людях — слишком мерзко.
Мой кот — утешенье
и скрытая нежность;
С ним не болит сердце.
Мы молча с ним разделим
и думы, и вечность.
В кошачьей постели —
вся жизнь и человечность.
С ним лечатся раны,
с ним верю я в свободу.
Растопит кот усатый
весь лед одиночеств,
пусть мир там, за порогом
шумит беспощадно,
С моим четвероногим
спокойно мне и ладно.
Он слижет так незримо
упрямые все слёзы...
Пусть ломает до дрожи —
мы сильней и дороже
этой холодной прозы.

Пофигизм — это детская болезнь взрослых душ.
Диагноз тех, кто слишком много чувствовал.
Разница колоссальна.
Вектор «За что?» упрямо смотрит назад.
Это боль, застрявшая в поисках причин.
Вектор «Зачем?» устремлён вперёд.
Это боль, согласившаяся стать учителем.
И в этом переходе — вся трагедия и величие пофигиста. Настоящий пофигист — канатоходец.
Под ногами — бездна.
За спиной — шторм.
Из страховки — ничего.
Из оружия — только точное слово.
Он всю жизнь балансирует на тонком лезвии: между живым чувством и мёртвой пустотой.
Между криком «мне больно» и шепотом «мне всё равно». Этот баланс и есть его пульс.
Человек на канате не ищет побед и не признаёт поражений.
Его единственная цель — удержаться.
Это не подвиг.
Но в такой повседневности скрыто больше мужества, чем во всех великих битвах.
Подвиг — это секунда, на которую хватило адреналина. Пофигизм — это годы, на которые требуется жизнь.

Тухлые яйца с опаской смотрели на прелых людей.
Они по праву занимали лидирующее место среди отвратительных мессий.
Их пророчества пахли серой и застарелым уксусом, но паства внимала — ибо давно разучилась различать запахи.
Яйца говорили:
— Мы несём вам свет.
И люди верили, потому что очень хотелось, чтобы хоть кто-то нёс хоть что-то.
Даже если это тухлое.
Даже если это ложь.
Прелые люди кивали.
Их кожа отслаивалась хлопьями надежды, которую они годами копили в банках из-под компота.
Они слушали яйца — и плакали. Слёзы текли по щекам, оставляя чистые дорожки на фоне всеобщей гнили.
Может быть, поэтому яйца и казались им святыми: они хотя бы не текли.
Яйца, в свою очередь, боялись.
Они видели, как люди разлагаются заживо, и понимали, что свежесть — это всего лишь вопрос времени. Вчера ты белок.
Сегодня ты желток.
Завтра ты — причина для карантина.
Между ними установился хрупкий симбиоз: яйца вещали, люди гнили.
Яйца учили смирению, люди смиренно разлагались.
И всем казалось, что так и надо.
Что это и есть — духовный путь.
Только один сухой лист, застрявший в оконной раме, шептал в своём углу:
— Они тухнут. Но вы-то куда смотрите?
— Куда надо, туда, где пахнет, — отвечали прелые люди.
И сухой лист замолчал.
Он понял: бесполезно.
Люди, привыкшие к запаху собственного разложения, уже не различают чужих.
Они приняли тухлость за норму, а норму забыли — как забывают лицо матери, если долго не смотреть в зеркало.
Яйца же, ободрённые всеобщим вниманием, осмелели.
Они уже не просто вещали — они требовали.
Они проклинали свежих.
Они обещали рай тем, кто доест их до конца.
И люди ели.
Давились.
Благодарили.
А потом случилось неизбежное: у них началась изжога.
Массовая.
Многодневная.
Никто не мог спать.
Никто не мог работать.
Город стоял, потому что все дружно держались за животы и думали о вечном.
Яйца, однако, не растерялись.
Они объявили:
— Это не изжога.
Это просветление.
Это выход на новый уровень духовного развития.
Те, кто переживёт это, станут чистыми.
Абсолютно чистыми.
И люди верили.
Пили соду.
Вставляли в жопу свечи.
И продолжали есть.
Потому что не есть — значит усомниться.
А усомниться — значит признать, что все эти годы они ели тухлятину.
Но однажды случилось чудо.
К городу подъехал грузовик. Обычный продуктовый грузовик.
Из него вышел обычный водитель — свежий, здоровый, пахнущий хлебом и водкой.
Он посмотрел на толпу прелых людей, на яйца на трибуне и спросил:
— А чё тут происходит?
— Духовное очищение, — ответили ему. — Мы едим тухлые яйца и становимся лучше.
Водитель почесал затылок:
— А яйца-то зачем?
Есть же нормальная еда.
Я вот привёз свежих овощей.
Могу поделиться.
Тишина.
Люди переглянулись.
Овощи?
Свежие?
Это было так давно, что они уже забыли, как это — есть что-то, что не пахнет серой.
— Не слушайте его! — зашипели яйца. — Это провокация!
Это враги!
Они хотят увести вас с пути истинного!
— Какого ещё пути? — удивился водитель. — Я просто мимо ехал.
Увидел толпу.
Дай, думаю, спрошу, не нужно ли чего.
И в этой простоте было столько правды, что прелые люди почувствовали: что-то щёлкнуло.
Где-то глубоко внутри.
Там, где ещё оставалось что-то живое.
Первый человек шагнул к грузовику.
За ним второй.
Третий.
Яйца кричали, плевались, обещали вечные муки.
Но люди уже не слушали.
Они смотрели на овощи.
Свежие.
Зелёные.
Пахнущие землёй, а не серой.
И в этот день город начал выздоравливать.
Медленно.
Кто-то ел и плакал — от счастья, что снова чувствует вкус.
Кто-то просто стоял и нюхал — огурцы, помидоры, капусту — и не мог поверить, что так бывает.
А яйца остались на трибуне.
Одни.
Проклятые.
Никому не нужные.
— Вы погибнете! Вы без нас — ничто! Вы пропадёте!
Мы всё равно несли свет.
Просто вы не были готовы его принять.
И они продолжили вещать в пустоту.
А сухой лист в оконной раме тихо прошелестел:
— Вы несли не свет.
Вы несли тухлятину.
Просто нашлись те, кто принёс хлеб.
И это была, пожалуй, самая точная проповедь за всю историю этого города.

*Не верьте тем, кто обещает свет.
Особенно если от них пахнет смертью.
Особенно если вы сами — уже умираете.
Особенно если вам так хочется верить, что это — не вы.*

*вдохновилась стихотворением «А если бы не было любви?» автора Виктора Юрманова*

Может, дело не в любви, а в попытке быть круче других?
Я спросила психолога в среду на платном приёме.
Он блокнот полистал, на минуту уныло затих
и сказал: «Это эго бушует в незапертом доме».
Мы не любим людей, мы за счёт них спасаем себя,
закрываем гештальты, доказываем что-то маме.
И партнёра берём, ни секунды его не любя,
чтобы просто всем показать, как счастливы, ага.
«Осознанность, — плакал психолог, — залог бытия!»
И салфетку давил, утирая фальшивую слёзку.
я смотрела на ценник и думала: «Матерь моя,
за такие бобы я б сама починила берёзку».
Вышла вон из конторы.
Вокруг — просветлённый народ:
Все в потоке, в ресурсе, дышат маточкой, ищут баланс.
Любви нет, да и нахрен она сдалась...
Живём то для себя, ля.

*вдохновилась стихотворением «Недовлюблённая» автора Василия Круглова*

Ты считаешь минуты.
Он курит,
и не думает вовсе писать...
Твоё имя его не волнует,
он собрал свою жизнь в чемодан.
Каждое утро, налив себе кофе,
чистит память, как старый айфон.
Для него ты — пройденный профиль,
удалённый из мыслей шаблон.
Ты упорно пророчишь «а вдруг?»,
ищешь тайные знаки в сети.
А у парня — свой замкнутый круг,
где тебе никогда не цвести.
Без трагедий, истерик и крика.
Просто вычеркнул.
Выдохнул.
Стёр.
Твоя роль в его жизни закрыта,
и потушен дневной светофор.

Сомнение — это отказ, который ты боишься признать.
«Потом» — это вежливое «никогда».
Остаточный принцип — это не любовь, а использование твоего удобства.
Тот, кто хочет быть рядом, выбирает тебя в режиме «здесь и сейчас».
В его сердце нет вакантных мест и скрытых альтернатив.
Всё, что требует ожидания и выпрашивания внимания, — уничтожает твою самооценку.
Конец иллюзии.

*вдохновилась стихотворением «Я уже не питаю иллюзий» автора Виктора Юрманова*

Питать нам иллюзий не стоит,
пусть ночь тишину напоит,
и время следы пусть умоет
прохладой былых веков.
Мы выросли из подсказки,
из хрупкой, увядшей сказки,
без яркой фальшивой краски,
приняв этот мир как есть.
Листаем судьбы страницы —
забытые лица, птицы...
Стирает туман границы
того, что вернуть нельзя.
Оставим во тьме вокзалы,
и полные слёз бокалы,
и старых обид завалы,
где тлела меж строк зола.
Пусть шторм утихает грозный,
и падает пепел звёздный,
и этот рассвет морозный
очистит пути от зла.
Мы стали мудрее и тише,
взлетая над прежней крышей,
где небо молитвы слышит,
желая живым тепла.

Изменяют и любимым.
И красивым.
И бесстыжим.
И покладистым.
И строптивым.
И святым.
И продажным.
И нищим.
И тем кто был непостижим.
И тем, кто стал чужим и лишним.
Изменяют тихо и громко.
До хрипоты в оправданиях.
Тому, кто прощает слепо, как ребёнок.
И тому, кто не ищет прощения.
И не важно, кто прав.
Кто виновен.
Кто простит.
А кто покончит с собой.
Все мы в чём-то по жизни неровны.
Все мы носим чужую разлуку.
Измена — не приговор.
Это просто потеря иллюзии, что можно остаться
невредимым.
Не грех, а зеркальный ответ на вопрос, что сгнило внутри
тебя самого.
Ты не жертва.
Ты тоже — тусклый, неправильный свет.
Тебя тоже где-то любили не так, как хотелось бы.
И предали — где-то.
Когда-то.
Но и ты изменял каждый раз: не телом, так молчанием.
Не делом так бездействием.
Не любя так бегством.
Все мы в этой игре — соучастники.
Каждый когда-нибудь брал чужое тепло.
Каждый когда-
нибудь прятал глаза.
Каждый когда-нибудь говорил: «Всё прошло», хотя сердце
ещё не сказало ни слова.
Измена — не выход.
Измена — диагноз.
И он у нас общий.
На всех.
Навсегда.
Потому что без этой ломки мы просто не умеем
чувствовать себя живыми —
не желая предавать свою истинную веру в
несовершенство.

«Забудь его, растает дым...»
Но карий взгляд — и ты слаба.
Сердце просит любви,
и манит глупая судьба.
Душа трепещет над огнем,
забыв про клятвы и года.
И все, что грезилось вдвоем,
сгорает раз и навсегда.
А голубой — полярный мрак,
где ложь укрыта пеленой.
Его восторг — дешевый трюк,
лишь айсберг с мертвой глубиной.
Опять недуг, душевный крах,
от горьких слов кругом зима.
Но рухнет к черту эта фальшь,
что ты придумала сама.
Серый то — затяжной ноябрь,
где не допросишься луча.
В его штормах застрял корабль,
и догорает дней свеча.
Душевность спрятана во тьму,
любовь — как коршун без крыла.
Жить с ним — в пожизненном плену,
где выжжена земля дотла.
Зеленый взгляд — лесной туман,
и колдовство, и блеск луны.
Он сладкий, гибельный обман,
где сны безумием полны.
С ним будет ярко, спору нет,
но это хищник в темноте.
И ни один не стоит слез
на этой ложной высоте.
Пусть калейдоскоп закроет
игры, полные обид.
Ни один из них не стоит
даже трети от тебя.
Разбей обманчивый витраж,
смывая краску прошлых бед.
Растаял ложный персонаж,
и прекратился злой балет.
Взгляни на звезды в тишине —
они горят не для потерь.
В своей сакральной глубине
сама в себя отныне верь.

Молчаливы, горды и прекрасны,
мальвы слёз проливать не хотят.
Все упреки земные напрасны —
из безмолвия вырос их сад.
Будто свечи июльского полдня,
грациозно стоят на холме.
И туман, их величие помня,
дарит ласку уставшей земле.
Нет обиды в бутонах нарядных,
нету злобы в палитре живой.
Где другие бежали обратно,
мальвы в вечность глядят над травой.

Мне нравится спорт.
Точнее — чистая алхимия пота после долгой тренировки.
Я не признаю духи: они стерилизуют кожу, убивая
подлинный, живой феромон счастья.
У меня вкусный пот, и в этой естественности есть
огромная сила.
Когда я выкладываюсь на максимум, чувствую, как от
тела исходит теплый, уютный аромат поджаристой
картофельной корочки, и это действительно
завораживает.
Пот — это соль, выжигающая изнутри весь ментальный
балласт.
Каждая капля — испарившаяся тревога, переваренный
стресс, сожженная усталость.
Я не стану забивать эту чистоту парфюмерной водой.
Человек рядом должен чувствовать: я живая, я
настоящая, я в ресурсе.
Если кого-то отталкивает мой запах после зала — дело не
во мне.
Дело в том, что люди разучились выносить чужую
обнаженную искренность.
Мой аромат не купить на полках бутиков — его нужно
заработать.
Пройти через сверхусилие, выложиться в ноль, упасть и
снова подняться.
Сделать глубокий вдох на пределе возможностей и
поймать дофаминовый кайф.
Духи — это броня для тех, кто боится собственной
природы.
А я не боюсь.
Я хочу, чтобы меня осязали такой, какая я есть.
Горячей.
Влажной.
Уставшей.
Но бесконечно живой.
Пахнущей картошкой, которая прожарилась до хруста.
И мне плевать на условности.
Этот запах — не про неопрятность.
Он про волю.
Про то, что я сегодня превозмогла себя, пока мир вокруг
выбирал пассивность.
В этом отказе от масок скрыта наивысшая точка
доверия.
Когда близкий человек чувствует не шлейф бренда, а
твое тепло.
Без фильтров.
Без защиты.
Без желания подстроиться.
И если он замирает рядом — значит, ему нужна твоя суть.
Не твой флакон.
Не твоя роль.
Ты.
Соленая.
Выжатая.
Пахнущая свободой и победой.
Есть внешняя красота, которую надевают как одежду.
А есть та, которая проступает сквозь поры, сквозь
изнеможение, оставляя солоноватый вкус на губах.
Вторая — никогда не смывается.
Она укореняется в памяти навсегда, когда выветрятся
все искусственные ароматы.
Запоминают не парфюм.
Запоминают тепло.
Пот — это абсолютное прощение себя за неидеальность.
Манифест того, что можно быть разбитой, но оставаться
чертовски красивой.
Не вопреки всему, а благодаря.
Он смывает обиды и комплексы, оставляя только чистую
кожу.
А на ней нет места стыду.

Был человек — и нет следа.
пришла сквозь пальцы пустота.
Но та, что лечит и спасает,
а не дотла тебя сжигает.
Он уходя унёс с собой
лишь то, что не было тобой.
Ты не искала — он ушёл.
Ты не звала — покой пришёл.
И в этой звенящей тишине
вдруг стало ясно: ты на дне
не горьких слёз, не темноты,
а личной гордой высоты.
Он просто был — и нет. Спасибо
за то, что прочь ушла лавина,
что отпускать ты научилась
и больше всуе не молилась
о том, кто гость, а кто твой дом.
Ты стала собственным крылом.

Отыди ты, девица, от тёмного угла,
твоё сердце крепкое сталь не обожгла.
Не любовь ты плакала — выплакала боль,
вышла на просторы из горьких тополей.
А под боком котище — носом в ладонь,
люди — сухой ветер, а котище — огонь.
Кто играл с тобою — улетают золой,
кто тебя бережёт — станут над скалой.
Отрезай-ка, девица, ту дурную грань,
не любовь то была, а сорная дрянь.
Твоя грудь белая — не чужой лоток,
чтобы сыпать в неё пепел да песок.
Хватит нож точить, резать свои дни,
в этих горьких ранах не ищи любви.
А любовь — то свет, совестный пароль,
ключ от всех дверей, уносящий боль.
Котик фальшь чует, стережёт твой дом,
убирает ложь золотым хвостом.
Поглядит в глаза — и сойдёт осадок,
станет белый свет и честен, и сладок.
Запирай ворота. Затворяй ту дверь.
Придёт твоё счастье. Ты только верь.

Сердце — это не кладовая драм, а лаборатория, где рождаются новые смыслы.
Ошибочно считать его лишь чашей для слез.
Это почва.
И ценность её не в том, сколько пролилось дождей, а в том, какая жизнь смогла на ней расцвести.
Ведь истинная сила сердца скрыта не в объёме боли, который оно способно вместить, а в зёрнах мудрости, которые оно умеет из этой боли взрастить.

Нас с тобой связала не судьба,
а биполярная звезда.
Она горит то слишком ярко,
то замерзает навсегда.
У нас то космос, то провал,
то бьем посуду, то летаем.
Кто этот график создавал?
Мы и за вечность не узнаем.
Но если спросят: «Как дела?»,
мы улыбнемся, чуть дыша:
она опять сожгла дотла,
но просит чуда вновь душа.

Мне разбивают сердце не люди, а котики.
Когда вижу в их глазках верность и стимул любить.
Несмотря на мнимый эгоизм, в их маленьких сердцах
заложен родительский инстинкт: защитить и обезопасить
своего родного человечка от всяких гнид.
Человеческая верность часто заканчивается там, где
начинаются личные трудности.
Кошачья — только начинается.