Шёпот любви — это невидимый пароль.
Его нельзя перехватить, расшифровать или украсть.
Его узнают только сердцем.
Самый интимный комплимент, который можно услышать от человека: «Я пускаю тебя в свою тишину».
Ведь доверить другому своё молчание страшнее, чем выдать тайну.
Секрет можно пересказать.
Тишину — только предать.
Чужие уши её убьют.
Доверие измеряется не количеством выданных тайн, а способностью молчать вместе.
Слова — лишь плотная одежда для мыслей.
Тишина — нагота души, где хранится всё невысказанное.
Это пространство без масок, где двое наконец-то становятся настоящими.
Сказать «Я доверяю тебе молчать со мной» — отважнее, чем признаться в любви.
Поскольку в любви всегда есть доля эгоизма.
Тогда как в общей тишине остаётся чистая, незащищённая близость.

Дом — это не просто крыша над головой.
Это место, где твой внутренний огонь никогда не назовут пожаром,
а твой хаос сочтут уютом.
Где можно быть слишком громкой,
слишком тихой,
слишком живой — и оставаться нужной.
Дом — это человек.
Тот, кто не попросит тебя «убрать за собой»,
потому что ты и есть его порядок.
С кем ты наконец перестаёшь быть бездомной в собственной душе,
перерастая одиночество в объятиях,
исцеляющих от беспокойных тревог.

Самое трудное — не отпустить.
Самое трудное — не возвращать человека обратно в свои мысли и сердце.
Перестать ждать себя прежнюю — ту, что была жива рядом с ним.
Люди ведь не исчезают.
Они просто перестают имитировать интерес.
И это честнее, чем симулировать любовь до конца дней.
Уходя без слов, человек забирает свободу — свою.
А заодно оставляет твою — завернутую в боль.
Разверни её.
Там твоя полнота.
Она устала ждать, пока ты ищешь себя в чужих, дырявых карманах.
Чужие карманы всегда дырявые для тех, кто пытается спрятать там свою богатую душу.
Помни об этом.

Мы так привыкаем доказывать свою боль, что забываем просто убрать руку из огня.
Сначала мы ищем справедливости.
Потом — сочувствия.
И только в самом конце замечаем, что рука всё ещё горит.
Огонь не знает жалости — он умеет только жечь.
Ему плевать, сколько вам лет, как долго вы терпите и почему не уходите.
«Вдруг он поймёт и сам перестанет» — утешение тех, у кого кончились нервные окончания, но осталась слепая надежда.
Огонь никогда не изменится.
Зато количество мозолей на вашем языке продолжит расти.
И в какой-то момент маски будут сброшены: вы не жертва обстоятельств.
Вы — коллекционер ожогов с образованием философа и дипломом мазохиста.

Никто не любил Шизофрению.
Но все вокруг приветствовали Лицемерие.
Шизофрения, честно говоря, и не обижалась.
Она сидела в углу на корпоративе у Реальности и заедала свои голоса имбирным печеньем.
«Ну и пожалуйста, — думала она, — зато у меня внутри никогда не скучно.
Я сама себе и компания, и оппозиция, и хор имени Пятого Элемента».
Лицемерие же было душой вечеринки.
Оно улыбалось каждому, жонглировало фактами и умело делать вид, что сервировка стола — это и есть смысл жизни.
«Какой чудесный галстук!» — говорило Лицемерие Наглости, хотя галстук был уродливый, как скисший борщ.
«Вы сегодня прекрасно выглядите!» — шептало оно Усталости, которая выглядела так, будто её только что вынули из стиральной машины вместе с котом.
Все аплодировали.
Все кивали.
Все пили шампанское за Лицемерие, разбавленное собственной выгодой.
— Лицемерие, — вопил тостующий Конформизм, поднимая бокал, — ты — клей, на котором держится общество!
Без тебя мы бы давно перебили друг друга Правдой!
Шизофрения тихо хихикнула в своей тарелке с оливье, где майонез уже начал расслаиваться, как и её собственное восприятие мира.
Ей было смешно, потому что она одна знала главный секрет: Лицемерие и Шизофрения встречались по ночам.
Да-да.
Когда заканчивался корпоратив и гости расходились, размазывая по лицам дежурные улыбки, Лицемерие снимало маску и шло в гости к Шизофрении пить чай с бергамотом.
— Ты сегодня был великолепен, — говорила Шизофрения, откусывая печенье сразу с двух сторон, чтобы не было скучно.
— Я слышала, как ты сказал Глупости, что она — двигатель прогресса. Это было смело.
— А что мне оставалось? — вздыхало Лицемерие, устало растирая виски. — Если бы я сказал правду, она бы обиделась и начала творить «прогресс» уже в мою сторону.
Тяжелая это работа — быть приятным для всех.
— Согласна, — кивала Шизофрения, одновременно читая книгу задом наперед и напевая Crazy Love. — Честность никому не нужна.
Честность неудобна.
Я вот вчера сказала Паранойе, что у неё красивые шторы, хотя она уверена, что за ними сидит ФСБ.
И она успокоилась!
На целых пять минут.
— Вот видишь, — улыбнулось Лицемерие. — Мы работаем в тандеме. Я делаю мир вежливым, а ты — интересным.
— А вместе мы делаем его... терпимым, — закончила Шизофрения и протянула Лицемерию печенье в форме вопросительного знака.
Они чокнулись кружками.
За окном Уныние опять воровало звёзды, но всем было плевать.
Ведь завтра снова наступит день, когда Лицемерие наденет свою сияющую улыбку, а Шизофрения спрячется в подворотне, чтобы понаблюдать, как красиво врут друг другу люди.
И только Правда, забытая всеми, сидела на скамейке в парке и кормила голубей крошками от одиночества.
Но она не обижалась — она знала, что к утру у неё появится новая работа: снова искать дыры в броне Лицемерия, снова быть той, кого зовут в последнюю очередь.
А Лицемерие, уходя от Шизофрении, вежливо сказало ей на прощание:
— Ты, конечно, чокнутая, но ты настоящая.
Приходи завтра, я куплю новых печенек.
И даже не соврало.
Что было большой редкостью.

Это была идеальная сделка: охотник и дойная корова.
Она искала близости, а он — бесплатный источник комфорта для своего равнодушия.
Он появился в её жизни в тот момент, когда её самооценка была на нуле.
Сразу просчитал уязвимость и понял: платить уважением не придётся, её можно взять даром.
Пока она пыталась его «отогревать» и спасти, он хладнокровно выкачивал её ресурсы: деньги, квартиру, связи.
Она отдавала последнее, а он принимал её вложения с высокомерной миной одолжения — как дешёвую вещь, которую небрежно швырнули в общую корзину.
Миф о «сложной и ранимой натуре» сгорел, когда он открыл душу, счета и двери для другой женщины.
Для той, которая сразу выставила жёсткие границы и потребовала уважения.
А эта… эта была удобной.
Ей можно было изменять, лгать и причинять боль оптом и в розницу, точно зная — она проглотит и останется.
Самый страшный сценарий — это женщина, которая сама себя обесценила.
Она годами терпит абьюз, постепенно разрушаясь изнутри в ожидании, что её жертву оценят.
Но система дала сбой, когда по её щеке покатилась первая настоящая слеза злости, а не привычной обиды.
Жертва вышла из анабиоза.
В ней проснулся живой человек, которому стало невыносимо больно.
Эта ярость смыла годы слепого подчинения.
Она обожгла кожу, но вернула ей чувствительность — ту самую, которую она так долго глушила, лишь бы не замечать его откровенного презрения.
Она не стала собирать чемоданы.
Мебель и вещи, купленные на её же деньги и пропитанные его снисхождением, ей были больше не нужны.
Она оставила их ему — вместе с его кредитами, открытыми дверями и новой пассией, которой ещё только предстояло узнать истинную цену его «щедрости».
Она просто сделала шаг к выходу.
За спиной оставались созависимые отношения, где её огромную, любящую душу пытались выдать за копеечный утиль.
С каждым шагом её спина выпрямлялась.
Гордость возвращалась на своё законное место — в грудную клетку, где снова билось живое, злое и абсолютно свободное сердце.
Сделка была аннулирована в одностороннем порядке. Охотник остался один в пустой квартире.
А корова… корова вспомнила, что у неё есть рога.
И копыта.
И вообще-то вес под полтонны.
Она задействовала адвокатов, заблокировала счета, инициировала суды и одним сокрушительным ударом разнесла его идеальный кастрированный мирок в щепки.
Охотник пытался кричать вслед в мессенджерах про «женскую истерику».
Но из-под завалов собственного финансового и морального ничтожества звук выходил глухим, жалким и неразборчивым.
Удобные женщины рано или поздно уходят.
Оставляя после себя руины чужого эгоизма и глубокие колеи от копыт на обломках фальшивого мужского величия.
Выбирая путь домой — к своей израненной, но наконец-то защищенной силе.
Свободной.
Злой.
Живой.
И чертовски опасной.
Му-у-у.

Я
    обожаю
            милых лохов,
особенно —
            тупых,
                    красивых.
Они
    несут
            в карманах кэш,
пока
    в моей душе —
                        брешь.
Без них
           бы точно
                        не кормила
ни музу,
           ни нутро,
и эту бездну
                  бы не закрыла,
что вечно
              требует добро.
Они —
        мой личный
                          кислород,
хоть видят
               только фасад,
Где я —
        загадка,
                    ангел сложный,
а на поверку —
                      хищник ложный.
Люблю их
              строго
                       на дистанции —
от их иллюзий
                    до моих трат.
Пока летят
                на счёт финансы,
Я для бедняг —
                      и рай,
                             и ад.
Но стоит лоху
                     обнищать —
Я
   не планирую
                       прощать.
Не стану
            дуть в уши красиво,
а молча
            выкину
                       спесиво:
«Прости,
            ушла
                    на глубину,
хочу
        обнять умом
                            весну,
найти себя
                в плену искусства...
а ты
       забудь
                  былые чувства».
И лох уходит,
                     виноватый,
скидывая
                перевод
                             проклятый:
«Прости,
            что счастье не удержал,
держи
          на новый
                         пьедестал!»
Куда уж,
             скажите,
                           честнее?
Люблю.
           Кормлюсь.
                           Вру.
                                  Изнываю.
И вас
        ни капли
                       не стесняюсь.

Зачем тебе знать,
        чьё говно ароматней,
чьё — поэтичней,
        а чьё — виноватей?
Вся эта классификация —
        дешёвая фальшь,
Попытка оправдать
        убогую блажь.
Всякая куча —
        она и есть куча.
Свежая.
Старая.
        Смердит — не усесться.
Разница только
        во времени суток.
В запахе.
В цвете.
Да сколько там мух
        зависает в буфете.
Нет, я серьёзно:
        зачем эта таксономия?
Чтоб жопу прикрыть,
        когда выхода нет:
«Ну это ж дерьмо
        не простого разлива,
в нём чувственность слова
        и профиль красивый!»
Поэты пусть врут
        про «целебную почву»,
где благоухают
        в бреду сорняки.
Но нормальный человек
        подытожит короче:
«Воняет?
        Заткнись.
Отойди.
        Не дрочи».

Не нужно запрещать себе чувствовать.
Надо прочувствовать до конца.
До пустоты.
До тишины.
До момента, когда внутри не останется ни капли чужого.
Тяга — это дрожжи.
Она поднимает тебя, делает пышной и тёплой.
А потом ты понимаешь: от тепла заводится плесень.
И выбираешь — засохнуть.
Черствость — это консервация души.
Ты становишься лёгкой.
Сухой.
Звонкой, чтобы постукивать.
И никто уже не откусит — сломают зубки.
Остаётся форма.
Хлеб без мякиша.
Красивая корка.
И ветер внутри.
Полная неприкосновенность.
Цена которой — голод... по чувствам.

Отпускать людей — как выдергивать больной зуб.
Кажется, что останется уродливая дыра, но на самом деле это просто щербинка.
Пустота, через которую уходит боль и заходит чистый воздух.
Никакого гниения внутри.
Лунка затянется, десна окрепнет, а щербинка напомнит: ты умеешь вовремя избавляться от источника боли ради спасения всей улыбки.

В Вашем имени
скрыты победа и сила,
Но в глазах Ваших
светятся
любовь и тепло.
Я хочу,
чтобы жизнь
Вас нежно хранила,
И во всём
бесконечно
и ярко везло.
Пусть туманы
растают,
открывая горизонты,
И зажжётся
над Вами
звезда удачи.
Пусть легко
и красиво
решаются фронты,
И уходят
сомнения все
навсегда.
Живите,
творите,
вовсю улыбаясь,
Сквозь года
пронося
этот радостный свет.
Идите вперёд,
ни на миг
не пугаясь,
В окружении Ваших
великих
побед!

Впала
      в детство —
съела вафлю.
счастьем
            вымазалась
                          сразу.
В чашку
            утреннюю
каплю
уронила
            тишина.
Разрешила
                  себе
слабость.
Безотчётность.
                      Тёплый
хаос.
Всё,
     что зрелостью
казалось,
в дымку
            лёгкую
вплелось.
Стерла
           капельку
варенья.
Кто осудит?
                   Всё равно.
Прошлых
             правил
отреченье
ткало
         мыслей
полотно.
Станцевала
                   на ковре
в старой
             майке,
на заре,
где
    из мыслей
взрослых —
                        дым
детство
            делает
живым.
В детстве
              нет
обидных слёз,
в детстве
              есть
глубокий вздох.
От того,
            что сахар
взмок
на губах...
И этот
          вкус —
самый
          честный
из искусств.

Сквозняк
      уходит
            из сердца.
Слышишь?
Беги
      от унылых
                  лиц.
Оставь
      этих серых
                  птиц,
Тебе
      суждено
                  согреться
В мире,
      где нет
                границ.

Впереди
      еще много
                  дней.
Переболеть.
Пережить.
Перерасти.
Чтобы стать
                в сто раз
                          сильнее
И не быть
              ничьей
В этом
        мире.

Пусть
      шлейфом
                  летит
                          за спиною
Пыль
      от пустых
                   тревог.
Ты сама
            управляешь
                             судьбою,
Выбирая
            свой стильный
                                  слог.

Винтажный мужчина — это тот, кто уже не бегает за каждой юбкой, потому что болят колени, зато помнит, где у тебя запасные ключи.
И это, знаете ли, антикварная ценность.
Пробег, конечно, приличный, но зато все детские болезни комплектации уже в прошлом.
Он больше не тратит время на то, чтобы казаться кем-то другим, и наконец-то научился быть настоящим.
Это тот редкий случай, когда с годами стираются не только протекторы, но и все лишние иллюзии.
Остается только чистая, концентрированная порода, которая не ломается ни при каких обстоятельствах.
Винтажная женщина — под стать ему.
Она больше не тратит ресурсы на драмы и выяснение отношений, потому что осознала ценность своего сна, покоя и фарфора.
Ей достаточно секунды, чтобы почувствовать «своего» человека.
Она отпустила чужие ожидания и стандарты красоты, выбрав самую большую роскошь в мире — быть собой.
Настоящей, глубокой и неуязвимой в своей правде.
В итоге, когда они встречаются, получается не просто пара, а настоящий коллекционный фонд.
Из их отношений выветривается вся легкомысленная парфюмерия и пустая суета, уступая место дорогому, сложному шлейфу мудрости, где люди не используют друг друга, а просто становятся с каждым годом ценнее и ближе.

Влюбилась...
      Но совсем
            не в образ твой,
а в то тепло,
      что на душу
            легло.
В ту тишину,
      что сковала
            слова кольцом,
когда время
      пустых разговоров
            прошло.
Не в жесты,
      не в глаза
            и не в лицо,
а в тихий свет,
      застывший
            между фраз.
В ту паузу,
      где мы,
            в конце концов,
глубокий смысл
      открыли для себя
            сейчас.
И в руки твои —
      не за внешнюю
            стать,
а за силу,
      способную
            жизнь удержать.
Я влюбилась
      в щемящую
            ту пустоту,
что теперь
      ничем
            не заполнить опять.

Самая сложная верность — это верность себе, которую мы предаем каждый раз, когда остаемся там, где нас не держат.
Не ценят.
Не понимают.
И никогда не примут.
Оставаясь там, где нас не любят, мы смотрим в разбитое, грязное зеркало чужого восприятия.
И в этом отражении мы видим себя искаженными, некрасивыми, лишними и виноватыми.
Мы верим этому осколку, забывая, как выглядим на самом деле.
Но чужая неспособность оценить нас — это лишь дефект чужого зрения, а не наша проблема.
Нужно иметь смелость отвернуться от этого кривого зеркала, забрать свои осколки и уйти, чтобы заново собрать свой цельный, сияющий мир.
Ведь только в собственном свете можно увидеть свое настоящее лицо.
Потому что тот, кто не нужен другим, в первую очередь остро нужен самому себе.

Не заносчива —
просто лень
напрягаться на дрянь.
Не вестись на чужое —
теперь моя
суперсила.
Я внутри не остыла,
но переступила грань:
Показывать бурю —
глупо
и некрасиво.
Взрываюсь, как прежде,
но без спецэффектов вслух,
Без побитой посуды
и хлопанья дверью с петель.
Раньше каждый скелет мой
наружу лез, глуп,
А теперь улыбаюсь —
и в мире
светлей теперь.
Это тонкий расчёт,
а вовсе не доброта.
Мне жалко ресурсов
на глупый и пошлый спор.
Я помню,
как жить под током,
без поводка,
Но выбрала бронь —
и это мой
приговор.
Мои бури теперь —
за шторами,
в темноте.
Цунами —
в стакане
с остывшим давно чайком.
Я вижу актёров,
играющих на листе,
И тихо смеюсь,
оставаясь
на высоте.
Сменила стратегию,
маску
и жёсткий курс.
Не холодная —
греюсь изнутри
своим огоньком.
Когда закрываешь
к чужим похвалам
ресурс,
То видишь,
как много вокруг
пустой суеты.
Теряет значение
каждый нелепый вкус,
Ведь самое главное —
это
живая сама ты.
Счастливая просто.
Без права
на чей-то суд.

Всё будет,
но только не сразу —
родная моя,
подожди.
Ведь сразу
приходят лишь беды
и тёмные,
злые дожди.
Придёт твой билет,
хоть и кажется,
что поезд ушёл
в бурелом.
Ты встретишь любовь,
когда шрамы
затянутся
мирным теплом.
И ты наконец-то
начнёшь жить
без оглядки
назад.
Ты всё обретёшь.
Но сначала —
пройди этот огненный
АД,
построенный
из тяжёлого «надо»,
из слёз
и слепых «ничего».
В конце —
твоя сцена.
И право на жизнь,
которое не отнять ни у кого.
Всё будет.
Но только не сразу —
запомни и верь до конца.
В пути твоём — горькая соль,
но в ней — благородство борца.
Ведь если мгновенно —
то ложно,
не радость придёт, а обман.
А если сквозь
боль и усталость,
сквозь серый,
холодный туман,
сквозь «завтра»,
«не время»
и «не зареву» —
вот это твоё.
И за эту ладонь
я тебя так люблю.

Остановись,
родная.
К чему бежать?
Если тоска подступит —
доверься
слезам.
Пусть уплывают
тени
по серым дням.
Выплачь,
согрейся чаем —
и к облакам.
Призрака
нежной страсти
не жди впотьмах.
Паузу
просто нажми
и сделай глоток.
Мир не расколется,
если проспать
восток.
Выспись,
мой свет,
согрей своего сердца ток.
Думы тяжелые
в тайне души
не прячь,
Песню немую
трудно в груди
беречь.
Камень обиды —
злая,
глухая медь.
Стоит ли
эту ношу
в себе терпеть?
Птицу
пусти из плена,
сорви узду.
Пусть твое сердце
дышит
легко-легко.
Сладость минутную
пей,
как из рук вино —
Вины за мгновенье
счастья
быть не должно.
Завтра вернешься
к долгу,
делам, шагам,
Светским речам
и маскам
чужого дня.
Ну а пока —
укутай в тепло
себя,
Жизнь ведь —
ладонь костра
посреди глуши,
Пара
любимых мыслей,
приют души,
Пара людей,
с кем можно
века молчать.
Все остальное —
тлен,
не вернуть, не взять.
Если устала —
просто
ложись и спи
В неге ночной,
с уютом,
в немой тени.
Главное —
верность сердцу
своему верни.
Вспыхнет впотьмах
затерянный
этот свет:
Счастья
без эгоизма
в природе нет.

Мечтаю стать заботливой жёнушкой:
без глупой ревности,
с покорной душой.
«Иди,
мой хороший,
гуляй,
развлекайся!
Я суперсвободна
и суперсовременна.
Вот список девиц,
кандидаток,
натур:
У этой — харизма,
у той — сто фигур».
Чтоб муза
вела его
в творческий класс,
я выкуплю мужу
свободный аншлаг.
Свекровь заболтаю,
детей соберу,
и пыль соскребу,
и носки оближу.
Я —
менеджер счастья,
спасатель в ненастье,
разрежу
себя
ради мужа
на части.
Подруги твердят:
«Ты себя не ценишь!»
Но он у меня —
не гондопляс,
а чудный, красивый милаш!
Пусть нимфы,
актрисы
и прочие богини
его вдохновляют
отныне
и присно.
А я посижу,
доварю тут борщи…
Расслабься, родной,
и тоску не ищи.
Но если
какая-то прыткая мышка
заявится в дом
с перебором излишка —
приду к ней без шума,
согрею её чаем…
Мы ж люди из трендов,
мы всё понимаем.
Ведь если он счастлив —
то счастлива и я.
Ирония?
Да.
Но сугубо моя.

С возрастом люди
не становятся лучше — это плохая новость.
Но есть и хорошая: они наконец достигают того уровня просветления, когда весь накопленный багаж знаний начинает выдаваться за уникальный характер,
а обычная вредность — за почтенную мудрость.

А кто мы друг для друга?
Лайкеры, виртуозы.
Жест пальца вверх,
сухое «thanks»,
и никакой угрозы.
Под кожей — ноль эмоций.
Ты — коммент,
я — реакция,
держим приличия в узде.
На танковой дистанции
равны в своей беде.
Без искривления души
мы пальцем трёмся о стекло.
Никто «навеки» не напишет,
и время вспять не потечёт.
Ни обязательств, ни трагедий,
забыто глупое «прости».
Два одиноких шрама
в капкане соцсети.
Эксперты точной имитации,
пророки призрачных реприз.
В бесконечной итерации
сердечко красное — наш приз.
Мы копим пиксели на коже,
пытаясь отогреть ладонь,
и из аптечки из пластмассы
достать надеемся огонь.
Всё так стерильно, безболезненно,
и связь послушна и легка.
И лишь беззвучно соболезнует
нам батарейка у замка.

— Ты очень изменилась.
— И?
— Но сердце не ёкает. Не было и не будет любви, пойми.
— Так пропусти другого желающего.
— А он есть?
— В моём сердце неизменно.
— Не верю.
— Заметно. Ты всегда верил только в то, что удобно.
— А ты всегда говорила только то, что красиво. Даже когда больно.
— Больно — это когда жмут туфли. Ты просто слегка натираешь самолюбие. Смени стельку.
— Ты стала язвой.
— Язва — это когда болит желудок. А я — просто хороший собеседник с плохим терпением. Разница есть?
— Ты невыносима.
— А ты — предсказуем. Мы квиты.
— Ты невозможна.
— Слушай, я слышу это уже в четвёртый раз. У тебя что, словарь закончился? Могу одолжить пару синонимов. Например: «недоступна», «ослепительна», «абсолютно права». Выбирай, бесплатно.
— Ослепительна? Ты правда так думаешь?
— Я думаю, что ты вообще не умеешь слушать. Это была шутка. Шу-тка. Ударение на первый слог. Но раз ты ухватился за «ослепительна» — значит, комплименты тебе всё-таки нужны. А говорил, сердце не ёкает. Ёкает, ёкает. Просто глухо, как в старом сапоге.
— У тебя на всё есть ответ.
— Это называется «жизненный опыт и хороший тариф за разговоры». Хочешь, скину прайс?
— Скинь. Я подумаю.
— Думай быстрее. У меня очередь из желающих, которым сердце ёкает, как отбойный молоток.
— Врёшь.
— А ты проверь. Встань в конец списка. Там как раз освободилось место после того, кто сказал, что «не было и не будет любви». Забавное совпадение, правда?

Чужая боль рождает метафоры
и вкус к изящной словесности.
Своя — требует ковать характер наживую.
Именно поэтому мы так часто выбираем быть философами, а не невротиками: созерцать куда экономнее, чем излечиваться.

Зачем искать свободных, девки?
Там куча нервов и проблем.
Один — зануда на прогреве,
Другой — в разводе и без тем.
Любите тех, кто прочно занят!
Мужчина в тонусе, в быту.
Он график свой под вас растянет,
Подарит ласку и теплоту.
Жена — закон, святое дело,
Она стирает и готовит.
А ты — для сердца и для тела,
И совесть вас не остановит.
Он дрессирован, ухожен,
В делах любви — крутой боец.
Пусть путь к семейству невозможен,
И не пойдёте под венец —
Зато ты — муза и богиня,
А не рабыня у корыта!
Женатый — лучшая святыня,
Чья щедрость золотом отлита.
Любите их чаще, слаще,
Забив на грядущий финал.

Я не сложная.
Я просто многоязычная.
Моя душа говорит на языке буллинга с врагами, на сарказме с дураками, на фактах с наивными, на иронии с судьбой, на абьюзе с прошлым, а на флирте — только с теми, кто достоин хотя бы одной секунды моего настоящего.
Трудности перевода — не моя проблема.

Знаете этот тип девушек?
Гордая до судорог.
Королева личного дурдома: глушит тоску чаем с градусом, шлёт к черту советы, дерзит миру, сквозь водостойкую тушь бесит всех своей абсолютной, непробиваемой настоящестью.
Проще признать глобальное потепление, чем то, что её зацепило.
Когда жизнь подкидывает лимоны, она не делает лимонад — она смешивает водку с чаем и улетает в стратосферу.
Бесплатные психологи в лице подружек бьются в закрытую дверь: у королевы свой личный, эксклюзивный план по разрушению собственной жизни.
Она правит своим персональным шапито, где все священные нити давно пошли по швам.
На лице — фирменный покер-фейс и дерзкий оскал, а водостойкая тушь работает как бронежилет для глаз.
Но самое смешное, что на фоне всего этого пафоса она умудряется оставаться настоящей.
Не протухшей изнутри.
Живой.
И за это ей прощаешь весь этот цирк.
И да, вы правы в каждом слове.
Я таких знаю.
Я их даже где-то люблю — на безопасном расстоянии вытянутой руки с запасным зонтиком от осколков её величия.
Она не просит спасать.
Она не просит понимать.
Она просто есть — как стихийное бедствие с маникюром.
И в этом её трагедия, её сила и её проклятие: она слишком настоящая для этого мира, но слишком гордая, чтобы признать, что ей здесь больно.

Зелёный паучок висел на черешне.
Он не любил публичности среди скверного птичьего хора.
С самого рождения, выбравшись из кокона вместе с сотней братьев и сестёр, он понял: мир слишком громкий.
Солнце било в глаза, ветер трепал нежные лапки, а главное — повсюду были птицы.
Они щебетали, свистели, чирикали, дрались из-за червячков и постоянно оглядывались по сторонам в поисках, кого бы съесть.
Паучок был не дурак.
Он быстро усвоил главный закон сада: лишний раз не высовывайся.
Иначе — смерть.
Пока его сородичи расползались по веткам, хвастливо вывешивая свои первые неуклюжие паутинки напоказ, он выбрал самую глухую ветку старой черешни.
Ту, что нависала над покосившимся забором, туда, где солнце бывало лишь утром, а птицы почти не залетали.
Идеально.
Он сплёл себе дом.
Кропотливо, виток за витком.
Не для охоты — для жизни. Серебристый гамак, несколько страховочных нитей, пара запасных выходов на случай внезапного дождя или любопытного шершня.
Каждый день он вносил мелкие правки: подтягивал провисшую нить, убирал пыльцу, поправлял узелок, с которого всё начиналось.
Паучок был перфекционистом.
Соседи его не понимали.
Молодой толстый шмель, живший в дупле под корнем, как-то прогудел мимо и удивлённо заметил:
— Ты чего всё сидишь тут? Смотри, вон на той вишне мух полно! Жирных, глупых. Полдня работы — и сыт на неделю.
— Мне хватает, — вежливо ответил паучок, поправляя очередной стежок.
— Странный ты, — фыркнул шмель и улетел.
Больше он не возвращался.
Паучок не обижался.
Ему нравилось одиночество.
В тишине он мог думать.
О том, почему небо бывает разного цвета, о том, куда уходит муравьиная тропа за забором, о том, сколько мух пролетит над его веткой за день.
Двенадцать.
Он считал.
Иногда тринадцать, если ветрено.
Он слушал мир, не вмешиваясь.
И мир, казалось, отвечал ему взаимностью.
Роса по утрам оседала на его паутине ровными прозрачными бусинами.
Черешня шелестела листвой, защищая его от палящего солнца.
Даже белка, пробегавшая мимо пару раз в неделю, уважительно цокала и не трогала его жилище.
Паучок чувствовал: он нашёл своё место.
Но сад не стоял на месте.
Однажды утром, когда паучок, как обычно, вышел на осмотр, он заметил непрошеного гостя.
На соседней ветке, в тридцати метрах, висела паутина.
Чужая.
Новая.
Нахальная.
Её хозяин — крупный, полосатый, с мерзкой рыжей отметиной на брюхе — сидел в центре и перебирал лапками добычу.
Он заметил зелёного паучка и ухмыльнулся.
Точно ухмыльнулся.
Пауки умеют ухмыляться, просто люди не замечают.
— Слышь, зелёный! — крикнул он через разделявшее их пространство. — Твоя поляна?
— Это просто ветка, — ответил паучок, не желая ссоры.
— Ага, ветка. Жирная. Черешня-то вон как плодоносит. Тут мухи жирные, глупые. Ты что, не хочешь, что ли?
— Я не люблю охоту. Мне достаточно.
— Достаточно? — полосатый рассмеялся, и его смех был похож на скрип старого сучка. — Ты чудо природы, зелёный. С такой паутиной — и не охотишься. Да у тебя же талант! Ты можешь весь сад опутать! А ты сидишь, как улитка, и сопли на лапку мотаешь.
Паучок промолчал.
Ему было всё равно.
Пусть полосатый строит сети, ловит мух, пусть хлопает.
Это не его дело.
Но полосатый не унимался.
Он сползал каждый день, комментировал, подкалывал, звал «брататься» и вместе «снимать урожай».
Паучок устал.
Он сплёл дополнительную стену из паутины вокруг своего гнезда, чтобы не слышать скрипучего голоса.
Но полосатый был настойчив.
Он даже сплёл мостик между ветками и явился однажды прямо на порог.
— Ты чё творишь? — спросил он, оглядывая идеальные ряды паутинных нитей. — Это же… произведение искусства. А ты прячешь его?
— Это мой дом, — тихо ответил паучок.
— Дом надо показывать! А ты — прячешь. Ты боишься? Птиц? Так они нас не трогают. Мелкие мы. Мы — вне конкуренции. Мы — элита сада! Давай, я тебя научу, как жить.
В этот момент паучок понял: спокойной жизни пришёл конец.
Не потому что полосатый был агрессивен.
А потому что он был слеп.
Он не видел, что паучку не нужно «больше», «лучше», «громче».
Ему достаточно того, что есть.
— Я не хочу учиться, — сказал паучок. — Мне нравится моя тишина. Я люблю слушать, как растёт черешня, как падают листья, как звенит комар в трёх метрах. Я не хочу быть элитой сада. Я хочу быть собой.
Полосатый замер.
Он явно не ожидал такого ответа.
Ему казалось, что все пауки мечтают о большем: о жирной мухе, о широкой сети, о признании.
— Ты… ты странный, — наконец выдавил он. — Но я тебя понял. Извини, что лез.
Он развернулся и ушёл по своей нити обратно.
И больше не возвращался.
А зелёный паучок остался висеть на своей черешне.
Качаться на ветру.
Плести свою безупречную паутину.
И слушать тишину, которая, как он знал, есть самый редкий и ценный дар.
Иногда он думал о полосатом.
О его громком мире, полном жирных мух и пустой суеты.
И понимал: лучше уж быть странным на своей тихой ветке, чем знаменитым среди чужих криков.
Черешня согласно шелестела листвой.
И это было единственное одобрение, которое ему было нужно.

*вдохновилась стихотворением "Тайное знание" от автора Юрия Шкляревского*

Рыжий хвост —
как пламя солнца,
Крысий род
сожжёт дотла!
Песня хищника
поётся,
В небе
тает
душ зола.
Он сорвёт
на свете белом
Свой финальный
сытый куш.
Кот заправски
занят делом
Среди сотен
мёртвых душ.
Ус утрёт.
Во тьме
крадётся.
Добрый киллер —
ад в глазах!
Смертоносный
танец вьётся,
Сея в крысьих
душах страх.
К миске
шествует
вальяжно,
Смыв следы
былых грехов...
Будто чист
и непорочен,
Лаской
он разил
врагов!

Ищу платонический,
щедрый альянс:
с мужчины — баланс,
от меня — реверанс.
Без глупого флирта,
интима и скуки,
чтоб он целовал
исключительно руки.
Мне душу
надежно
взбодрит гонорар,
пока
на вернисаже
вскипает стихов его пар.
Без пошлых намёков,
без лишней возни —
даруй мне, Господь,
эти сытые дни.
Зачем мне гормоны,
к чему этот стресс?
Пусть шлёт переводы —
и весь интерес.
Мужчина-невидимка,
святой человек,
которого
любят
и кот,
и собес!

Для кого-то — проклятие,
кому-то — мечта,
Слишком чертова
здесь глубина!
Ты — гранёный стакан,
где кипит пустота,
Что страшнее дешёвого дна.
Без безумной начинки
ты — просто стекло,
А с начинкой — живой экспонат.
В тебе — тонна упрёков,
но искра тепла,
Каждый видит свой собственный ад.
Сброд привык очернять
и плевать в чистоту,
Но мудрец разглядит твой секрет.
Среди сотен фальшивок
твою красоту
Не сожрёт манекенов совет.
Ты не яд, не лекарство,
не сладкий сироп,
Ты — упрямый,
гранёный сосуд.
Твой изменчивый блеск
вызывает озноб,
Но к тебе на поклон
все ползут.
В этой хрупкой душе —
и нектар, и зола,
Хватит силы терпеть и вмещать!
В чьих-то грубых руках
ты сгоришь дотла,
В чьих-то — будешь
веками сиять.
Не святая, не враг,
не дешёвый трофей,
Ты — стакан
с сумасшедшей судьбой.
Пусть ломают и судят —
ты будь посмелей,
Шли их к чёрту
и будь лишь собой!

Жалеть себя —
убогая черта,
когда ракеты
над домами
реют.
И взрывы бьют,
и ночь опять пуста,
и липкий страх
в потемках
беззвучно
зреет.
Да, страшно жить,
чего греха таить?
Но плакать нынче —
дорогая трата.
Сирены вой —
привычный серый фон,
мы привыкаем
к этому
без воли.
Разрушен тихий,
безмятежный сон,
но сердце
онемело
и без боли.
Пусть враг палит
в безликую мишень,
мою под корень душу
БОМБОЙ
не достать.
Откинув страха
навязчивую тень —
важнее всего
сквозь этот АД
улыбку
удержать.

Запах дыма рассеялся, но клятва осталась вплетена в воздух.
Ты узнаешь меня по холоду.
По внезапным мурашкам на твоей коже.
Каждый раз, когда ты оглядываешься на шорох в пустой комнате — это я.
Каждый раз, когда вздрагиваешь от сквозняка — это моё дыхание касается твоей шеи.
Я ждала тебя дольше, чем длится память смертных.
Четыре века я препарировала твои слабости, твои привычки и твои страхи.
Ты думаешь, что сам пришёл сюда?
Глупец.
Ты просто ступаешь по пеплу, который я рассыпала четыреста лет назад.
Из миллиарда людей тебя тянет именно к этому месту, потому что мой силуэт кажется тебе наваждением, а голос пробуждает древнюю, безымянную тревогу.
Ты сменил сотни жизней, вычеркнув ту единственную ночь.
На тебе другое имя, чужое тело, даже новая, чистая душа.
Но ужас внутри — прежний.
Твоё тело просто помнит огонь.
Ты предал меня пламени, чтобы вырвать из памяти.
Я вернулась из небытия, чтобы заставить тебя вспомнить.
Не путай это с любовью.
Палач всегда тянется к своей жертве, даже не узнавая её.
Я не спешу.
Твоя смерть мне не интересна.
Живи.
И знай: каждая наша встреча отныне — моё решение.
Моя месть.
Мой триумф.
Стоила ли игра свеч?
О да, если в финале я увижу твоё удивление.
Когда в моих глазах отразится то самое пламя, к тебе вернётся память.
Но будет поздно.
Ты не боишься меня.
Ты одержим мной.
И лишь в финальном выдохе ты поймёшь, что обнимал собственную гибель, спрятанную за моей улыбкой.

*вдохновилась стихотворением "Юность" от автора Егора БуумБуум*

И я любила,
но не дебила.
И вовсе
не крокодила.
А просто...
сказочного чуда,
что взялось в сердце
ниоткуда.
Цвело,
сияло
и росло
всем бывшим корешам
назло.
Ей-богу, принц!
Почти святой!
Пока не смылся
со свиньей.
Которая копилка,
в смысле.
И тут
мозги мои
повисли.
Где тут
меркантильность?
Что вы!
Я к новой жизни
уже готова.
Куплю свинью,
но чтоб живую,
пусть хоть жрёт,
а не ворует.

Я,
знакомясь,
больше фильтрую,
чем флиртую.
Вычисляю
за секунду
«красные флаги» —
пёстрый ряд.
Опыт —
штука дорогая,
грабли
все выучены,
на сеансы
к терапевтам
не заманишь
маскарад.
Каждый первый —
«проработан»,
знает
термины на пять:
про границы
и про травмы
может
лекцию прочитать.
Избегающий,
абьюзивный —
путаница
в головах,
он застрял
в чужих гештальтах
и инфантильных
мечтах.
Все границы
обозначил,
выставил
ультиматум.
Чуть прижмёт —
уходит в дебри,
закрывается
в нору,
оставляя
меня в дурах
с чувством
ложной вины...
Проще
не искать любовь
в этом лагере
зануд.
Слишком много
стало текста
там,
где капелька тепла
всё могла
спасти когда-то...
Но эпоха
утекла.
Все запутались
в симптомах,
заперлись
в своих домах,
и любовь
теперь плесневеет
в этих умных
головах.
Выключаю
свет в гостиной.
Слава богу,
не одна.
Улыбается
с дивана
родная
тишина.
Моя гордость,
моя зрелость,
моя сила,
наконец,
отменили
этот душный,
бутафорский
венец.

Время от времени я подкармливаю голодных, вонючих бомжей, то есть голубей: хлебушком, смоченным в воде, пшеничным зерном и, разумеется, самой водой, которая летом необходима позарез.
Вся эта трапеза проводится в затемненном месте, чтобы солнышко не обжигало их и без того слабые от истощения лапки. Возьмите, пожалуйста, на заметку, читающие, дражайшие.
И вот один момент, который поверг меня недавно в шок: может, так задумано, но спрошу прямо у тех, кто любит ближних своих: зачем голубям говяжьи кости?
Чтобы их клювик наращивал кальций так?
Или чтобы они наконец-то собрали из этих запчастей скелет нормальной, полноценной птицы и улетели из этого дурдома? Серьезно, граждане, вы им еще запчасти от «Лады» на площади разбросайте для укрепления иммунитета.
Голубь, конечно, тварь суровая и повидавшая жизнь, но у него внутри обычный ливер, а не промышленный шредер.
От такого подгона птичка просто сделает сальто назад и досрочно отправится на встречу с Создателем.
Ни в коем случае никого не виню, поскольку это бессмысленный грех, который на душу брать я не собираюсь.
В конце концов, спасать этот мир нужно тихо, без греха и с чистой прохладной водичкой в тени.
Если так не терпится кого-то апгрейднуть костями — скормите их своему бывшему/бывшей, птички тут вообще ни при чем.
Тормозите, пока не поздно.
Аминь, окаянные.

Я не бываю там,
где мне не рады,
на чужих страничках,
где всё прекрасно.
Зачем будить
завистливую жабку?
Ведь очевидно —
это же опасно!
Для сердца моего,
и так больного...
Моя жабушка —
критик со стажем,
чуть что —
удушьем крутит у виска.
Зато с ней
толково и здорово.
Она —
мой личный,
лучший терапевт:
чужой успех
прикроет лапкой нежно,
следя за тем,
чтоб эго не задели
чужим фальшивым
«всё у нас безмятежно».
Включает мудрый,
хлёсткий пофигизм,
шепча:
«Закрой
убогую харизму!
Храни нас, Бог,
от этих „лучших жизней“,
пойдём-ка, любимая,
съедим ириску!»

На пороге лежал мёртвый птенчик.
Возможно, котик неудачно сломал ему крылья, оборвав жизнь.
Девушка подняла его трупик и выбросила в мусорное ведро, не сумев пролить ни одной скупой слезинки.
Внутри неё стояла странная, звенящая пустота.
Она поймала себя на мысли, что сухость глаз пугает её куда сильнее, чем сам факт смерти.
«Неужели я очерствела?» — подумала она, глядя на свои чистые ладони.
Но это были не слёзы, которых не нашлось; это был ступор.
Тот самый глухой защитный панцирь, который вырастает, когда мир вокруг слишком часто ранит.
Если начинать плакать над каждой оборванной жизнью, над каждым несправедливым концом, слёз просто не хватит.
Проще замереть.
Замёрзнуть.
Где-то чирикала мать погибшего птенчика.
Девушка вернулась в дом, но звук с улицы не прекращался.
Чириканье казалось слишком громким, почти обвиняющим.
Она подошла к окну и увидела на ветке расцветающей яблони серую птицу.
Та металась, заглядывая вниз, туда, где минуту назад лежало её продолжение.
Каждое движение птицы отзывалось в груди девушки тупой, давящей виной.
Ей казалось, что эта маленькая серая птица кричит лично ей.
Обвиняет её в том, что она — хозяйка этого сытого убийцы.
Обвиняет в том, что она так обыденно, почти брезгливо, выбросила чужую трагедию в ведро для отходов, словно это было просто ничто.
«Что я должна была сделать? — оправдывалась она перед безмолвной комнатой.
— Похоронить с почестями?
Спеть панихиду?
Это просто птица.
Это просто природа».
Но голос разума звучал жалко и неубедительно.
Котик сидел на крыльце.
Он безразлично умывал лапку, начисто стирая следы кровожадной охоты.
Девушка задернула шторы, пытаясь отгородиться от плача матери-птицы, который обвинением просачивался сквозь стёкла.
Этот контраст между буйством расцветающей яблони и безжизненным трупиком среди мусора казался неестественным, даже пугающим.
Жизнь вокруг бурлила на полную мощность, абсолютно равнодушная к чужому горю.
И страшнее всего было то, что её собственное сердце в эту минуту пыталось подражать этому равнодушию — просто билось дальше, делая вид, что ничего не случилось.

Слабость, которая знает цену молчанию, бывает разрушительнее кулака.
Если твоя хрупкость способна взрывать тьму, как кожа облака над вулканом, значит, ты соткана из самого опасного материала во Вселенной.
Тьма боится не чужого гнева; она боится того, что невозможно поймать и подчинить — тонких нитей, связующих тишину и шторм.
Кожа облака кажется невесомой, пока она не окрасится багровым заревом.
Так и твоя уязвимость — это лишь тонкая вуаль, за которой скрывается первоначальный хаос, заполняющий каждую трещину предчувствием настоящей, неограниченной свободы.
Самая прочная клетка бессильна против облака, даже если это облако дышит пеплом вулкана.

Я доверю
тебе
своё хрупкое сердце,
Разбивай его
смело,
легко,
до конца.
Наш финал предрешён,
заколочена дверца,
Где фальшивые чувства
меняют
лица.
Разойдёмся
без слёз
и пустых мелодрам,
Не ищи в моих мыслях
глубокий мотив.
Я сама
раздала
этот пепел ветрам,
Нашу общую память
на ноль
помножив.
Нас мгновенно
отпустит
на полной скорости,
Мы утонем
в потоке
полночных огней.
В ярком глянце машин
нет ни капли
жалости,
Этот мир
жестоких
и быстрых людей.
Шаг —
и я растворяюсь
в неоновом дыме,
Где в басах
угасают
обрывки потерь.
Электронный разряд
выжигает
твоё имя,
Разбивая остатки
иллюзий
о дверь.

А что плохого в сексе?
Он снимает стресс.
Расслабляет сердце среди воющих сирен и летающих ракет.
Взрывают, стреляют, а душа и тело отдыхают, не испытывая болезненных ощущений от того, что где-то кого-то настигла страшная смерть.
Пусть бахает громко, взлетает тротил — ловим экстаз от последних лояльных нам сил.
Совесть забыта, эмпатию смыло волной.
Лишь бы напоследок насладиться сексом, ни о чём не жалея.
Мы спасаем себя, забивая на ужас и грех.
В тёмных окнах квартир заглушаем прилёты и собственный страх.
И под грохот тяжёлых, безумных орудий эхом звучит наш надорванный, сухой и ироничный смех.

­*вдохновилась стихотворением "Весёлый джаз" от автора Юрия Рязанова*

Бокал в руке,
в глазах — огонь и драма.
Танцую так,
что крестится реклама.
Партнёр бледнеет,
пятится к стене —
а я кружусь,
как ведьма на метле.
Диджей включил
какой-то дикий трек,
внутри меня
проснулся человек...
Но сразу лёг обратно,
засыпая
под этот ритм
ночного раздолбая.
Пора домой.
Карету мне, карету!
Оставлю здесь
партнёра и диджея.
Пусть чпокают друг друга
в жопу эту,
а я уйду,
от гордости хмелея!

Глаза не лгут,
пускай ты мой
сердечный друг,
но слишком много
хищных муз
сейчас вокруг.
Мерцает
тусклый свет.
Допит
уже коктейль.
Из мыслей выветрилась
поэтическая
хмель.
Нам лесть предрекает
общий
и красивый путь,
но в темноте ночной
видна
вся истинная суть:
там нет
святых надежд
и сокровенных тем,
Горит немой вопрос:
«Кто платит
за этот секс?
Ведь чувств
уже не хватит,
чтобы стать
очередным никем».

Мы аккуратно
пакуем в коробки
внутренний бред.
Клеим наклейки:
«хрупкое»,
«норм»,
«не трогать».
Ищем того,
кто одобрит
наш правильный силуэт,
вместо того,
кто выдержит
нашу копоть.
Только
картонная крепость
трещит по швам.
Близость —
не фаза,
где ты,
догорая в щепки,
смотришь,
как кто-то
терпит твой личный бедлам,
судорожно
сжимая
в руке
таблетки.
Близость —
когда у другого
такой заземляющий контур,
что твои молнии
гаснут
в его плечах.
Он не сбегает
к другому,
чужому фронту,
он ставит чайник,
когда ты
стоишь на ушах.
Он посмотрит
на этот безумный,
нелепый перформанс,
где ты пыталась
разрушить себя
до тла,
мягко исправит
твой перекошенный компас:
«Слабовато исполнила.
Как-то мелко пошла.
Твой потенциал —
это космос,
а не этот салют копеечный.
Переделывай.
С чувством.
Я здесь,
у твоих дверей».

Ещё не всё покончено,
Ещё не всё потеряно.
Нам счастье напророчено,
Но в долг и неуверенно.
Мы гордо ловим кошельком
Лишь эхо и депрессию,
И на бюджет глядим тайком,
Как на суровую сессию.
Ещё не всё распродано,
Кот не заложён в банк ещё,
И то, что было создано,
Припрятано на кладбище.
Но мысль о светлой участи
Бодрит сильнее нации.
Мы доживём до случая
Глобальной индексации!
Так пусть валюта падает,
И цены ввысь взлетают —
Ведь эта малость радует,
Что нас не замечают...
Коллекторам подмигнём,
Попросим взять натурой,
И весело пойдём на дно
С красивою фигурой!

Кому-то казалось, что она грустила.
На самом деле ей был по душе отрезвляющий цинизм, благодаря которому она воспринимала весь Мир как сборище идиотов с болезненным прошлым.
Никого и никогда ей не было жаль, и в этом крылась Божья благодать.
Одинокие, израненные людишки высмеивали её бесчеловечность, но сами были лицемерами, которых ещё поискать на свалке.
Желчная королева раздражала хамовитостью, грубостью и бестактностью, ломая стереотипное мышление о каблучки невежества. Окружающим хотелось по-настоящему посочувствовать, проявить милосердие к этой убогости, но её принципиальность не позволяла им такой роскоши.
Никаких скидок на обеды и ужины с безвкусными обидами.
Жалость казалась ей слишком дорогим удовольствием в условиях нынешнего кризиса адекватности.
Люди так бережно передавали свои обиды из поколения в поколение, словно это был фамильный хрусталь, а не куча ментального мусора.
Когда ей в очередной раз предлагали «разделить боль», она вежливо интересовалась, нельзя ли вместо боли получить деньгами.
Святые и хрупкие отворачивались, крестясь на ходу и спеша вычеркнуть её из списков «хороших людей».
Она же лишь плотнее заворачивалась в красивую шаль, радуясь сэкономленному времени.
Их оскорблённая добродетель стоила не дороже просроченного пирожка, а пафос разбивался о её ледяное безразличие.
В наступившей тишине, очищенной от чужого ментального шума, она наконец-то могла спокойно дожевать свою жизнь.
Спектакль был окончен, погорелый театр разогнан, и желчная королева оставалась в блаженном, идеальном одиночестве.
Никому не нужная и, к счастью, дефицитная...

*вдохновилась песней «Спорим» от певца Миши Марвина*

Спорим,
ты помнишь меня
вопреки?
Спорим,
мой гнев
выжигает наружу?
Жалкие сказки твои
так горьки,
а слепая гордыня
ведёт к обрыву.
В чёрном списке
номер
остался висеть.
Был заблокирован
в буре обид.
Я для тебя —
смертоносная сеть,
хлёсткий мороз,
что в сердце горит.
Смотришь стыдливо
со скрытых страниц,
трусливо боишься
растаять навек.
В серой толпе
без имён
и без лиц
ищешь мой след,
замедляя свой бег.
Падая ниц
пред безумием книг,
зная, что путь твой —
навеки тупик.

Мне одна знакомая советовала соблазнять мужчин розовым лифчиком.
Мол, проверено — жизнь готовы отдать, лишь бы эту красоту вкусить.
Ну, я сходила в магазин, купила.
Сисечки сложила, даже возбудилась...
Но не тут-то было!
Продавец-мужчинка слегка возмутился и пальчиком меня пожурил.
Он просто недавно женился.
Да только дружок его снизу с ним не согласился и гордо вздыбился!
Штанишки спали, и я обомлела: на нём красовались... розовые трусишки!
Стало так обидно, что он оказался настолько двуличным.
Сисечки сразу поникли...
И как теперь их соблазнять, если у них у самих конкуренция внутри штанов?
Розовый лифчик, конечно, работает, но, кажется, я случайно соблазнила его внутреннюю женщину.

*вдохновилась стихотворением "А как же доверять - то людям?" от автора Инны Горбачевой*

Верь лишь себе.
В душе —
весь ответ.
Толпа слепа,
спасения
в ней нет.
Плюют чужие рты
в твою святую суть,
их тупость
не способна
взгляд вернуть.
Вокруг тебя
лишь стены пустоты —
сжигай дотла
дурацкие мосты!
Не верь словам —
доверься интуиции.
Сметай обиды,
рамки
и позиции!
Пусть этот мир
трещит по всем швам,
иди напролом
по своим следам!
Разочарование —
к чёрту,
ни о ком!
Круши весь этот шлак!
Гори огнём!

Гордое
«одна»
звучит честней,
чем попытка
стать
для всех никем.
В абсолютной,
мёртвой
тишине
я крушу теперь
всю фальшь
у стен.
Пусть тоска
съедает
изнутри!
Вокруг — космос,
выжженный
дотла.
Настоящей мне
закрыли рты,
но к себе вернусь
сквозь горы
зла.
Принимаю
темноту
как щит,
старый бред
стирая
без обид.
Скорость лечит,
и металл
звенит,
фары встречных
режут
силуэт.
Взгляд упрям,
и трасса
рвётся в ночь,
ток оборван,
пусть орёт
молва.
Всех святош
я прогоняю
прочь,
переплавив
всю эту боль
в слова.
Время жжёт
мосты
и якоря,
больше нет
ни страха,
ни долгов.
Выстрелом
из прошлого,
с нуля,
я взрываю
этот лживый
ров.

Дождь.
Мокрый асфальт.
А в кармане — разрешение на счастье.
Чужие капризы летят мимо, как брызги из-под колёс.
У меня теперь предвзятый вкус на свободу.
Голоса из прошлого — как старое радио.
Шуршат, но я не слушаю волну.
Мои акценты — неоновые маркёры на сером фоне.
Мой процент от жизни — сто из ста.
Сзади темнеет небо.
Ну и пусть.
Тучи — отличный фон для полёта.
Я выхожу из кадра рутины, прямо в свою собственную картину.
Улыбаюсь каплям на тёплых щеках.
Шаг.
Ещё шаг.
Наушники — в урну.
Мне нравится этот безумный трек.

Привет.
Как я?
Терпимо, но и не тихо.
Война, быт и гордость — основные друзья мои.
Болезнь есть, но не надолго гостит.
Не гоню прочь, не кормлю теплом.
Не люблю вообще ничего из всего.
Ты не забываешь меня, и я ценю твоё желание оставаться рядом, несмотря ни на что.
Этого достаточно.

Сойду я с рельсов
назло Вронскому!
К чёрту
вокзальные бредни!
Скажите усатому
и скользкому:
Мой поезд ушёл.
Он — последний.
Пусть писака Лев Толстой
матерится,
роман сокращая
на треть.
Я шла на вокзал —
застрелиться?
В гробу я видела Москву!
И этот перрон,
и тоску...
Стёрт брезгливый быт!
Свободна!
Отныне и присно:
Жила,
живу
и буду жить!
Отсоси у себя,
графский эгоист,
Я хозяйка своей судьбы!

Воздух пахнет твоим концом.
Ты не сдох — и уже улов.
Вытри слезы своим лицом,
Ты не стоишь моих псалмов.
Там, в углу, где гниет трава,
Ждут покорно, разинув рот,
Шлюхи ласковых твоих речей —
Ложь глотают за годом год.
Будут пить твои три ручья
Самых праведных, злых червей.
Я объелась твоей душой,
Она высохла, как сухарь.
До свидания, мой «родной»,
Маленький, слепой глухарь.
Мы станцуем еще впотьмах,
Если ноги твои пойдут.
Если кости твои в стенах
Червяки опять не сожрут.

*вдохновилась стихотворением "Полный трэш" от автора Таисии Гурьяновой*

Я не помню его стихов,
но из каждого утюга
слышу шёпот чужих грехов
и про гения навека.
Из него сотворили бренд, залакированного кумира.
Он теперь — сетевой контент, развлекающий скучный мир.
Разбирают на скриншоты
ради моды и понтов.
Блеснуть мыслью до икоты
каждый паразит готов.
Променяли живую боль,
шутки, слёзы и блеск ума
на бездушную эту роль,
где в башке лишь одна зима.
А поэт не придёт назад,
ему пофиг на наш дурдом.
Он писал не для этих стад,
а горел своим чистым костром.

Гуляя по парку, я почувствовала, как моё тело потихоньку расслабляется. Внезапно пошёл дождь, принося с собой приятное умиротворение.
Вблизи никого не оказалось.
Шум стих.
Тепло разливалось в груди, создавая защиту изнутри.
Ничего не хотелось испытывать, никаких эмоций, способных вызвать болезненный разрыв с кем-то из прошлых отношений.
Я поняла важную мысль: я не могу потерять то, чего никогда и не находила.
В большинстве случаев именно они приходили, а не я сама желала нуждаться в ком-то.
Теряли они, не я.
Находили они, не я.
И все эти переживания смылись дождём, избавляя мои мысли от того, чего никогда не было ценным.
Просто потому, что это было навязанное, грязное и не имеющее ничего общего с моим внутренним миром.

Не всё, что кажется целым, целостно изнутри.
Порой это просто хорошо собранный пазл из чужих ожиданий.
Бывает, человек строит безупречную жизнь как декорацию к спектаклю.
Он меняет актёров, переносит действие в другие города,
но пьеса остаётся фальшивой.
Всё потому, что в самом первом акте допущена ошибка,
признать которую не хватает духу.
Быть целым снаружи гораздо проще, чем быть им внутри:
это требует меньше честного самокопания
— и всего лишь хорошего портфолио.

Бывает пустота, которая пугает не отсутствием общения вокруг, а нехваткой себя внутри.
Она — самый неотвязный собеседник ночи.
В ней нет печали о прошлом или страха перед грядущим.
Это лишь эхо текущего момента, которое никак не обретёт свой истинный голос, так и не зазвучав в полную силу.

У меня нет желания следить за кем-то из прошлого.
Напрочь отбило.
Как жила, так и живу.
Истина, которую я так долго не хотела признавать,стала моей союзницей теперь: где сам мир не крутится вокруг меня.
Зачем писать и спрашивать: «Привет, как дела?»
Создавать видимость дружбы, любви, привязанности,беспокойства о том, что есть дело вообще до тебя?
Чтобы потом вытащить на поверхность негатив с комочками обид,вновь причиняя неосознанную боль своим — и без того не железным — нервам?
Нет так нет.
Я ценю только то, что есть здесь и сейчас.
Не жалея о том, что случилось по моей вине,а может, и вовсе не моей.
Счастья всем.

Услышав такое, начинает резать слух, и возникает сильное желание защитить человека, который по-настоящему тебя любит.
Ни одна женщина в мире, какой бы тварью она ни была, не пожелает собственному ребенку плохой кармы; если в идеале, она готова стать матерью.
Быть ею — непростая задача, так как отца она не заменит.
Если на всякий случай не повезет создать полноценную семью и партнеры расстанутся, как в море корабли, это все равно оставит неизгладимый шрам на сердце ребенка.
«Разведенка с прицепом» не ставит целью осчастливить кого-то своим багажом проблем; она полностью сосредоточена на родном человечке, который реально нуждается в ней как в маме больше, чем в мнении осуждающих дегенератов, которые вылезли из той же вагины, что и их родила.
Да, ей бывает обидно, почему именно с ней такая жопа случилась, и вроде все было нормально, но все меняется.
Время не стоит на месте, двигается дальше ради смысла жизни своей кровинки, потому что это единственное, что имеет значение.
Её любовь к родному ребенку с каждым днем растет, обесценивая то плохое, что когда-то произошло и будет в дальнейшем с ней случаться.
И в большинстве случаев именно МАМЫ дают больше душевного тепла, чем папочки, у которых нет этого чувства даже.