Я слушала дождь, он – меня и так попеременно,
забвенно и красноречиво вели диалог,
и слог выбирали для этого мы откровенный,
и еле могли мы с ним сдерживать мыслей поток.
«Знаток!, - говорила ему я, - … ты женских страданий!»,
холстами на небе заоблачными отвечал,
и мне рисовал, как ни странно сердечное пламя,
сверкая вдруг молниеносно, затем утихал.
В накал разговора мог громом серьёзно бабахнуть,
я ахала и удалялась по комнате вглубь,
но тут же назад я к нему возвращалась за правдой,
меня никогда не подвёл он и не обманул.
И гул посылал мне с небес, если чувствовал слабость,
усталость, понурость и прочие взрыды мои,
обиды, бои с своей совестью, злобу и жалость,
кинжалы на сердце от недостающей любви.
Трубил дождь всегда в свои самые громкие трубы,
прилюдно высказывая мне поддержку свою,
уютно так и по домашнему солнце на блюде,
сквозь хмурые тучи в оконце спуская к столу.