Заржавленным звоном встречает рассвет
Гигант, что на скальном фундаменте вздет.
Не город — соцветие стали и плит,
Где стонет органик и камень скрепит.
Здесь небо пронзают шпили соборов,
Как копья, готовые к туче раздоров.
Здесь в воздухе — ладан, и сера, и гарь,
Здесь смертный, молись и за дверь не ударь!

А в недрах, где свет добирается скупо,
Где стынут цепные клинки у торсупов,
Где пахнет озона разрядом и кровью,
Где Империум сходится с чернью и вдовьем,
Там есть коридоры. Без окон. Без счета.
В них каждое слово — как пуля, как нота.
В них каждый проход — это чрево кита,
И вера здесь вместо святого щита.

Вот келья. В ней пыль золотится на скрепах,
На толстых, как пальцы епископа, цепях.
На дыбе — распятый в одних лишь портах,
Кричит, но уже забывает, зачем.
Напротив — старик в одеянье до пят,
Глаза его, словно два сгустка, горят.
Наперсник из кости, в руке — кадило,
А в сердце — служение, долг и могила.

— «Сын Империума, ты обвинен.
В том, что твой разум был червем заражен.
В том, что сомненье в глазах я прочел,
В том, что в ночи ты молитву не шел.
Сознайся в ереси, грешник, скорей,
И пламя очистит тебя от скорбей.
Сознайся, что слаб ты, что дух твой — тлен,
Что в мыслях ты видел иной, темный плен».

Но пленник молчит, лишь губами жует,
Или это челюсть свело от забот?
Тогда серафим этот (в черном, земной)
Кивает кому-то во тьме, за стеной.
Выходит фигура в глухом балахоне,
Лица не видно, но свет на короне
Имперской, двуглавой, играет едва,
И пахнет от призрака, словно дрова.

Псайкер. Колдун. Библиарий. Палач.
Не спрашивай имя, не прячься, не плачь.
Его приближенье — как скрежет по стали,
Слова его в череп, как гвозди, въезжали:
— «Позволь, я взгляну, что там прячется в нем.
Быть может, там плесень, быть может — проем
В мир, что не Империум, в варп-глубину.
Я тихо войду и разрушу стену».

И пальцы, худые, как лапки кузнечика,
Касаются лба. Это длится не вечность,
Всего лишь мгновенье. Но пленник завыл,
Как зверь, что в капкане все кости пробил.
Глаза закатились, пошла изо рта пена,
Душа с содроганьем рванулась из плена…
— «Он чист», — произносит слуга Императора,
И капля пота со лба его, скорого,
Срывается вниз, на гранитный пол.
— «Но страх его слишком был близок, тяжел.
А страх — это ереси первый росток.
Так вырви же с корнем иссохший цветок».

Старик-инквизитор кивает устало:
— «Ты слышал, дитя? Изначально всё лгало.
Ты думал, что веришь, но в сердце твоем
Червь страха устроил свой проклятый дом.
Во имя Того, кто на Троне Златом,
Кто светит нам всем в этом мире пустом,
Я чищу тебя. Это акт милосердья.
Быстрей, чем еретика дикое зверье».

И факел шипит, прикасаясь к груди.
— «Сквозь пламя, дитя, ты к Трону иди.
Очистись от плоти, слабейшей из скорлупы,
Войди в Золотой, не познавши толпы».
...Бумага и плоть. Треск углей и тиши.
Лишь где-то на башне, на страже души,
В колокола бьют, возвещая приход
Того, кто спасает свой грешный народ.

А в келье уж пусто. Лишь сажа на стенах,
Лишь олово пота на каменных венах.
Да пара сандалий, да горстка золы,
Что прежде боялась и здешней хулы.
Инквизитор снял маску, и видно — старуха.
В глазах ее — вечность, и в ней же — разруха.
Она улыбнулась, перекрестилась,
И в темном проеме опять растворилась.

Спи спокойно, Империум. Вера крепка.
Если нужно, сожжем и отца, и сынка.
Если нужно, проверим на углях и стали,
Чтоб звезды во мраке навек не угасли.
Инквизиция смотрит. Инквизиция ждет.
Тот, кто споткнется — обратно не придет.
И ветер гудит в миллионах колонн:
«Проснись, человек! Ты в беду обречен».