Под каблуками генералов,
Шуршат лубянские ковры годами.
Россия не щадит веками,
И чья-то мать слезами не обделена.

Имперские ковры лежат годами,
И нить души солдата вплетена.
Мы все пытаемся понять веками
Чья дурь тогда была и чья вина.

Под тяжкой поступью державы-гнойной,
Где в залах сумрачных — покой,
Ковер лубянский, кровью званый,
Смиренно стелется тропой.

И так лежат ковры, лежат годами,
Пока не станет ворс седым от слёз.
И кто-то шепчет между нитями и снами,
Что память — это суд, а не донос.

Плыву я в лодке, в облаках,
И мир дрожит в туманных снах;
На всех парах, сквозь дым и вой,
Спешат вагончики домой.

Но тишина — как грозный крик,
Как бездны сумрачный язык;
Холодный, тёмный, молчаливый —
Вагончик переполненный, тоскливый.

Двухсотики лежат до потолка,
Как эхо страшного звонка;
По венам ЖД полотна,
Течёт проклятая война.

В глухих полях, России-матушки краях,
Гремит судьба в седых ветрах;
И где-то в небе, над Окой,
Господь склоняется с тоской.

Вагоны катятся домой,
Но каждый стук — как плач глухой;
И мрак качается со мной.
Последний вагон — это мой…


Свой

Ты мог бы петь и жить,
И мир весной благословить,
Ты мог бы Бога пережить,
И светом путь свой освятить.

Ты мог бы делом отслужить,
В стране своей кругом вершить,
Ты мог бы плодом одарить,
И дом любовью укрепить.

Ты мог бы сеять и растить,
Сынам надежду подарить,
Ты мог бы верить и любить,
И хлебом землю накормить.

К избе твоей заброшена дорожка,
И некому надежду воскресить,
Осталась от тебя одна матрёшка,
И шепчет то, что ты не смог договорить.

Свой

Россия, моя земля,
Красивые люди,
Красивая страна.
Что с нами сделала
Родная земля...

Ни чéрта, ни Бога,
Ни кола, ни двора.
Гнать бы лошадь
Не пойми куда...

Я зайду в твою дверь -
А там одна пустота:
Ни кола, ни двора,
Гнать бы лошадь туда...

Только пыль до утра,
И поля без конца,
Да й в глазах напротив -
Горечь мудреца.

Не осталось веры -
Лишь немой вопрос:
Почему так много
Нам ненужных слёз?

И кому молиться,
И кого винить,
Если эту правду
Даже не изжить.

Так и буду гнать я
Лошадь в никуда,
Там, где нет начала,
Нет и того конца.

Свой

Прости, Господи, нас — забивал я гвоздь,
А он, сука, согнулся врозь.
Ковырнул я фомкой, чтобы вырвать с корнем,
Но не тут-то было —
Крышка гроба крепка.

И пришла мне мысль:
Ну какая тоска.
Ты лежишь там,
Двухсотый,
А я с молотком
Как художник долбаю твой гроб целиком.

Вот скажи мне, двухсотый,
Ты нашёл ли там дом?
Если в принципе знаешь,
Что такое «ом»?

А теперь ты лежишь на моих табуретках.
Если хочешь, грехи я тебе отпущу,
И потом я в твой гроб
Гвоздь гнилой забью.

Выпью водочки я и копну земли —
Вот и всё.

А теперь — засни!

Свой

Ты лежишь в окопе.
Захлебнулась зима.
И война должна была быть
Три дня.

Захлебнулись весна, лето, осень, зима.
Двадцать третий, четвёртый.
Ты лежишь в окопе двадцать пятого года,
И засохла твоя последняя слеза.

Нет ни сил, ни гнева —
Лишь вязкая тьма.
Пуля знает место,
А мать ждёт письма.

Колыма…


Свой

Ставропольский край —
прекрасная земля,
Но пойду я умирать
в украинские поля.

Что ж ты гонишь меня,
моя святая земля?..
Растворюсь я в полях,
в украинских грунтах.

И не вспомнит никто,
Чьи тут кости лежат
И за что этот страшный
Мне выпал наряд.

Лишь вороньё кружит
Над забытой судьбой,
И чужое зерно
Прорастёт надо мной.

Ставропольский родной…


Свой

Засыхая от жажды,
Открывал я глаза —
А в них кружатся
Мои купола.

И несла меня вниз
Моя Волга-река,
И в огне городов
Потерялся мой дом.

Серый пепел летит
Над безмолвным крестом,
Где-то плач матерей
Заглушает гроза.

И солдатская кровь
Обжигает глаза.
На обугленных стенах
Тени прошлого спят,

И холодные звёзды
Безмолвно горят.
Только стон сквозняков
Да воронья тоска —

Моя Волга-река,
Моя Кострома.


Свой

Я взял винтовку
и пошёл воевать.
И никогда не смогу я себе признать,
что комбат из Ухты
мне в лицо мог врать.

Что ж ты, падло, такое —
нас гнал умирать?
А теперь штабелями
мы лежим в болоте.

Петька, Ванька
дымятся в окопе,
И последний патрон
у меня на излёте.

Ты забудь обо мне,
как о сне поутру,
И я больше к тебе
никогда не приду.

Лишь холодный свинец
и болотная тина.
Пусть тебе будет вечно
«Лада Калина».

Ты прости меня, Нина,
ты прости меня, Нина…


Свой

Ты — моя Россия,
матушка-земля.
Родила уродца и ушла в запой,
А теперь нас гонят тупо на забой.

Что ж ты, матушка-земля,
родила меня?
А теперь представь:
я — саранча.
Мы — саранча, в огне и сгинем.
За что? За что был этот бой?

И ты о нас потом забудешь,
когда попустит твой запой.
Ты скажешь: «Сгинули враги!» —
затмив свой разум хмелем лжи.

Но мы ж твои, твои сыны,
чьи кости лягут вдоль межи.
И твой похмельный,
тяжкий вздох —
лишь пустота и серый мох.

Где раньше билась жизнь моя.
И в тишине, где будет мир,
Ты не услышишь наших лир.


Свой

Отлетел я в сторонку —
и вижу воронку.
Вижу тело своё
и чёрт пойми что.

Вижу ноги свои,
вижу руки свои.
Вижу крест на ладошке
и последние крошки.

Вижу огненный шар
и потерянный дар.
Ты прости меня, ангел,
за мой карнавал.

Чертовщина гнала
в этот дикий наряд,
А душа не вняла,
где есть рай,
а где ад.

Свой

Кремлёвские кровавые кресты —
под сводами тяжёлой тишины.
Они впитали шёпот и приказы,
и след чужой, и тень былой грозы.

Кремлёвские кресты — немой парад:
они не просят славы и наград.
Под золотыми куполами
лежат усопшие — рабы костями.

Кремлёвские кресты —
они пытались двигать рубежи.
Они стоят, как метки на судьбе,
как приговор и память о вине.

Война и боль — как пепел на губах,
как крик, застрявший намертво в зубах.
Под ними время учится молчать —
но камень тоже может закричать.

Свой

Пуля — дура, так в народе
повторяют сотни лет.
Так сказал комбат отряду,
только сам он — не поэт.

Тут война грызёт до кости,
рвёт дыханье, жжёт виски.
Имена друзей — как гвозди,
забивают в ночь тоски.

Боль здесь дикая, живая,
без героев и знамён.
Каждый день, мы погибаем,
и не знаем всех имен.

Мы пошли, назвав всё «долгом»,
перепутав ложь и свет.
Нас Донбас обнимет нежно
и отпустит чертов грех.

Мы поперлись на пролом.
Дурачье легло ковром.
Нас заставили молится.
расшибем икону лбом.

Свой

Над кладбищем сгущались тучи,
В ладони — выцветший металл.
За что мой дед тогда пропал?
За взятие несчастной Бучи?

Окислилась медаль немая,
Как память, брошенная в ночь.
Булавка — та, что всё держала,
Сломалась, не сумев помочь.

И ржавчина легла на даты,
На имена, на правый строй.
Где подвиг — там теперь утраты,
Где правда — пепел там седой.


Свой