Я тенью тихо следую за тобой,
Ловлю улыбки, сказанные не мне.
Мой мир расколот этой борьбой
С придуманным огнем в чужом окне.

Мне душно, задыхаюсь в тишине,
Когда твой взгляд скользит по сторонам.
Чудовище, живущее на дне,
Толкает мысли к горьким берегам.

Кто та, что задержала твой привет?
Кому ты дал случайно этот шанс?
Во мне надежды нет, покоя нет,
Лишь горький, жгучий, приторный диссонанс.

Я ненавижу смех их за спиной,
Их волосы, и жесты, и духи.
Я сравниваю, мучаюсь, больной
Припадком этой дикой чепухи.

Прости меня. Я знаю — это бред.
Я разумом все это понимаю.
Но в сердце оставляет жгучий след
Мысль, что тебя я недостаточно пленяю...

Опустилась зима на просторы седые,
Замела в полумгле деревень огоньки.
Оковала реку, занавесила склоны,
В белоснежной тюрьме замолчали родники.

Завывает метель, как потерянный волк,
У плетня наметая косматые гривы.
Этот ветер терпкий, колючий и едкий,
Пробирается в душу, ища в ней извивы.

Но бывают часы совершенной истомы,
Когда стужа безмолвна и воздух хрустален.
И на солнце слепит мириадами дробин
Одеяло пушистое, снежный бассейн.

Словно в сказке немой, ослепительной, чистой,
Спит берёза в фате, обручённая с мглой.
И скрипит под ногой, опьяняюще искрист,
Тонкий наст, как лист пергамента сухой.

А в лесу — благодать! Тишина и величье.
Сосны в тяжких мантиях, в алмазной пыли.
Только ткнешь сугроб — и в немое жилище
Проваляешься вглубь, в холодящей постели.

Там, в сугробах тех, спят утомлённые зёрна,
Снятся травы июльской медвежьий покой.
И темна, и крепка первозданная верность
Круговерти земной, не спешащей, седой.

А вечером — вновь голубые сумерки,
Дым столбом из трубы в небо сизое вбит.
И мороз рисует на стёклах-ажурках
Дивный мир паутин, фантастических нит.

Пусть мороз безжалостен, пусть ночи долги,
Пусть земля под снегом окаменела —
В ней таится весна, как заря за порогом,
Как на дне хрустальном заповедное тело.

Заметая следы, замораживая реки,
Ты даёшь передышку уставшей земле.
И в морозном дыханьи, в метельной опеке
Есть великая правда — на звёздном столе.

Так лежи же, покров, многомесячный, белый,
Над равниной, лесом, над уснувшей рекой.
Ты суров и прекрасен, ты цел и неделим,
Этот мир завораживающий, зимний, немой...

Опустилась зима на просторы седые,
Замела в полумгле деревень огоньки.
Оковала реку, занавесила склоны,
В белоснежной тюрьме замолчали родники.

Завывает метель, как потерянный волк,
У плетня наметая косматые гривы.
Этот ветер терпкий, колючий и едкий,
Пробирается в душу, ища в ней извивы.

Но бывают часы совершенной истомы,
Когда стужа безмолвна и воздух хрустален.
И на солнце слепит мириадами дробин
Одеяло пушистое, снежный бассейн.

Словно в сказке немой, ослепительной, чистой,
Спит берёза в фате, обручённая с мглой.
И скрипит под ногой, опьяняюще искрист,
Тонкий наст, как лист пергамента сухой.

А в лесу — благодать! Тишина и величье.
Сосны в тяжких мантиях, в алмазной пыли.
Только ткнешь сугроб — и в немое жилище
Проваляешься вглубь, в холодящей постели.

Там, в сугробах тех, спят утомлённые зёрна,
Снятся травы июльской медвежьий покой.
И темна, и крепка первозданная верность
Круговерти земной, не спешащей, седой.

А вечером — вновь голубые сумерки,
Дым столбом из трубы в небо сизое вбит.
И мороз рисует на стёклах-ажурках
Дивный мир паутин, фантастических нит.

Пусть мороз безжалостен, пусть ночи долги,
Пусть земля под снегом окаменела —
В ней таится весна, как заря за порогом,
Как на дне хрустальном заповедное тело.

Заметая следы, замораживая реки,
Ты даёшь передышку уставшей земле.
И в морозном дыханьи, в метельной опеке
Есть великая правда — на звёздном столе.

Так лежи же, покров, многомесячный, белый,
Над равниной, лесом, над уснувшей рекой.
Ты суров и прекрасен, ты цел и неделим,
Этот мир завораживающий, зимний, немой

Глухой, железный круг стянулся,
И в кольце смертельном— город-воин.
И белесый,страшный лик безлунный
Над пустой Невой в декабре воет.

Разрывов вой, и хлеба крошка,
Что на весах дрожит в руке.
И детских глаз немой вопрос:
«Уже?»— в промёрзлой тишине.

Но в сердце, что стучит так чётко,
Не побеждал кромешный страх.
Сжимал кулак студент и лётчик,
Старуха у станка— в слезах.

И город, весь в провалах, в ранах,
Стоял,не преклонив чела.
Не просто выжил— стал Великим,
Скрепив печати изо льда.

Мы не плачем. Слёзы — роскошь.
Мы чертим строчки на странице белой.
И скрипичный голос,полный мощи,
Над руинами взлетает смело.

И тот салют, что грянул вскоре,
Был выстрадан дыханьем тем,
Что вмерз в стены,что стал историей,
Непобеждённым Ленинградом— всем.

Твои глаза — два теплых янтаря
В них отраженье солнечного дня
В них целый мир, где нету мне запрета
Где для души— родная каждая черта.

В них глубина, что манит и волнует,
Как будто вечность на меня глядит.
И сердце тихо отзываться чует,
Когда их взор так нежно говорит.

Пусть говорят, что это просто цвет
Но в них для меня— особен свет.
Они— мой путь, мой берег и причал
И без тебя бы мир мой опустел.

Твои глаза — как тёплый шоколад.
В них тает мир, как в чашке кофе льдинка
И в этих всполохах янтарно-рыжих прядей
Живёт огонь, что не бывает хмур.

Мой взгляд пленяет тихий свет вечерний
В глазах твоих, как осени листва
В них целый мир:от снежных гор до терний,
Где бесконечность стала в них видна.

И каждый раз, встречая эти взгляды,
Я нахожу потерянный покой
Твои глаза— мои любимые награды,
Мой тихий пристань и законченный покой.

В них осени задумчивый разлив
И озорства весенего струя.
Люблю тебя, милый, нет причин
Лишь отражение в карих глазах я.

Я люблю их так, как любить невозможно
Как не любит никто и нигде на земле
Это чувство врезается с болью подкожно
Словно меркнут все звёзды при полной луне

Я в руках твоих таю, как плавится лето
Карамельным нектаров из облака снов
Твоим ласковым светом буду согрета
Раскрывая бутоны нежнейших цветов