Пусть ляжет снег и стихнут ветры,
Деревья выпрямятся в небо,
Чтоб синева, вдыхая кедры,
Тянулась ввысь на километры.
И солнце яркой белой точкой,
Скользя по пустоте безмолвия,
Сияет тихо, непорочно
Миллиардом самых белых молний.
Пусть ляжет снег и всё затихнет,
Сейчас мне тишины и снега,
И неба синевой настигнет
До самой глубины разбега.

Уже намного больше тишины,
От берега отшвартовалась лодка,
Гирляндами прибрежные огни,
Прохладнее погода-сумасбродка.
Осенняя морская тишина —
Как я скучал по ней!
Как видел в ней спасенье!
Как долго говорил себе: «Смелей», —
И раздавал другим свои мгновенья.
Я здесь. Мне волны шепчут: «Спи.
Теперь отдай всё ветру и удаче».
Так тихо проплывают корабли —
Отныне будет всё совсем иначе.

Там, где утро оставило след
Над затонами предрассветными,
Льётся чистый таинственный свет,
Словно нотами полусонными.
В летних сумерках, тёплых, густых,
Там, где жимолость пахнет ландышем,
Мы дождёмся звёзд молодых
И у них что-нибудь будем спрашивать.
А когда прольётся луна,
Всё окрасив серебряной нежностью,
Я скажу тебе: ты не одна,
Мы не будем с тобою прежними.

Я осени хочу, листвы и неба,
Дышать предчувствием осенней остроты,
Найти в себе потерянное «мне бы»,
Хотя бы ощущение мечты.
За горизонт держаться, как за струны,
В закат смотреть и видеть в нём рассвет.
Ты говоришь, что нам с тобою трудно.
Прости, что я молчу тебе в ответ.

За окном март, за окном весна.
Я иду по вечерним улицам.
Под ногами хлюпает мгла,
И мечта всё никак не сбудется.
Дома ждёт недоваренный суп,
Подоконник с отбитым краешком.
Мне теперь что полынь, что мышьяк —
Одинаково в воду камешком.

Как будто бы лес замирает,
Как будто иду по тропе я.
И звук с каждым шагом стихает,
И дышится мне всё труднее.
Вдали, над мерцающей бездной,
Зима за края зацепилась.
И отблеском мутным, нетрезвым
Луна с облаков просочилась.
Один. Оглушён тишиною,
Стою, озираясь с опаской.
Тропа, тёмный лес под луною —
Моя невесёлая сказка.

Черпает небо в реке несогретой
Солнечных пятен златые монеты.
За поворотом холодной реки
Лес открывает свои тайники.
Смотрит Апрель на поля и подлески,
Прыгнет в овраг,
Рассмеётся по-детски.
И у прохожего спросит, играя:
— Что ты скучаешь?
Промолвит:
— По маю.

Дерева, затопленные солнцем,
Распустили тень зелёных бредней.
Каждый лист, как маленькое лонце,
Каждый куст в цвету своё бредит.
Заговариваться стал тополь —
Старый он, в жару ему туго.
Сетует, что летом жизнь–порох,
Да спилили на дрова друга.
А по небу, что сироп пролит, —
Небо сладкое к плечам липнет,
И кругом одно топлёное солнце,
На воде свернувшееся в слитки

Восемь вечера. Март. Залив.
Ветер словно с цепи сорвался.
Лижут сумерки берега,
Там, где бисером свет остался.
В низком небе чёрная муть,
Облака и отсветы города.
Лёд уставший ещё не встал.
Тонны грязно застывшего холода.
Из живых только чёрный маяк,
Бьётся с тьмой, ни на что не взирая.
Что сказать тебе про весну?
У кого-то она такая

В небе чёрном лишь луна красная,
Белым инеем скрутило листья жёлтые,
Подморозилась дорога грязная,
И туман осел на куст смородины.
И куда-то подевались птицы певчие,
Будто разом поумолкли, сгинули.
Ну какие же они беспечные —
Захотели, улетели, кинули.
Уж теперь не выйдешь в поле весело,
Ветер не забьётся под рубахою.
Облака теперь над полем свесились,
И в кустах теперь тот ветер ахает.
Завтра будет ясный день и солнышко,
Как улыбка осени последняя.
В поле только колос и три зёрнышка —
Воробьям оставили, наверное

Там на белых моих берегах
Спелым яблоком пахнет осень.
Долетает там лист до костра
И нередка небесная просинь.
Ранним утром над озером светлым
Чуть туманятся тёмные воды,
И по глади мерцая плывут
Улетающих птиц хороводы.
И легко, несказанно легко,
Так, что мысли становятся тише.
Слышно музыку, сердцу легко,
Жаль, что ты её не услышишь

Помню, как многое мне в этом нравилось:
Неба кусок над степною травой,
Звёзды, которые гроздьями плавились,
В городе ночью мосты над рекой.
Пряные улочки тихого города,
Синяя пыль больших городов,
Стылый апрель акварельного холода,
Запах осенних последних цветов.
Всё в этой жизни из маленьких стёклышек,
Словно всё было и всё в первый раз.
Кто-то незримый тоненьким пёрышком
Пишет по-старому новый рассказ

В город тихо сочится ноябрь.
Предрассветное зарево скалится.
В лужах стынет осенний янтарь,
Город снова в себя провалится.
Город — Бог, холодный как смерть,
Равнодушный, спокойно-возвышенный.
Я молюсь на болотную твердь,
Но боюсь быть тобою услышанным.
Разве можно кому понять
Остроту твоего отчуждения?
Я пришёл к тебе, словно тать,
Чтоб похитить твоё вдохновение.

Закат болеет октябрём.
На озере чернеют воды.
Сегодня лес горел огнём,
Отмучившись, просил свободы.
По осени счастливые не плачут,
В агонии увидев красоту.
Они любуются и меж собой судачат,
Завидя в смерти этой новизну.
Горел весь лес в пожаре изможденья,
Не осознав безумья красоты.
Одни смотрели просто с восхищеньем,
Иные плакали в объятьях пустоты

Ещё тепло, но это ненадолго.
Я чувствую в озябшей синеве
Всю остроту осеннего недуга,
Больную грусть, что прячется в листве.
Уж в воздухе витает запах дыма
Сырой листвы, что будет долго тлеть,
Сжигая то, что лето так любило.
И, Боже мой, как хочется лететь,
Лететь вслед птицам, лето догоняя.
И с высоты прозрачных облаков
Кричать полям, кричать: «Вас покидаю!
Вернусь с весною к таянью снегов!»
Но я не птица, крыльев нет с рожденья.
Мне остаётся с грустью наблюдать,
Как осень постепенно забирает
Всё то, что лето может ей отдать

Так просто это говорить:
Слова и буквы это портят.
Мне хочется с тобою быть,
Дышать тобой и быть покорным.
Я часто спорю о судьбе,
Бреду по тёмным коридорам.
Я помню, ты сказала мне,
Что нету смысла в разговоре.
Теперь, уныние кормя,
Я выхожу из разговора.
Так просто это говорить,
Идя, ни в чём с тобой не споря

Синяя качнувшаяся даль
В мареве застывшего заката.
Мне теперь всегда чего-то жаль —
То, что в даль уходит без возврата.
Жаль сентябрьских тёплых ясных дней,
Спелых листьев сквозь просвет на солнце.
Всё в прошедшем кажется светлей —
То, что к нам обратно не вернётся.
Только память — это не вода,
И она меня тревожит строже.
Жаль, что ты тогда сказала «да»,
Жаль, что «да» ответил тебе тоже

Мне приснился апрель.
Солнце льётся в капель.
Над полями давно
Отшумела метель.
Хлещет синью с небес.
Оголён каждый нерв.
Ветер запах принёс
От дыхания верб.
Солнце, снег и капель,
Меж сугробов ручей.
Я, наверное, вновь
В этом мире ничей.

Всё хорошо! Закончился февраль,
Прошла пора завьюженных метелей.
Всё больше стало тёплых дней,
Всё громче слышен звон капели.
Дни тянутся не так уныло,
Природа вновь готовится к весне.
И прежняя любовь почти совсем остыла,
И сердце уж стремится к новизне.

Ближе к сердцу не надо.
Ближе сердце не хочет.
Каменной колоннадой
Ходит душа, пророча.
Снова приснится лето,
Снова всё успокоит,
Сладким июльским утром,
Белым полуденным зноем.
Позже наступит осень,
Может, с характером склочным.
Ближе к сердцу не надо.
Ближе сердце не хочет.

Найти тебя, потом в тебя влюбиться
И бредить синими глазами в сентябре,
Туманами холодными напиться
И наслаждаться солнцем в январе.
И думать, думать, всей душой тянуться!
И верить: напишу тебе вот-вот.
Потом всё удалить и вновь замкнуться,
И ждать, чтоб лучше всё наоборот

Как уродливы наши связи,
Как мы врём, покоряясь судьбе.
И как хочется выйти из грязи,
Но, чтоб было ни мне, ни тебе.
Не бежать, не сдаваться, не каяться.
Просто жить и не ныть, как в мольбе.
Может, в небо немного оскалиться,
Если что-то не по тебе.
Скулы сводит от возмущения,
Когда делаешь вид, что не так.
И зачем-то моли´шь о прощении,
Если в жизни твоей бардак.

Что осталось? Лишь эти звёзды,
Что вели нас с тобой в пути.
Пусть другим они ярче светят,
Нам по звёздам уже не идти.

Я перестал искать ответы на вопросы.
Теперь не интересна мне их суть.
Теперь я знаю, что колючи розы,
Но рвать я эти розы не боюсь.

Разочаровалась, писать перестала.
Что ты знаешь, что чувствую я?
Почему в этом грёбанном мире
Я бегу от тебя до тебя?
Разонравилось, расхотелось.
У самой в душе тысяча бед.
А не думала ты, что в мире
Никого сейчас ближе нет?
Я же знаю, что мы похожи.
Одинаково слышим мир.
Для тебя я не просто прохожий,
Для тебя я теперь дезертир.
Ладно, ладно, вины не снимаю.
И не злись, старался, как мог.
Но и все же, я очень скучаю,
Как по солнцу Владивосток.

Приезжай. Здесь тихо и зима,
Небо очень-очень близко к лесу.
Снегири, синицы, кутерьма,
Прячет ночь все тайны под завесом.
Долго-долго будет ночь играть
В бликах полунужных разговоров.
То, что станет, будет не отнять,
И тогда, когда мы будем в ссорах.

Я просто не мешаю тебе жить,
От счастья твоего не отвлекая.
Но нравится с тобою говорить
(Теперь, когда ты этого не знаешь).
Мне нравится с тобою говорить,
Неважно, что ты этого не знаешь.
Тобою не услышанным мне быть
Теперь мне не грозит, ты понимаешь?
Быть может, это странно для других,
Иной решит, что это блажь, не больше.
Я говорю, ты тоже не молчишь,
Но всё теперь уже намного проще.

Так помолиться хочется,
Только не знаю молитв.
Я полюбил одиночество,
Шорох волнующих рифм.
Вплыла из неба куинджева
Точкою в облаках.
Так помолиться хочется,
Только не знаю как.

Знаешь что? Устала — уходи.
Только не тяни меня с собою.
Пьяный я, но ты меня прости:
Просто зацелован был луною.
Уходи так просто, как всегда,
Люди как уходят на работу.
Жизнь была, была твоя игра.
Не печалься, я готов ко взлету.

Я прилечу за тобой
Даже за два горизонта.
Хочешь, как есть, сам не свой,
Словно с кровавого фронта.
Буду смотреть на тебя,
Буду молчать с улыбкой.
Только не прогоняй —
Прятаться было ошибкой.

Мне говорил озябший зимний вечер,
Что есть любовь, которой ты не знаешь.
Она проста, как звёзды во Вселенной,
Но простоты её не разгадаешь.
Она близка, и близость её вечна.
Открыта взору, но и ныне слеп ты.
Тиха она, как ветер перед смерчем.
Дороже мира, но дешевле лепты.
Найти её легко, она повсюду.
«Она как мир, как жизнь почти точь-в-точь», —
Так говорил мне тихий зимний вечер
И, распрощавшись, мирно влился в ночь.

Я тишину считал до десяти,
И мне всего всегда сполна хватало.
На ровном горизонте корабли,
На низком старте катера причала.
И вновь закружит звёздная метель
Мечтами, грёзами и дальними морями.
И снова мне считать до десяти,
Прокладывая жизни между нами.

Ты вернулась. Не надо рассказывать,
Всё, что было, со взглядом пришло.
Что казалось тебе без разницы,
То сегодня тебя нашло.
И винить тебя некому, не за что.
Ты сама у себя взаперти.
Убегать каждый раз с надеждою.
От меня до меня идти.

Я тебе хоть немного нравлюсь?
Хоть немного волную тебя?
Как осенние тёплые листья,
В сентябре ещё кружат, любя?
Будет осень с тоской безысходной,
С серым небом и чёрной дырой.
Если я тебе ещё нравлюсь,
То молю: не прощайся со мной

Я бы тебе открылся,
Может, пошёл за тобою,
Даже в своей несвободе
Был бы с тобой спокоен.
Даже осенней ночью
В час до рябины красной
Был бы с тобой порочен,
Был бы с тобою страстен.
Нам лишь осенний скрежет,
Нет нашим душам покоя.
Ты ещё в своём прежнем.
Нас не должно быть трое.

Не остынь, не остынь, моё сердце,
Ты так редко пылать стало,
И так часто в тебе лишь скерцо,
И так правды в тебе теперь мало.
На развалинах и пепелищах
Люди строят себе дома.
Потому ли душой много нищих,
Что земля уже изжита?
И куда-то валится шарик
В бездну бездн без почтового ящика.
Не остынь, не остынь, моё сердце,
Я опять играю в обманщика

Это, видно, слабость характера.
Точку ставить — большое искусство.
На душе лишь глубокие кратеры,
А чужие советы безвкусны.
«Всё проходит», — талдычит истина.
Всё конечно и ждёт забвения.
С возрожденьем рассвет неискренний.
До свидания. Без сожаления.

Ты лица от меня не прячь,
Мне не будет сегодня больнее.
В этом мире сплошных неудач
Ты не слишком большая потеря.
Я сегодня твёрже в словах,
Зорче взгляд мой, чувства скупее.
От того, что не любишь меня,
Мне не будет сегодня больнее

А потом мы проснулись, и знаешь,
До сих пор на губах твой вкус.
Мы смотрели, как катится солнце,
Оба думали: «Я не вернусь».
И в прожилках осенней ночи
Под конец моего октября,
Я сказал тебе: «Между прочим,
Это был настоящий я».
Я прощаться с тобой не намерен.
Я прощаюсь сегодня с собой.
Небо, синь голубой акварели,
Забери меня в свой покой.

Будем пить с тобой чай,
Греться от взгляда в окно.
Будем, наверно, молчать,
Пусть за окном темно.
Будем смотреть звездопад
В чёрном искрящемся небе
И говорить невпопад,
Как наш прекрасен жребий.
Как полюбили жизнь,
Как от неё не устали.
Важен любой каприз.
Так и не станет печали.

Капризничай, мне нравится,
капризничай.
И маленькую девочку включай,
Обиженную летней непогодою,
Себе позволить это позволяй!
Так мало в жизни времени на это,
Чтоб покривляться, не кривя душой.
Погода будет, будет снова лето,
И жизнь начнётся новою главой

Теперь ты ничего не ждёшь,
Теперь ты сам себе обязан.
С чего начнёшь? Куда пойдёшь?
Когда твой путь ничем не связан?
Когда уже не жжёт в груди,
А в мимолётном проку нету.
Куда направишь ты шаги
И чем закроешь бездну эту?

Уходи. Уходи, прошу,
Больно так на тебя смотреть.
Я тебе ничего не скажу,
Лучше буду в огне гореть.
Не смотри. Не смотри в глаза.
Алкоголь не добавит сил.
Видишь, там вдалеке гроза?
Это я её пригласил.
Надо думать, всему есть предел:
Небу, солнцу, закатам в июле.
Оказался я не у дел,
Пролетел, как шальная пуля.
Не жалей. Не жалей, не надо.
И не вздумай меня спасти.
У меня рядом с сердцем ограда.
Ты цветы туда приноси

Спасибо, что не балуешь надеждой,
Не гонишь, не кривишь лицом.
И все мгновенья этих поражений
Не делают меня глупцом

Пробуя звуки на вкус,
Имя твоё повторяю.
Светом стеклярусных бус
Ночь небеса наполняет.
Где-то внизу у реки
В сумерках замерли тени.
Пляшут вдали огоньки
От городских поселений.
Стылая нынче ночь.
Иней полынь стреножил.
Завтра уйдёт всё прочь,
Ну а сейчас тревожит

Встретились, помолчали,
Глядя друг другу в глаза.
Словно ища друг в друге
То, что найти нельзя.
Время — оно не лечит,
Просто уходит и всё.
Странный сегодня вечер.
Чувствую, что спасён.

Мне так важно, чтоб ты в меня верила,
И тогда я как-нибудь справлюсь.
Сдюжу то, что судьбой отмерено,
Выпрямлюсь и совсем поправлюсь.
И тогда я другим помогу в беде,
И открою иные двери.
Чёрт возьми! Просто быть хочу тем,
В кого безусловно верят

Отвратительна нынче луна,
Ядовито-назойливый свет.
Я ей слово — она мне два,
Я вопрос ей — она ответ.
Тошно, тошно в её лучах,
Душу жжёт её тихий свет.
Я сегодня в гостях палача
И холодной заботой пригрет

Не желай мне спокойной ночи.
Ночь моя беспокойной будет.
Жизнь меня проверяет на прочность,
Словно небо меня не любит.
И не ставь меж слов запятые —
На поверку окажется ложным.
Там, где чувства уже понятые,
Будет всё непременно сложным.

Мне сказали — ты меня не любишь —
Буднично, обычно, равнодушно,
Словно предложили хлеб к обеду,
Как бы между прочим, даже скучно.
Как бы между прочим, даже скучно,
Я смотрел в глаза гонцу известия.
Что ж. Не любит. Может, так и лучше.
Гасли звёзды, плавились созвездия.

Самолёты летят в твою сторону,
В догорающий в небе закат.
Наше небо поделено поровну,
Мне тебя не вернуть назад.
И скучаю теперь бессмысленно,
Step by step контролируя грусть.
Знать бы мне, где в итоге истина.
Почему я ещё не сдаюсь?

Для меня любовь —
Не гортанный звук,
Не сплетенье букв
В слоги гладкие.
Для меня она,
Словно нить, тонка,
Словно нерв-струна
В скрипку сложена.
Я скажу тебе
То, что знаю сам,
Не из книжных драм,
Слов с цитатами.
Коль взялась играть,
Значит, струн не рви
И не тронь любовь
Пиццикатами.

Я снова в августе: представь
Затопленные солнцем улицы.
Иду куда-то, как тогда,
Когда с тобой мы были умницы.
Наш Питер, может, и не наш.
Вдыхать желанием подтопленным.
Как жаль, что ты сейчас мираж,
А август тот же, только пролитый

Всё прекрасное мы прошли,
В топких снах я теперь не плутаю.
Словно месяц в полуденный час:
То ли есть он, а то ли тает.
Только изредка в сердце мелькнёт
Отголоском встревоженной мути
Тот короткий, счастливый полёт,
Вопреки повседневной сути.
Вопреки всем смотрящим наверх,
Что не могут летать бескрыло,
В небе месяц плыл ясным днём.
Я не знаю, что это было.

Мы с тобой в горизонте событий.
Время, как бессмысленный звук.
По карманам распиханы чувства.
Слышен сердца сбивчивый стук.
В бесконечности плавятся звезды,
Доживая свой миллиард.
За секунду до наших рождений
Был с тобою увидеться рад.

Привет, сестра, ну как твоё здоровье?
Не пишешь мне, наверно, вся в делах.
Скучаю я по вашему раздолью —
Такого нет на наших берегах.
Теперь зима у вас и много снега,
А вечером на тёмных небесах
Звездами яркими усыпано всё небо,
И мужики уж ездят на санях.
Хотя не знаю с климатом планеты —
Всё хуже год от года, всё теплей.
И той зимы, что раньше, больше нету —
Быть может, эта будет холодней.
У нас Неву, что поднялась недавно,
Пытается зима сковать во льды.
На Невском грязь, и ветер беспощадно
Всё норовит задуть из-под полы.
Народ угрюм, и все спешат куда-то,
На город пали серые тона.
По небу расползлась уныло вата —
Такие, в общем, в Питере дела.
Родителям писать ты редко стала,
Ну а звонок — сама пойми — не то.
Звонка им этого ужасно мало,
Но а письмо и в Африке письмо.
Отец хворает, ходит по больницам,
Всё глаз ему покоя не даёт.
Он в Питер приезжал ко мне лечиться,
Даст Бог, и на поправку всё пойдёт.
А наша мама чаще плакать стала,
Приеду к ним — всё смотрит на меня,
И трудно ей понять:
«Дочь в гости приезжала»,
А сын бывает в месяце два дня.
Так и живут они, свыкаясь с тишиною,
И комнаты, где шумно было прежде,
Глядят уныло пыльной пустотою,
Закрывши глухо штористые вежды.
А я, сестра, теряю свой покой:
Не то чтоб боль терзала мою душу,
А страх перед духовной пустотой,
Как будто с жабрами я выброшен на сушу.
Ты понимаешь — смертен человек,
Лишь время, обстоятельства и место,
А остальное будет, как у всех, —
Последний вздох, последний стук у сердца.
Смотрю я вдаль, а там всё как всегда,
Лишь нет там нас и тех, кто с нами жили.
А в реках будет так же течь вода,
И небо будет так же синим-синим.
Взгляни и ты: мир тленности подвластен,
Умрём и мы, как тысячи до нас.
Сгниют шелка и золото с запястья,
Могилу вскрыв, утащит алчный глаз.
Но ты бы мне, наверное, сказала:
Есть в детях вечный смысл бытия.
Умрут и дети, сколько б не гадала,
Одна у материального стезя.
Но есть другое, то, что я приемлю,
Туда иду от жизни к жизни я,
Туда пророки смотрят с упоеньем,
В другую параллельность бытия.
И мне, сестра, не ясно, отчего
Я мыслью этой обречён и счастлив.
И если верить в то, что жизнь есть сон,
То сплю я беспокойно очень часто.
Я не в бреду и жизнь люблю, поверь,
Люблю, когда дожди питают землю,
Люблю бескрайность скошенных полей —
Но лишь теперь с любовью я им внемлю.
Я внемлю первой капле у дождя.
Единственна она, неповторима.
С любовью приняла её земля,
Благословляя небеса незримо.
Светает. Ночь была темна.
Я молча небу внемлю.
Одна секунда до того,
Как солнце тронет землю.
Одна секунда — срок всему,
Ей власть дана заполнить,
А мне, смотрящему на мир,
Успеть её запомнить.
Живу секундами, сестра,
И в солнце, и в ненастье.
Секундой меряю года —
Быть может, в этом счастье?
Пиши, я буду очень рад.
Скучаю, думаю.
Твой брат

Холодали ночи, осень близко,
Сырь да зябь и сжатые поля.
Колокольный звон, дорога склизка,
Голая, холодная земля.
По деревне нищенка ходила
На руках с грудным ещё дитём.
Хлеба и воды она просила,
На ночлег просилась она в дом.
Но молчали запертые двери,
И, бросая черствый ей кусок,
Будто бы испуганные звери,
Двери закрывали на засов.
Робко улыбаясь, не переча,
Растворялась нищенка в ночи.
Кто-то крикнул вслед:
«Там недалече
Есть деревня, ты туда пади.»
На заутренней народ толпился
в церкви
Помолиться за хороший день.
На иконах нищенка с младенцем
Коротко так смотрела на людей.
Холодали ночи, осень близко;
Сырь да зябь и сжатые поля.
Журавлиный клин, дорога склизка,
Топит ветер в грусти тополя

Святая ночь окутала планету.
Всё замерло. Лишь теплится свеча.
Но беспокойным пламенем согреты
Сердца людей, молящихся сейчас.
Одной свечой согреты души многих,
И свет тот не объяла темнота.
И ангелы с небес от неба сходят,
Чтоб возвестить о Рождестве Христа.
Века минули, канули столетья.
Но средь песков за яркою звездой
Идут волхвы, чтоб поклониться свету,
Который не объят был темнотой.
Теперь, как от огня, от истинного света,
В ночи зажгутся тысячи свечей.
Застынет на мгновение планета…
Христос родился только что на ней.
И тысячи свечей, как маленькие звёзды,
Сольются с мириадом дальних звёзд.
И в центре Мироздания Вселенной
Объявит Рождество своё Христос

Я голову пеплом свою посыпаю
И бью себя в грудь, разрывая одежды.
Зерном оказался, попавшим на камень,
И птицы клюют мои зёрна надежды.
Что вера моя? Мертва, словно камень.
Безумия полон мой здравый рассудок.
Что в слове моём? Лишь фальшь фарисея,
И совесть, как кара за грешный поступок.
Две тысячи лет, словно час, как мгновенье.
Тех мало, кто знает на грех свой управу.
И день ото дня прибавляет мученье.
Я был в той толпе, что кричала: «Варавву!»
Но в горле застряли проклятия, крики,
Когда, измождённый, не в силах идти,
Взглянул на меня Он. И, Боже Великий,
Я взвыл. И застыло, умолкло в груди.
Как шёл я к Голгофе,
не помню, не знаю.
Я зноем и криками был оглушён.
Лишь помню над Лобным
стервятников стаю.
Смеялись солдаты, и мучился Он.
Потом, обезумев, бежал по пустыне,
И там, обессилев, я встретил рассвет.
Но боль не утихла, и пусто доныне.
Две тысячи лет, две тысячи лет

Исаакий в воздухе парит
Ветрам открытой колоннадой.
Кругом туман, кругом гранит,
Небрежно брошенные взгляды.
Черна Нева, как нефть черна.
В ней тонет то, что было прежде.
Сломав мосты, её волна
Смывает всякую надежду.
И город тайн не ворошит
Из поколенья в поколенье.
Кругом туман, кругом гранит,
И вод тяжёлое теченье.