Мы с тобой в горизонте событий.
Время, как бессмысленный звук.
По карманам распиханы чувства.
Слышен сердца сбивчивый стук.
В бесконечности плавятся звезды,
Доживая свой миллиард.
За секунду до наших рождений
Был с тобою увидеться рад.

Привет, сестра, ну как твоё здоровье?
Не пишешь мне, наверно, вся в делах.
Скучаю я по вашему раздолью —
Такого нет на наших берегах.
Теперь зима у вас и много снега,
А вечером на тёмных небесах
Звездами яркими усыпано всё небо,
И мужики уж ездят на санях.
Хотя не знаю с климатом планеты —
Всё хуже год от года, всё теплей.
И той зимы, что раньше, больше нету —
Быть может, эта будет холодней.
У нас Неву, что поднялась недавно,
Пытается зима сковать во льды.
На Невском грязь, и ветер беспощадно
Всё норовит задуть из-под полы.
Народ угрюм, и все спешат куда-то,
На город пали серые тона.
По небу расползлась уныло вата —
Такие, в общем, в Питере дела.
Родителям писать ты редко стала,
Ну а звонок — сама пойми — не то.
Звонка им этого ужасно мало,
Но а письмо и в Африке письмо.
Отец хворает, ходит по больницам,
Всё глаз ему покоя не даёт.
Он в Питер приезжал ко мне лечиться,
Даст Бог, и на поправку всё пойдёт.
А наша мама чаще плакать стала,
Приеду к ним — всё смотрит на меня,
И трудно ей понять:
«Дочь в гости приезжала»,
А сын бывает в месяце два дня.
Так и живут они, свыкаясь с тишиною,
И комнаты, где шумно было прежде,
Глядят уныло пыльной пустотою,
Закрывши глухо штористые вежды.
А я, сестра, теряю свой покой:
Не то чтоб боль терзала мою душу,
А страх перед духовной пустотой,
Как будто с жабрами я выброшен на сушу.
Ты понимаешь — смертен человек,
Лишь время, обстоятельства и место,
А остальное будет, как у всех, —
Последний вздох, последний стук у сердца.
Смотрю я вдаль, а там всё как всегда,
Лишь нет там нас и тех, кто с нами жили.
А в реках будет так же течь вода,
И небо будет так же синим-синим.
Взгляни и ты: мир тленности подвластен,
Умрём и мы, как тысячи до нас.
Сгниют шелка и золото с запястья,
Могилу вскрыв, утащит алчный глаз.
Но ты бы мне, наверное, сказала:
Есть в детях вечный смысл бытия.
Умрут и дети, сколько б не гадала,
Одна у материального стезя.
Но есть другое, то, что я приемлю,
Туда иду от жизни к жизни я,
Туда пророки смотрят с упоеньем,
В другую параллельность бытия.
И мне, сестра, не ясно, отчего
Я мыслью этой обречён и счастлив.
И если верить в то, что жизнь есть сон,
То сплю я беспокойно очень часто.
Я не в бреду и жизнь люблю, поверь,
Люблю, когда дожди питают землю,
Люблю бескрайность скошенных полей —
Но лишь теперь с любовью я им внемлю.
Я внемлю первой капле у дождя.
Единственна она, неповторима.
С любовью приняла её земля,
Благословляя небеса незримо.
Светает. Ночь была темна.
Я молча небу внемлю.
Одна секунда до того,
Как солнце тронет землю.
Одна секунда — срок всему,
Ей власть дана заполнить,
А мне, смотрящему на мир,
Успеть её запомнить.
Живу секундами, сестра,
И в солнце, и в ненастье.
Секундой меряю года —
Быть может, в этом счастье?
Пиши, я буду очень рад.
Скучаю, думаю.
Твой брат

Холодали ночи, осень близко,
Сырь да зябь и сжатые поля.
Колокольный звон, дорога склизка,
Голая, холодная земля.
По деревне нищенка ходила
На руках с грудным ещё дитём.
Хлеба и воды она просила,
На ночлег просилась она в дом.
Но молчали запертые двери,
И, бросая черствый ей кусок,
Будто бы испуганные звери,
Двери закрывали на засов.
Робко улыбаясь, не переча,
Растворялась нищенка в ночи.
Кто-то крикнул вслед:
«Там недалече
Есть деревня, ты туда пади.»
На заутренней народ толпился
в церкви
Помолиться за хороший день.
На иконах нищенка с младенцем
Коротко так смотрела на людей.
Холодали ночи, осень близко;
Сырь да зябь и сжатые поля.
Журавлиный клин, дорога склизка,
Топит ветер в грусти тополя

Святая ночь окутала планету.
Всё замерло. Лишь теплится свеча.
Но беспокойным пламенем согреты
Сердца людей, молящихся сейчас.
Одной свечой согреты души многих,
И свет тот не объяла темнота.
И ангелы с небес от неба сходят,
Чтоб возвестить о Рождестве Христа.
Века минули, канули столетья.
Но средь песков за яркою звездой
Идут волхвы, чтоб поклониться свету,
Который не объят был темнотой.
Теперь, как от огня, от истинного света,
В ночи зажгутся тысячи свечей.
Застынет на мгновение планета…
Христос родился только что на ней.
И тысячи свечей, как маленькие звёзды,
Сольются с мириадом дальних звёзд.
И в центре Мироздания Вселенной
Объявит Рождество своё Христос

Я голову пеплом свою посыпаю
И бью себя в грудь, разрывая одежды.
Зерном оказался, попавшим на камень,
И птицы клюют мои зёрна надежды.
Что вера моя? Мертва, словно камень.
Безумия полон мой здравый рассудок.
Что в слове моём? Лишь фальшь фарисея,
И совесть, как кара за грешный поступок.
Две тысячи лет, словно час, как мгновенье.
Тех мало, кто знает на грех свой управу.
И день ото дня прибавляет мученье.
Я был в той толпе, что кричала: «Варавву!»
Но в горле застряли проклятия, крики,
Когда, измождённый, не в силах идти,
Взглянул на меня Он. И, Боже Великий,
Я взвыл. И застыло, умолкло в груди.
Как шёл я к Голгофе,
не помню, не знаю.
Я зноем и криками был оглушён.
Лишь помню над Лобным
стервятников стаю.
Смеялись солдаты, и мучился Он.
Потом, обезумев, бежал по пустыне,
И там, обессилев, я встретил рассвет.
Но боль не утихла, и пусто доныне.
Две тысячи лет, две тысячи лет

Исаакий в воздухе парит
Ветрам открытой колоннадой.
Кругом туман, кругом гранит,
Небрежно брошенные взгляды.
Черна Нева, как нефть черна.
В ней тонет то, что было прежде.
Сломав мосты, её волна
Смывает всякую надежду.
И город тайн не ворошит
Из поколенья в поколенье.
Кругом туман, кругом гранит,
И вод тяжёлое теченье.

За горами опять долы.
Сквозь дожди иногда солнце.
Я иду по равнине голый,
Ощущая на теле стронций.
И кусают голодные ветры,
Чешут спину колючие ветки.
Я такой, какой есть, светлый,
Только что убежавший из клетки.

Беспокойство, вызванное счастьем,
Словно грезишь в детстве парусами.
Падаешь, как будто с придыханием,
В небо с кучевыми облаками.
И боясь проснуться от паденья,
Не тревожа зависти богов,
Может, есть на этом свете счастье
И для тех, кто к счастью не готов.

Я хочу постареть красиво,
Как в погожий осенний день
Топит солнце в багрянце клёны,
Оставляя прозрачную тень.
Никому ничего не должен
Постаревший за осень клён.
За туманами очень сложно
Разобраться со сменой времён.
Тишина — та же музыка Бога.
И в тумане его черты.
Оттого так спокойно и строго
Распускаются в осень цветы.
Получая в награду за веру
Самородки прожитых лет,
Я хочу постареть красиво,
Чтобы встретить
свой новый рассвет

Скользит оранжевый туман,
Приподнятый зарёю с вод.
Я радуюсь, что я живу,
Что надо мной лазурный свод.
Я радуюсь, что я дышу.
А воздух сладкий и густой.
Пьянит, рождая в мыслях шум,
Но я спокоен всей душой.
Я созерцаю. Вижу я:
За дар коснуться глубины
Я благодарен лишь тому,
Кто росы создал из воды.
Касаясь ткани лепестка,
Как будто вечности касаясь,
Я мира слышу голоса
И в мире этом растворяюсь.
Как пыль, подхваченная смерчем,
Несусь за грани бытия.
Я вечен. Вечность бесконечна.
И бесконечность тоже я.

Незаметно утро улыбнулось,
И рассвет открыл окно мне ветром.
Солнце с горизонта оттолкнулось,
Отмеряя день небесным метром.
Начат день. Былое уж не мучит.
Новый день, как чистая страница.
Этот день чему-нибудь научит,
В чём-нибудь ещё раз убедиться.
Может быть, сдвигая рамки быта,
Извинюсь пред тем, кого обидел.
Мне дорога дальняя открыта
В жизнь, которую ещё не видел

Соберусь я с собаками в свору,
Побегу по замёрзшей земле.
Буду слушать я их разговоры
И не думать о завтрашнем дне.
Я устал от людского плача,
Что разносится тут и там.
У собак она, жизнь собачья,
Но они не завидуют нам.
Буду бегать голодный, но честный,
Что практически всё равно,
И про мир я забуду грешный,
Тот, в котором мне жить суждено.
Перейду я на четвереньки,
Буду шерстью с боков обрастать.
Дети будут камнями швыряться,
Я же буду от них убегать.
А потом, измученный болью,
Побегу, куда смотрят глаза,
Буду ветер я нюхать в поле,
Слушать буду я птиц голоса.
И однажды морозной ночью
Я спрошу у старого пса:
— Почему же ты воешь по-волчьи,
Когда всходит на небо Луна?
Он посмотрит мне прямо в душу
И откроет мне тайну свою,
Но возьмёт с меня честное слово
В том, что я её сохраню.
И такой же морозной ночью,
Когда в небе взойдёт Луна,
Буду выть изо всей я м’очи,
Оттого, что правду узнал.
А наутро, не веря вздору,
Но узнав самого себя,
Во дворе я увидел свору
И шепнул им:
— Постойте, друзья.

Пойдёмте пить вино и разговаривать,
Пусть ни о чём, пусть тихо в полусмыслах.
Сейчас не стоит душу выворачивать,
Вино сухое не должно быть кислым.
И дальше будь что будет, и не страшно.
Пусть смелость эта выдана на горсть.
Вы сколько видели заходов солнца?
Рассветы вам запомнить удалось?

Грезится безлунными ночами
Шелест слов, влекущих за собой.
Прожитое будет за плечами,
Впереди лишь солнце и покой.
В каждом мускуле лишь жажда жизни,
Но охватывает вдруг недуг.
Для чего всё это? Дальше тризна.
И в бессмысленность меня заводит круг.

А завтра никогда не наступит,
И длится всегда один день.
Как будто стоишь на уступе
И даже не сам, а тень.
А люди идут и идут,
Рождаются снова и снова.
Все знают, что это уступ,
И всё это будет рисково.
И снова рассвет, закат,
И зноем задует с юга.
Ущельем идём домой.
Приветствую, Кали-юга.

Он пил, смотря на белый потолок,
Потом ходил, курил, смеялся.
В происходящее, как в сон,
Не верил и душою рвался.
Кровило сердце, новость — нерв.
Как мало в лёгких кислорода.
И понял он, что значит «…в трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту».
И, с перегаром в утро — день,
Цедя приветственно соседу,
Он выходил, казавшись всем
Нормальным человеком, в среду

Над головой, качаясь, дышат сосны.
Вдыхаю и молчу. И тишина.
Закрыв глаза, я слышу — зреют росы.
И, вроде бы, дилемма решена.
Я вновь один, как был и будет после.
И только в этом суть, и суть проста.
Дыши, живи, вдыхай и будь свободен,
Проснись и осознай: всё — пустота

Я с неизбежностью смиряюсь,
Глазами гладя потолок.
Мне подошло бы слово «каюсь»,
Но разве вынес я урок?
За занавеской бьётся время,
Там солнце гаснет и встаёт.
Всё тот же мир, всё то же бремя,
По кругу, но всегда вперёд.
Всё тот же я. Опять рождаюсь,
Опять бегу и снова прах.
Мне подошло бы слово «каюсь»,
Но здесь уместней слово «страх»

Туман поднимался и зыбился,
И таял в серебряной мгле.
В окутанном саване виделось
Мне то, что приходит извне.
Там топкое, серое, хлипкое,
Добытое в сумрачном сне,
Горячкою мучалось жуткою —
Наверно привиделось мне.
Прозрачный свет
лился изцеженный,
И вторили свету гласа.
Что самый желанный,
чуть сдержанный,
Свет лучше, чем та пелена.
И кротко вдыхая признания,
Споткнувшись о звон мечей,
Тебя воспеваю, Сознание,
И нет ничего прочней.

А может, я хороший человек.
Ты знаешь, может быть, хороший.
И задержавшись кратко у дверей,
Я оглянусь, улыбкой огорошив.
И просто так пойду на свет лучей,
С улыбкой этой и никем не спрошен.
А может, я хороший человек.
И все же может быть, что я хороший

А Бог, наверно, сирота.
И нас придумал так, от скуки.
Смотрел на жилистые руки.
Так надоела пустота…

Мне очень многое дано,
Я очень многое осилил.
И даже там, где всем темно,
Я вёл незрячих, вёл и видел.
Я чувствую и цвет, как звук,
Как связано всё воедино.
Как вечность трогает без рук
Всё то, что время мне дарило.
И лишь того, что там во мне
Не суждено мне взять под стремя.
Такая плата за талант —
У всех иных такое бремя

Что-то с нами со всеми случается.
Верим, ждём, а потом — как пойдёт.
Видно, слабости наши кончаются,
А эмоции — это не в счёт.
Верить, ждать и ключи не выбрасывать,
Делать ставку на «может быть», «вдруг».
Только душу свою расхолаживать,
Как бы гнев свой продать за испуг.
Ладно, ладно, пусть будет, что встретится.
Я не первый, кто нравится бездне.
Но вы знайте: она всё же верится!
И я буду твердить: «Воскресе!»

Среди полей, заснеженных ненастьем,
Где тяжесть неба душу жмёт к земле,
Где от простора сердце бьётся чаще,
А день проходит в тихой мутной мгле,
Есть место, что запомнил навсегда я.
В часы, когда душа теряет свет,
Закрыв глаза, пути не разбирая,
Стремлюсь туда, куда дороги нет.
В том поле, где в сугробах утопая,
Храня смиренной веры монолит,
Крестом сутулым небо подпирая,
Церквушка полусгнившая стоит.
Сюда уже давно не ходят люди,
Но, растворяясь в этой тишине,
Незримый колокол здесь
слышно по округе,
И будто свет сочится в темноте.
И ангелы парят над этим светом,
Служа в забытом всеми алтаре,
Где в брошенном писании открытом —
Дарованные истины земле.
В истлевшей черноте иконостаса
И в мёртвой глубине алтарных врат
Струится свет, всесильный и великий,
Над сгнившей роскошью верша
святой обряд.
Когда мне нелегко и душу мрак неволит,
Иль гниль, как роскошь, сердцу навредит,
Я вспоминаю ту церквушку в поле,
Как крестик, почерневший на груди.

Домой, к святыням прикоснуться,
Растрогав вновь себя до слёз,
От сна страстей своих очнуться,
Вернувшись к чувствам прежних грёз.

Я к дому мчусь, к родному крову,
К местам, где Родина моя.
По куполам душа тоскует,
По звоннице монастыря.

Там, в тихой роще монастырской
И у заросшего пруда
Бродил мальчишкой беззаботным,
Но было всё невесть когда.

Где запах ладана и тайны,
Лампады свет всю ночь горит.
И, как незыблемая вера,
Стена монастыря стоит.

Там я врачую свою душу,
Там одиночество манит.
В звездах безмолвной тихой ночью
Земля с Вселенной говорит

У меня так тихо на душе,
Словно снег прошёл
в больничном парке.
Прячутся стихи в карандаше,

И под снегом маются фиалки.
И как будто нужно дальше жить,
Память не тревожа многоточьем,
Но невольно хочется уплыть,
Улыбаясь как бы между прочим.

И водку я закусывал арбузом.
И был июль с палящим белым солнцем.
Стругацких томик мне жужжал над ухом.
И легкость бытия, звезда в колодце.

И бабочками ветер был наполнен.
Я шёл за грозами и полон был собой.
Любой, кто мне в глаза смотрел при встрече,
Хотел сказать: «А можно, я с тобой?»

Я вновь живу как будто вопреки,
Гадая на судьбу кофейной гущей.
А где-то в поле видны огоньки
Далёких домиков, где всё должно быть проще.

Там молятся, наверно, перед сном,
И на рассвете крестятся иконам.
Туда мне хочется, когда в душе темно,
Прильнуть к горящим тёплым светом окнам.

Бессознательность от сознания —
Будь спонтанным, как всё бытиё.
Я скитаюсь по мирозданиям,
В листопаде смотрю на неё.

На действительность без «отчётливо»,
Без терзаний и боли в душе.
К человечеству без человечности
Привыкаю в своём мятеже.

На Москву идёт мокрый снег,
В Питере он давно.
И куда-то идёт человек
Вопреки погодам назло.
И куда-то бежит река,
Тихо мёрзнет от кошки след,
И кому-то наверняка
Нужен чей-то простой ответ.
Я стою, закрываю глаза,
И тогда всемогущ, как Бог...
Горы, степи, над нивой гроза,
Перекрёстки чужих дорог.
Очень жаль, ничего тут нет.
Кем-то наспех задёрнуты шторы.
На Москву идёт мокрый снег.
Остальное – одни разговоры...