Разочаровалась, писать перестала.
Что ты знаешь, что чувствую я?
Почему в этом грёбанном мире
Я бегу от тебя до тебя?
Разонравилось, расхотелось.
У самой в душе тысяча бед.
А не думала ты, что в мире
Никого сейчас ближе нет?
Я же знаю, что мы похожи.
Одинаково слышим мир.
Для тебя я не просто прохожий,
Для тебя я теперь дезертир.
Ладно, ладно, вины не снимаю.
И не злись, старался, как мог.
Но и все же, я очень скучаю,
Как по солнцу Владивосток.

Приезжай. Здесь тихо и зима,
Небо очень-очень близко к лесу.
Снегири, синицы, кутерьма,
Прячет ночь все тайны под завесом.
Долго-долго будет ночь играть
В бликах полунужных разговоров.
То, что станет, будет не отнять,
И тогда, когда мы будем в ссорах.

Я просто не мешаю тебе жить,
От счастья твоего не отвлекая.
Но нравится с тобою говорить
(Теперь, когда ты этого не знаешь).
Мне нравится с тобою говорить,
Неважно, что ты этого не знаешь.
Тобою не услышанным мне быть
Теперь мне не грозит, ты понимаешь?
Быть может, это странно для других,
Иной решит, что это блажь, не больше.
Я говорю, ты тоже не молчишь,
Но всё теперь уже намного проще.

Так помолиться хочется,
Только не знаю молитв.
Я полюбил одиночество,
Шорох волнующих рифм.
Вплыла из неба куинджева
Точкою в облаках.
Так помолиться хочется,
Только не знаю как.

Знаешь что? Устала — уходи.
Только не тяни меня с собою.
Пьяный я, но ты меня прости:
Просто зацелован был луною.
Уходи так просто, как всегда,
Люди как уходят на работу.
Жизнь была, была твоя игра.
Не печалься, я готов ко взлету.

Я прилечу за тобой
Даже за два горизонта.
Хочешь, как есть, сам не свой,
Словно с кровавого фронта.
Буду смотреть на тебя,
Буду молчать с улыбкой.
Только не прогоняй —
Прятаться было ошибкой.

Мне говорил озябший зимний вечер,
Что есть любовь, которой ты не знаешь.
Она проста, как звёзды во Вселенной,
Но простоты её не разгадаешь.
Она близка, и близость её вечна.
Открыта взору, но и ныне слеп ты.
Тиха она, как ветер перед смерчем.
Дороже мира, но дешевле лепты.
Найти её легко, она повсюду.
«Она как мир, как жизнь почти точь-в-точь», —
Так говорил мне тихий зимний вечер
И, распрощавшись, мирно влился в ночь.

Я тишину считал до десяти,
И мне всего всегда сполна хватало.
На ровном горизонте корабли,
На низком старте катера причала.
И вновь закружит звёздная метель
Мечтами, грёзами и дальними морями.
И снова мне считать до десяти,
Прокладывая жизни между нами.

Ты вернулась. Не надо рассказывать,
Всё, что было, со взглядом пришло.
Что казалось тебе без разницы,
То сегодня тебя нашло.
И винить тебя некому, не за что.
Ты сама у себя взаперти.
Убегать каждый раз с надеждою.
От меня до меня идти.

Я тебе хоть немного нравлюсь?
Хоть немного волную тебя?
Как осенние тёплые листья,
В сентябре ещё кружат, любя?
Будет осень с тоской безысходной,
С серым небом и чёрной дырой.
Если я тебе ещё нравлюсь,
То молю: не прощайся со мной

Я бы тебе открылся,
Может, пошёл за тобою,
Даже в своей несвободе
Был бы с тобой спокоен.
Даже осенней ночью
В час до рябины красной
Был бы с тобой порочен,
Был бы с тобою страстен.
Нам лишь осенний скрежет,
Нет нашим душам покоя.
Ты ещё в своём прежнем.
Нас не должно быть трое.

Не остынь, не остынь, моё сердце,
Ты так редко пылать стало,
И так часто в тебе лишь скерцо,
И так правды в тебе теперь мало.
На развалинах и пепелищах
Люди строят себе дома.
Потому ли душой много нищих,
Что земля уже изжита?
И куда-то валится шарик
В бездну бездн без почтового ящика.
Не остынь, не остынь, моё сердце,
Я опять играю в обманщика

Это, видно, слабость характера.
Точку ставить — большое искусство.
На душе лишь глубокие кратеры,
А чужие советы безвкусны.
«Всё проходит», — талдычит истина.
Всё конечно и ждёт забвения.
С возрожденьем рассвет неискренний.
До свидания. Без сожаления.

Ты лица от меня не прячь,
Мне не будет сегодня больнее.
В этом мире сплошных неудач
Ты не слишком большая потеря.
Я сегодня твёрже в словах,
Зорче взгляд мой, чувства скупее.
От того, что не любишь меня,
Мне не будет сегодня больнее

А потом мы проснулись, и знаешь,
До сих пор на губах твой вкус.
Мы смотрели, как катится солнце,
Оба думали: «Я не вернусь».
И в прожилках осенней ночи
Под конец моего октября,
Я сказал тебе: «Между прочим,
Это был настоящий я».
Я прощаться с тобой не намерен.
Я прощаюсь сегодня с собой.
Небо, синь голубой акварели,
Забери меня в свой покой.

Будем пить с тобой чай,
Греться от взгляда в окно.
Будем, наверно, молчать,
Пусть за окном темно.
Будем смотреть звездопад
В чёрном искрящемся небе
И говорить невпопад,
Как наш прекрасен жребий.
Как полюбили жизнь,
Как от неё не устали.
Важен любой каприз.
Так и не станет печали.

Капризничай, мне нравится,
капризничай.
И маленькую девочку включай,
Обиженную летней непогодою,
Себе позволить это позволяй!
Так мало в жизни времени на это,
Чтоб покривляться, не кривя душой.
Погода будет, будет снова лето,
И жизнь начнётся новою главой

Теперь ты ничего не ждёшь,
Теперь ты сам себе обязан.
С чего начнёшь? Куда пойдёшь?
Когда твой путь ничем не связан?
Когда уже не жжёт в груди,
А в мимолётном проку нету.
Куда направишь ты шаги
И чем закроешь бездну эту?

Уходи. Уходи, прошу,
Больно так на тебя смотреть.
Я тебе ничего не скажу,
Лучше буду в огне гореть.
Не смотри. Не смотри в глаза.
Алкоголь не добавит сил.
Видишь, там вдалеке гроза?
Это я её пригласил.
Надо думать, всему есть предел:
Небу, солнцу, закатам в июле.
Оказался я не у дел,
Пролетел, как шальная пуля.
Не жалей. Не жалей, не надо.
И не вздумай меня спасти.
У меня рядом с сердцем ограда.
Ты цветы туда приноси

Спасибо, что не балуешь надеждой,
Не гонишь, не кривишь лицом.
И все мгновенья этих поражений
Не делают меня глупцом

Пробуя звуки на вкус,
Имя твоё повторяю.
Светом стеклярусных бус
Ночь небеса наполняет.
Где-то внизу у реки
В сумерках замерли тени.
Пляшут вдали огоньки
От городских поселений.
Стылая нынче ночь.
Иней полынь стреножил.
Завтра уйдёт всё прочь,
Ну а сейчас тревожит

Встретились, помолчали,
Глядя друг другу в глаза.
Словно ища друг в друге
То, что найти нельзя.
Время — оно не лечит,
Просто уходит и всё.
Странный сегодня вечер.
Чувствую, что спасён.

Мне так важно, чтоб ты в меня верила,
И тогда я как-нибудь справлюсь.
Сдюжу то, что судьбой отмерено,
Выпрямлюсь и совсем поправлюсь.
И тогда я другим помогу в беде,
И открою иные двери.
Чёрт возьми! Просто быть хочу тем,
В кого безусловно верят

Отвратительна нынче луна,
Ядовито-назойливый свет.
Я ей слово — она мне два,
Я вопрос ей — она ответ.
Тошно, тошно в её лучах,
Душу жжёт её тихий свет.
Я сегодня в гостях палача
И холодной заботой пригрет

Не желай мне спокойной ночи.
Ночь моя беспокойной будет.
Жизнь меня проверяет на прочность,
Словно небо меня не любит.
И не ставь меж слов запятые —
На поверку окажется ложным.
Там, где чувства уже понятые,
Будет всё непременно сложным.

Мне сказали — ты меня не любишь —
Буднично, обычно, равнодушно,
Словно предложили хлеб к обеду,
Как бы между прочим, даже скучно.
Как бы между прочим, даже скучно,
Я смотрел в глаза гонцу известия.
Что ж. Не любит. Может, так и лучше.
Гасли звёзды, плавились созвездия.

Самолёты летят в твою сторону,
В догорающий в небе закат.
Наше небо поделено поровну,
Мне тебя не вернуть назад.
И скучаю теперь бессмысленно,
Step by step контролируя грусть.
Знать бы мне, где в итоге истина.
Почему я ещё не сдаюсь?

Для меня любовь —
Не гортанный звук,
Не сплетенье букв
В слоги гладкие.
Для меня она,
Словно нить, тонка,
Словно нерв-струна
В скрипку сложена.
Я скажу тебе
То, что знаю сам,
Не из книжных драм,
Слов с цитатами.
Коль взялась играть,
Значит, струн не рви
И не тронь любовь
Пиццикатами.

Я снова в августе: представь
Затопленные солнцем улицы.
Иду куда-то, как тогда,
Когда с тобой мы были умницы.
Наш Питер, может, и не наш.
Вдыхать желанием подтопленным.
Как жаль, что ты сейчас мираж,
А август тот же, только пролитый

Всё прекрасное мы прошли,
В топких снах я теперь не плутаю.
Словно месяц в полуденный час:
То ли есть он, а то ли тает.
Только изредка в сердце мелькнёт
Отголоском встревоженной мути
Тот короткий, счастливый полёт,
Вопреки повседневной сути.
Вопреки всем смотрящим наверх,
Что не могут летать бескрыло,
В небе месяц плыл ясным днём.
Я не знаю, что это было.

Мы с тобой в горизонте событий.
Время, как бессмысленный звук.
По карманам распиханы чувства.
Слышен сердца сбивчивый стук.
В бесконечности плавятся звезды,
Доживая свой миллиард.
За секунду до наших рождений
Был с тобою увидеться рад.

Привет, сестра, ну как твоё здоровье?
Не пишешь мне, наверно, вся в делах.
Скучаю я по вашему раздолью —
Такого нет на наших берегах.
Теперь зима у вас и много снега,
А вечером на тёмных небесах
Звездами яркими усыпано всё небо,
И мужики уж ездят на санях.
Хотя не знаю с климатом планеты —
Всё хуже год от года, всё теплей.
И той зимы, что раньше, больше нету —
Быть может, эта будет холодней.
У нас Неву, что поднялась недавно,
Пытается зима сковать во льды.
На Невском грязь, и ветер беспощадно
Всё норовит задуть из-под полы.
Народ угрюм, и все спешат куда-то,
На город пали серые тона.
По небу расползлась уныло вата —
Такие, в общем, в Питере дела.
Родителям писать ты редко стала,
Ну а звонок — сама пойми — не то.
Звонка им этого ужасно мало,
Но а письмо и в Африке письмо.
Отец хворает, ходит по больницам,
Всё глаз ему покоя не даёт.
Он в Питер приезжал ко мне лечиться,
Даст Бог, и на поправку всё пойдёт.
А наша мама чаще плакать стала,
Приеду к ним — всё смотрит на меня,
И трудно ей понять:
«Дочь в гости приезжала»,
А сын бывает в месяце два дня.
Так и живут они, свыкаясь с тишиною,
И комнаты, где шумно было прежде,
Глядят уныло пыльной пустотою,
Закрывши глухо штористые вежды.
А я, сестра, теряю свой покой:
Не то чтоб боль терзала мою душу,
А страх перед духовной пустотой,
Как будто с жабрами я выброшен на сушу.
Ты понимаешь — смертен человек,
Лишь время, обстоятельства и место,
А остальное будет, как у всех, —
Последний вздох, последний стук у сердца.
Смотрю я вдаль, а там всё как всегда,
Лишь нет там нас и тех, кто с нами жили.
А в реках будет так же течь вода,
И небо будет так же синим-синим.
Взгляни и ты: мир тленности подвластен,
Умрём и мы, как тысячи до нас.
Сгниют шелка и золото с запястья,
Могилу вскрыв, утащит алчный глаз.
Но ты бы мне, наверное, сказала:
Есть в детях вечный смысл бытия.
Умрут и дети, сколько б не гадала,
Одна у материального стезя.
Но есть другое, то, что я приемлю,
Туда иду от жизни к жизни я,
Туда пророки смотрят с упоеньем,
В другую параллельность бытия.
И мне, сестра, не ясно, отчего
Я мыслью этой обречён и счастлив.
И если верить в то, что жизнь есть сон,
То сплю я беспокойно очень часто.
Я не в бреду и жизнь люблю, поверь,
Люблю, когда дожди питают землю,
Люблю бескрайность скошенных полей —
Но лишь теперь с любовью я им внемлю.
Я внемлю первой капле у дождя.
Единственна она, неповторима.
С любовью приняла её земля,
Благословляя небеса незримо.
Светает. Ночь была темна.
Я молча небу внемлю.
Одна секунда до того,
Как солнце тронет землю.
Одна секунда — срок всему,
Ей власть дана заполнить,
А мне, смотрящему на мир,
Успеть её запомнить.
Живу секундами, сестра,
И в солнце, и в ненастье.
Секундой меряю года —
Быть может, в этом счастье?
Пиши, я буду очень рад.
Скучаю, думаю.
Твой брат

Холодали ночи, осень близко,
Сырь да зябь и сжатые поля.
Колокольный звон, дорога склизка,
Голая, холодная земля.
По деревне нищенка ходила
На руках с грудным ещё дитём.
Хлеба и воды она просила,
На ночлег просилась она в дом.
Но молчали запертые двери,
И, бросая черствый ей кусок,
Будто бы испуганные звери,
Двери закрывали на засов.
Робко улыбаясь, не переча,
Растворялась нищенка в ночи.
Кто-то крикнул вслед:
«Там недалече
Есть деревня, ты туда пади.»
На заутренней народ толпился
в церкви
Помолиться за хороший день.
На иконах нищенка с младенцем
Коротко так смотрела на людей.
Холодали ночи, осень близко;
Сырь да зябь и сжатые поля.
Журавлиный клин, дорога склизка,
Топит ветер в грусти тополя

Святая ночь окутала планету.
Всё замерло. Лишь теплится свеча.
Но беспокойным пламенем согреты
Сердца людей, молящихся сейчас.
Одной свечой согреты души многих,
И свет тот не объяла темнота.
И ангелы с небес от неба сходят,
Чтоб возвестить о Рождестве Христа.
Века минули, канули столетья.
Но средь песков за яркою звездой
Идут волхвы, чтоб поклониться свету,
Который не объят был темнотой.
Теперь, как от огня, от истинного света,
В ночи зажгутся тысячи свечей.
Застынет на мгновение планета…
Христос родился только что на ней.
И тысячи свечей, как маленькие звёзды,
Сольются с мириадом дальних звёзд.
И в центре Мироздания Вселенной
Объявит Рождество своё Христос

Я голову пеплом свою посыпаю
И бью себя в грудь, разрывая одежды.
Зерном оказался, попавшим на камень,
И птицы клюют мои зёрна надежды.
Что вера моя? Мертва, словно камень.
Безумия полон мой здравый рассудок.
Что в слове моём? Лишь фальшь фарисея,
И совесть, как кара за грешный поступок.
Две тысячи лет, словно час, как мгновенье.
Тех мало, кто знает на грех свой управу.
И день ото дня прибавляет мученье.
Я был в той толпе, что кричала: «Варавву!»
Но в горле застряли проклятия, крики,
Когда, измождённый, не в силах идти,
Взглянул на меня Он. И, Боже Великий,
Я взвыл. И застыло, умолкло в груди.
Как шёл я к Голгофе,
не помню, не знаю.
Я зноем и криками был оглушён.
Лишь помню над Лобным
стервятников стаю.
Смеялись солдаты, и мучился Он.
Потом, обезумев, бежал по пустыне,
И там, обессилев, я встретил рассвет.
Но боль не утихла, и пусто доныне.
Две тысячи лет, две тысячи лет

Исаакий в воздухе парит
Ветрам открытой колоннадой.
Кругом туман, кругом гранит,
Небрежно брошенные взгляды.
Черна Нева, как нефть черна.
В ней тонет то, что было прежде.
Сломав мосты, её волна
Смывает всякую надежду.
И город тайн не ворошит
Из поколенья в поколенье.
Кругом туман, кругом гранит,
И вод тяжёлое теченье.

За горами опять долы.
Сквозь дожди иногда солнце.
Я иду по равнине голый,
Ощущая на теле стронций.
И кусают голодные ветры,
Чешут спину колючие ветки.
Я такой, какой есть, светлый,
Только что убежавший из клетки.

Беспокойство, вызванное счастьем,
Словно грезишь в детстве парусами.
Падаешь, как будто с придыханием,
В небо с кучевыми облаками.
И боясь проснуться от паденья,
Не тревожа зависти богов,
Может, есть на этом свете счастье
И для тех, кто к счастью не готов.

Я хочу постареть красиво,
Как в погожий осенний день
Топит солнце в багрянце клёны,
Оставляя прозрачную тень.
Никому ничего не должен
Постаревший за осень клён.
За туманами очень сложно
Разобраться со сменой времён.
Тишина — та же музыка Бога.
И в тумане его черты.
Оттого так спокойно и строго
Распускаются в осень цветы.
Получая в награду за веру
Самородки прожитых лет,
Я хочу постареть красиво,
Чтобы встретить
свой новый рассвет

Скользит оранжевый туман,
Приподнятый зарёю с вод.
Я радуюсь, что я живу,
Что надо мной лазурный свод.
Я радуюсь, что я дышу.
А воздух сладкий и густой.
Пьянит, рождая в мыслях шум,
Но я спокоен всей душой.
Я созерцаю. Вижу я:
За дар коснуться глубины
Я благодарен лишь тому,
Кто росы создал из воды.
Касаясь ткани лепестка,
Как будто вечности касаясь,
Я мира слышу голоса
И в мире этом растворяюсь.
Как пыль, подхваченная смерчем,
Несусь за грани бытия.
Я вечен. Вечность бесконечна.
И бесконечность тоже я.

Незаметно утро улыбнулось,
И рассвет открыл окно мне ветром.
Солнце с горизонта оттолкнулось,
Отмеряя день небесным метром.
Начат день. Былое уж не мучит.
Новый день, как чистая страница.
Этот день чему-нибудь научит,
В чём-нибудь ещё раз убедиться.
Может быть, сдвигая рамки быта,
Извинюсь пред тем, кого обидел.
Мне дорога дальняя открыта
В жизнь, которую ещё не видел

Соберусь я с собаками в свору,
Побегу по замёрзшей земле.
Буду слушать я их разговоры
И не думать о завтрашнем дне.
Я устал от людского плача,
Что разносится тут и там.
У собак она, жизнь собачья,
Но они не завидуют нам.
Буду бегать голодный, но честный,
Что практически всё равно,
И про мир я забуду грешный,
Тот, в котором мне жить суждено.
Перейду я на четвереньки,
Буду шерстью с боков обрастать.
Дети будут камнями швыряться,
Я же буду от них убегать.
А потом, измученный болью,
Побегу, куда смотрят глаза,
Буду ветер я нюхать в поле,
Слушать буду я птиц голоса.
И однажды морозной ночью
Я спрошу у старого пса:
— Почему же ты воешь по-волчьи,
Когда всходит на небо Луна?
Он посмотрит мне прямо в душу
И откроет мне тайну свою,
Но возьмёт с меня честное слово
В том, что я её сохраню.
И такой же морозной ночью,
Когда в небе взойдёт Луна,
Буду выть изо всей я м’очи,
Оттого, что правду узнал.
А наутро, не веря вздору,
Но узнав самого себя,
Во дворе я увидел свору
И шепнул им:
— Постойте, друзья.

Пойдёмте пить вино и разговаривать,
Пусть ни о чём, пусть тихо в полусмыслах.
Сейчас не стоит душу выворачивать,
Вино сухое не должно быть кислым.
И дальше будь что будет, и не страшно.
Пусть смелость эта выдана на горсть.
Вы сколько видели заходов солнца?
Рассветы вам запомнить удалось?

Грезится безлунными ночами
Шелест слов, влекущих за собой.
Прожитое будет за плечами,
Впереди лишь солнце и покой.
В каждом мускуле лишь жажда жизни,
Но охватывает вдруг недуг.
Для чего всё это? Дальше тризна.
И в бессмысленность меня заводит круг.

А завтра никогда не наступит,
И длится всегда один день.
Как будто стоишь на уступе
И даже не сам, а тень.
А люди идут и идут,
Рождаются снова и снова.
Все знают, что это уступ,
И всё это будет рисково.
И снова рассвет, закат,
И зноем задует с юга.
Ущельем идём домой.
Приветствую, Кали-юга.

Он пил, смотря на белый потолок,
Потом ходил, курил, смеялся.
В происходящее, как в сон,
Не верил и душою рвался.
Кровило сердце, новость — нерв.
Как мало в лёгких кислорода.
И понял он, что значит «…в трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту».
И, с перегаром в утро — день,
Цедя приветственно соседу,
Он выходил, казавшись всем
Нормальным человеком, в среду

Над головой, качаясь, дышат сосны.
Вдыхаю и молчу. И тишина.
Закрыв глаза, я слышу — зреют росы.
И, вроде бы, дилемма решена.
Я вновь один, как был и будет после.
И только в этом суть, и суть проста.
Дыши, живи, вдыхай и будь свободен,
Проснись и осознай: всё — пустота

Я с неизбежностью смиряюсь,
Глазами гладя потолок.
Мне подошло бы слово «каюсь»,
Но разве вынес я урок?
За занавеской бьётся время,
Там солнце гаснет и встаёт.
Всё тот же мир, всё то же бремя,
По кругу, но всегда вперёд.
Всё тот же я. Опять рождаюсь,
Опять бегу и снова прах.
Мне подошло бы слово «каюсь»,
Но здесь уместней слово «страх»

Туман поднимался и зыбился,
И таял в серебряной мгле.
В окутанном саване виделось
Мне то, что приходит извне.
Там топкое, серое, хлипкое,
Добытое в сумрачном сне,
Горячкою мучалось жуткою —
Наверно привиделось мне.
Прозрачный свет
лился изцеженный,
И вторили свету гласа.
Что самый желанный,
чуть сдержанный,
Свет лучше, чем та пелена.
И кротко вдыхая признания,
Споткнувшись о звон мечей,
Тебя воспеваю, Сознание,
И нет ничего прочней.

А может, я хороший человек.
Ты знаешь, может быть, хороший.
И задержавшись кратко у дверей,
Я оглянусь, улыбкой огорошив.
И просто так пойду на свет лучей,
С улыбкой этой и никем не спрошен.
А может, я хороший человек.
И все же может быть, что я хороший

А Бог, наверно, сирота.
И нас придумал так, от скуки.
Смотрел на жилистые руки.
Так надоела пустота…

Мне очень многое дано,
Я очень многое осилил.
И даже там, где всем темно,
Я вёл незрячих, вёл и видел.
Я чувствую и цвет, как звук,
Как связано всё воедино.
Как вечность трогает без рук
Всё то, что время мне дарило.
И лишь того, что там во мне
Не суждено мне взять под стремя.
Такая плата за талант —
У всех иных такое бремя

Что-то с нами со всеми случается.
Верим, ждём, а потом — как пойдёт.
Видно, слабости наши кончаются,
А эмоции — это не в счёт.
Верить, ждать и ключи не выбрасывать,
Делать ставку на «может быть», «вдруг».
Только душу свою расхолаживать,
Как бы гнев свой продать за испуг.
Ладно, ладно, пусть будет, что встретится.
Я не первый, кто нравится бездне.
Но вы знайте: она всё же верится!
И я буду твердить: «Воскресе!»

Среди полей, заснеженных ненастьем,
Где тяжесть неба душу жмёт к земле,
Где от простора сердце бьётся чаще,
А день проходит в тихой мутной мгле,
Есть место, что запомнил навсегда я.
В часы, когда душа теряет свет,
Закрыв глаза, пути не разбирая,
Стремлюсь туда, куда дороги нет.
В том поле, где в сугробах утопая,
Храня смиренной веры монолит,
Крестом сутулым небо подпирая,
Церквушка полусгнившая стоит.
Сюда уже давно не ходят люди,
Но, растворяясь в этой тишине,
Незримый колокол здесь
слышно по округе,
И будто свет сочится в темноте.
И ангелы парят над этим светом,
Служа в забытом всеми алтаре,
Где в брошенном писании открытом —
Дарованные истины земле.
В истлевшей черноте иконостаса
И в мёртвой глубине алтарных врат
Струится свет, всесильный и великий,
Над сгнившей роскошью верша
святой обряд.
Когда мне нелегко и душу мрак неволит,
Иль гниль, как роскошь, сердцу навредит,
Я вспоминаю ту церквушку в поле,
Как крестик, почерневший на груди.

Домой, к святыням прикоснуться,
Растрогав вновь себя до слёз,
От сна страстей своих очнуться,
Вернувшись к чувствам прежних грёз.

Я к дому мчусь, к родному крову,
К местам, где Родина моя.
По куполам душа тоскует,
По звоннице монастыря.

Там, в тихой роще монастырской
И у заросшего пруда
Бродил мальчишкой беззаботным,
Но было всё невесть когда.

Где запах ладана и тайны,
Лампады свет всю ночь горит.
И, как незыблемая вера,
Стена монастыря стоит.

Там я врачую свою душу,
Там одиночество манит.
В звездах безмолвной тихой ночью
Земля с Вселенной говорит

У меня так тихо на душе,
Словно снег прошёл
в больничном парке.
Прячутся стихи в карандаше,

И под снегом маются фиалки.
И как будто нужно дальше жить,
Память не тревожа многоточьем,
Но невольно хочется уплыть,
Улыбаясь как бы между прочим.

И водку я закусывал арбузом.
И был июль с палящим белым солнцем.
Стругацких томик мне жужжал над ухом.
И легкость бытия, звезда в колодце.

И бабочками ветер был наполнен.
Я шёл за грозами и полон был собой.
Любой, кто мне в глаза смотрел при встрече,
Хотел сказать: «А можно, я с тобой?»

Я вновь живу как будто вопреки,
Гадая на судьбу кофейной гущей.
А где-то в поле видны огоньки
Далёких домиков, где всё должно быть проще.

Там молятся, наверно, перед сном,
И на рассвете крестятся иконам.
Туда мне хочется, когда в душе темно,
Прильнуть к горящим тёплым светом окнам.

Бессознательность от сознания —
Будь спонтанным, как всё бытиё.
Я скитаюсь по мирозданиям,
В листопаде смотрю на неё.

На действительность без «отчётливо»,
Без терзаний и боли в душе.
К человечеству без человечности
Привыкаю в своём мятеже.

На Москву идёт мокрый снег,
В Питере он давно.
И куда-то идёт человек
Вопреки погодам назло.
И куда-то бежит река,
Тихо мёрзнет от кошки след,
И кому-то наверняка
Нужен чей-то простой ответ.
Я стою, закрываю глаза,
И тогда всемогущ, как Бог...
Горы, степи, над нивой гроза,
Перекрёстки чужих дорог.
Очень жаль, ничего тут нет.
Кем-то наспех задёрнуты шторы.
На Москву идёт мокрый снег.
Остальное – одни разговоры...