Философская лирика

Искренно заблуждался
в том, что порой говорил,
но в правде не нуждался —
сомневаться не любил.

У природы нет плохой погоды —
Будь это лето, осень иль весна.
Прекрасны все у времени приходы,
Лишь в наших душах властвует зима.
От холода в пути застыли чувства,
Недосказав немало важных слов.
Мороз на окнах вычертил искусно
Бездушные картины из снегов.
Они лишь сверху красотой покрыты,
А вьюга злится в свой неровный час.
К любви проход льдом намертво закрыт нам,
Хоть иногда и треснет этот фарс.

Мы расставались, будто не любили,
Всего понять вовремя не смогли...
А помните, как листья вальс кружили
И в такт им пели в небе журавли?
Мы провожали их прощальным взглядом,
Среди полей всё ждали новых встреч.
А где теперь те, кто был с нами рядом,
Кого мы не пытались уберечь?
Вы вспомните прекрасные рассветы,
Палитру красок на исходе дня...
Весной как пахнут сладко первоцветы —
Так расцвести могла б душа твоя!

Но в ней обиды ненавистью пели,
Летели ноты, выражая злость.
А помните весенние капели?
Как детство по ручьям гурьбой неслось?
Глаза тогда от радости сияли,
Мечты летели в солнечной пыли...
Но свет на мрак мы сами поменяли
И разошлись, как в море корабли.
Вы вспомните надрывный плач прибоя,
Врывающийся в тишину ночей.
Скажите: разве это того стоит —
В порыве гнева растерять друзей?

Мы, распираясь бестолковой ссорой,
Бросаем ядовитый вслед упрёк.
А помните зелёные просторы,
Где средь цветов порхает мотылёк?
Как он нектар там сладкий собирает
Под ласковым дыханием ветров?
А в синеве бездонной проплывает
Безмолвных вереница облаков.
Себя клеймим бессмысленным молчаньем,
Желаний искру заминая в пыль.
То, что могло согреть воспоминаньем,
Мы превращаем в пагубную быль.

Душевной пустоты немой итог —
Лишь море слёз и горького смятенья.
Ты вспомни дождь: он выбить ритмы мог,
Чечётку танцевал в одно мгновенье.
Он пузырями плыл в зеркальных лужах,
В которых отражалась неба гладь.
Но стал ты никому теперь не нужен,
И бестолку уже чего-то ждать.
Ты вспомнишь боль, что причинил за годы,
Вкусив в тиши всей горечью её.
Да, у природы нет плохой погоды...
Лишь в человеке — всё иль ничего.

07. 12. 2022.

Со мной грустит сегодня осень, и чай забытый на столе,
И взгляд луны, как будто просит открыться ей печалью мне,
Я обниму свою гитару, коснусь нейлоновой струны,
И разолью в ночи' устало мелодию больной души.

О том, как слёзы лижут раны, и нету сил уже кричать,
И как детей хоронят мамы, что не хотели умирать,
Их плотью недра под завязку, ...вздыхает мать сыра земля,
Сюжет картин кровавой краской, жестоко пишет нам война.

Забыли люди смех и радость, владеет их сердцами страх,
И солнца свет им, как подарок, судьбы улыбкой каждый раз,
Но путь неведом той дороги, придёт которым в мир покой...
Жаль не поднять ребят уж многих, и не вернуть живым домой...

Сверчки затихли, ...летний вечер, поникли ивы во дворе,
А дрожь терзает мои плечи, ресницы мокнут в серебре.
Нейлон перебирают пальцы, гитары плачь в ночной тиши,-
Природа слушала в молчанье мелодию больной души.

22.12.2023

О правоты гордыня,
Спесь отмены,
Твои мольбы — проклятья впредь и вспять,
Сейчас — святыня, —
Глупость ойкумены,
Засти́т сознанье дальней правде внять.

— Ты судишь строго
Праведой суровой,
Стремишься скоро, вольно обобщать,
Судьбы дорога,
Рока путь терновый
Тебе не ведом, нечего стращать.

— Ты неприемлешь,
Напрочь отрицаешь,
Всклень ненавидишь ценное иным,
Ему не внемлешь
Только порицаешь,
В огне войны ты обвиняешь дым.

— Благи намеренья,
Мечтания велики,
Да, свойства эти предки поощрят,
Но истин звенья
Благородно дики,
За кровь и муки вечность не простят.

— Быть правым
Значит быть тираном,
Быть деспотом над сложностью людской,
Кровавым
Быть мечом, оралом
Не выправить сим мира долгострой.

— Ты, правда, — правота,
Лекала светлы,
Знакома истине их злая чистота,
Но то ведь неспроста,
Что без любви изветлив
Тот, себябесием кто лишь бередит уста.
/АК/

Суд / Адольф фон Менцель.

Бродит тенью прошлого боль,
Нескончаемо…
Ты сжимаешь зубы, хоть вой,
Наступаемо,
Убиваемо!

На засов судорожно дверь,
Закрываю…
Ну, скажи – хорошо теперь,
Тебе? Ты не знаешь?
Улетаешь!

Губы холодны, помню глаза,
Одурение…
В горизонт ушли все голоса,
За мгновение,
Помутнение!

Руки тянутся до груди,
Так желаемо…
Из мозгов моих уходи,
Изгоняемо,
Обтекаемо!

Искажение как бы в ноль,
На абстрактности.
Бродит тенью прошлого боль,
В адекватности,
Только пакости!


Изображение размещено из открытых источников Интернета

Мне думами осенними
Кружит Злат-Листопад:
- Что было в дни весенние –
Что в лад?.., что невпопад?..

Но всё, что было – живо,
Не поросло быльём -
Ты- кремень, я – огниво…
А что лихого было…
Гори оно огнём!

Заиграла музыка печали,
Флейта и гитара в унисон.
Позвала в неведомые дали,
Погружая в томно-нежный сон.

Предков зов, индейские напевы
Заволакивают бытовую хмарь.
И уносят расписные девы
В так влекущую земную старь.

Разлетается, играя переливом,
За душу берущая песня' ,
И нирвана окружает дивно,
Будто нет гнетущего меня.

Облака небес вверху пасутся,
Разбивая чернь шаманов в прах,
Будто табуны коней несутся...
Никогда я не был в тех местах.

Их густая, тайная завеса
Так манит, влечёт за горизонт,
Что, не чувствуя физического веса,
Улетучиваюсь за былинный фронт.

Там, растаяв до мельчайших капель,
Растворюсь, природой впитан весь.
И не важно в данные мгновенья,
Нет меня или я всё же есть.... (19.12.12)

Ежегодно, еженедельно и ежедневно,
Мы постигаем дурманную каждому суть.
Медленно, быстро или мгновенно…
Страшно, грешно, но больно и откровенно,
Каждый в понятии правильном: «Нас не согнуть!»
Даже, коль дяди несут несусветную муть,
Словно ты вырос на зоне, иль в богадельне,
Это и есть то самое откровенье…
Никто, кроме нас! Вот этим и не согнуть!

Знаю, что слишком… уж слишком до откровенья,
Пишу и кричу, принимая обмана сладчайшую блудь.
Но каждый пришедший не ждёт у судьбы повторенья,
Среди невозможного счастья на благо душевного успокоенья,
А губы упрямо твердят и твердят: «Не согнуть…»,
В этом и есть невозможного, хоть и абстрактного суть,
Будет ли только душевное наше спасенье?
Мозг не выносит пришедшего в крик устремленья,
Неважно, что пакостно всем восприятием это мгновенье,
Никто, кроме нас! Да и смертью уже не согнуть!


Изображение размещено из открытых источников Интернета

А есть ли сказка,
И есть ли счастье,
Что там за маской,
Гримаса страсти?

Пути туманны,
И даль пустынна.
Судьба обманна,
Душе обидно!

Ну, есть ли чудо,
Кричу я в трансе.
Во мгле ж Иуда,
Вскричал в пространстве!

Ответно глухо -
Звонарь набатом.
Пустое брюхо,
Перед закатом?

А есть ли сказка,
И есть грех всё же,
Что там под маской,
Скажи нам Боже?


Изображение размещено из открытых источников Интернета

Я расскажу вам историю, в крации скрою ненужный сюжет, как погубил себя старец Горацио, сам на себя наложивший обет.

Был молчалив он ровно до года, позже трепался, как китель с завода, от бури, что явит себя лишь в субботу, под грохот грозы и монет.

Трудное детство давало движению повода, ведь не хотел он прожить жизнь подобно оводу, кого мог бы прихлопнуть в момент.

Не хотел он делать заплатки в ботинке, не желал зашивать портки на Кубинке, он просто мечтал "покину центра той глубинки" и томно писать свой бред.

Он ни работал ни дня, от субботы до пятницы, не волновала людей болтовня, был он прожжённым до мозга пьяницей...

(...*)

Как то папа сказал ему: "Боись показать свой талант, страшись людей." Он опоясал себя цепью сотни плетей, дабы скрыть того милого мальчика, что говорил всем, что он лицедей.

Все кличили: "Он всех добрей, он голос народа! Еже писах-писах", но голос блокирован ссохшею рвотой, что оседала в его устах.

Так прошли годы, одна безвкусица, лишь загустевший в мембранах страх, что если скажешь то - не получиться, а не получиться - "будет крах".

А наша память...
То- папируса листок
Исписанна
Переживаньем сердца
Внедряясь
В тот, папирус-
На часок:
Опять всю боль,
Переживаешь с детства...
Ну почему,
Хорошее всегда,
Забыться может
И не вспомнишь даже
А боль душевная
Домокловым мечём
Висит над памятью
И режит...
Лист бумажный.
Уйди, отринь!
Я, к боли - обращаюсь..
Пытаясь смыть
С папируса, чернила...
Она же, только
Глубже растекаясь
Нам говорит:
Что память,
Это- Сила!
Учитель, гУру-
Персональный твой.
Благодаря ему
Барьер был пройден..
А -Я....
Хочу:
Закончить разговор!
Мне гУру- не нужны...
Хочу- Я...
К звёздам!

Меня ведёт
Мой шёпот сердца..
В какую даль?
В чужой ли край?
Завёт и манит
Прямо с детства
И говорит:
Давай! Дерзай!
Как миражи
В пустыне страстной
Мой шёпот
Завлекает в небо
Сулит :
Что это не напрасно
И о блаженстве
Мне поведал...
И, Я-иду....
На ощуп ночью...
И днём
Я-пробираюсь к солнцу!
А шёпот шепчет:
Здесь я...
Рядом...
Тебя я жду...
На том же месте
Ты слушай сердцем-
Путь, известен!
Извилист,
С тёрном он- колючим
Шипы вам
Кожу сильно ранят..
Но эпогей...
Так привлекает..
И ты....
Поддался.. Всёж..
Обману....
Обман таков...
Он-Лжёт... Играя....
К падению души
Толкая....

Мне Дант шепнул о тайной боли сфер,
Когда Вергилий гас на повороте.
Чернильный пламень пожирать химер,
А мы всё варимся в этом одном сорте.

Вся жизнь идет, за днем сменяться ночь.
Без промедлений и людских решений судеб,
Спешит она, как бричка, но не прочь
Остановится в доме постоянном, в спуде.

И словно зверь, что пышет на веках,
Вся нравственность уходит глубже.
И что-то все гласит над техникой в руках,
Сжимая все моралью, тужит.

Срывая все листы, культуру, прошлый слог,
Сгорает все в пожарах мимолетных.
И только гул машин, и только легкий звон —
Забыть еще земля не может.

Версальские сады, забыты города,
Все брошено на растерзание веку…
Чем дальше мы от них, чем больше и вода,
Все пожирает глупостями смеха.

За нить не потянуть, нам не найти предел.
Мы ходим, словно белое затмение.
И белая вся ночь, пылает, как рассвет,
Все закрывая тени на мгновение.

Идут земля, Париж, идут все города,
Не видят, как вступаем в тонны яда,
И вязнет все одна, и вязнет вся Земля,
Как будто не имела в себе Рая.

Чернорабочие свободной пустоты,
Мы учим азбуку озябшими руками,
И черный бархат намекает: ты
Уже не встретишься с такими вечерами.

Где стрелки переводят навсегда,
Где времени замёрзшая страница,
Там наша боль, и соль, и та вода,
Что не умеет в небо возвратиться.

И плещет ночь в бокалы пустоты,
И Психея не узнает нас в тумане,
Мы только сны, мы только сны, а ты…
Всё держишь нить на тёмном барабане.

Озябший шёлк, утраченный мотив,
Язык, что стал горячее полыни,
Мы учим азбуку, во рту сухой прилив,
И птица смерти бьётся в сердцевине.

Так не ищи нас в списке кораблей,
В гранитной пыли, в пене, в изголовье, —
Мы чернорабочие пустых ночей,
Мы только жест, мы только жест любви вне воли.

Синяки под глазами, как дыры,
Словно каждый день мелькнет сон.
Засыпаю в пространстве без имени,
Как номер готовый под фон.

Повторяются знаки, созвездия,
Намекают мне на романс.
Отрицаю все знаково, бестию,
Обрекая себя на баланс.

Не ищу я путей на поверхности,
В глубине копаюсь, во тьме,
Тыкаюсь все в поднебесье,
Обвиняя себя в слаботе.

Нет сильных и нет слабых,
Есть только решение во мне.
И горит, как у Данко, остаток,
Ведущий меня в темноте.

Я не знаю ни пути, ни дороги
И не вижу пришедших во мгле.
Только звезды в бездне погожие,
Ведут куда-то во вне.

Все потери, останки и знаки,
Остались в наивности, в сне,
В этой бездне нету страданий,
И страха в моей голове.

Я ослеплен мечтой и действием.
Здесь и слабый бы может прошел.
Не оборачивайся, Орфей, на шествии,
Твой поход еще не прошел.

Я не Тесей, не Мойры, чтоб навивать вам правду.
Я голос душ, загнанный под свет софитов тайны.
Меня с небес изгнали, а вы на дне бывали?
Не видали, не знали, что меж миров есть мавры?

Ни Notre Damе, ни Норна мне не открыли двери,
Ни странная забава от Макоши поверье.
Ни Урд и ни Вернанди мне нить для вас связала,
А маленькие черти из брызгов от фонтана!

Желтуха клюбозубая с наперсток ночевала,
Кусала желтогубая виниры и скандалы.
Сжирая с терпкой мякотью, обгладывая кости,
Она бросала в банку жестяные тосты.

В малейшем переулке, бросаясь с кучей мяса,
Однообразный столб среди однообразного пляса,
Все, как один, стоят, не видят суть в два глаза,
Желая откусить и свой кусок от сажи.

Питаясь грязью города, обглоданным наперстком,
Теряют личность и хлопают в ладоши.
Поощряя грубость — поощряем страх:
«Пусть выше, что захотят, для нас уж сотворят!»

Теряется сознание, теряется и страх,
Инстинкт самосознания сливается с рукав,
Отброшены, закапаны, нет правды в номерах,
Лишь темной нефтью скованы и льемся в лужи крах.

Израненные, отточенные, но непроста душа,
Менталитет, сознание останется в духах.
И как бы запах уветливый вы пожелать стереть,
Не ототрется лакмусовый, как стальная плеть.

И если мне под дудку скажут вновь запеть,
Замолчать, вон, власти, пусть решают, как зреть!
Не заставят, миленькие, я рожден луной,
Соткан из сознания звезд и мне одной,

Лишь решать, что, милая муза пропоет,
Мне решать, как день ночной в сердцах завьет.
И не вы, мирские волны, управлять с причал,
А души, дна позывы отправляться в бал!

Если надо, то спляшу я в танце до конца,
Я, как мотылек и Цуе, пойду до венца,
Я, рожден под благословением кроя, прошлого вина,
И пройдусь по дыму, строю алого крыльца.

Я, как свет, как свет покорный, лягу под творца,
Но не суд меня позорный люда ссудит под слепца.
Я служитель веры, правды, мой конец — провал,
Но останусь я, однако, до последних шпал.

В Платоновой пещере, в «Диалогах о государстве»
перекликается правда — в жизни опасно.
Не видим за ширмой театра — антракта,
не слышим, что спит под лицом Ленинграда.

В асфальте, в Неве, затонувшее слово
снится, поёт мне о жизни сурово.
Стуком двери, как Фавн, разрывает окно
жизни и судеб — и всё решено.

Тонкий хруст, словно лёд посреди апреля,
визги, лязги — прошлое скрыто в руке Архимеда.
Звёздные листья и прорубок печали,
солнечный свет, невиданный нами.

Заражённое сердце с ядом не дышит,
обрамлённый позором город не слышит.
Только смутная тайна отзывается во мгле
и манит, зовёт в последний свой след.

Остывают следы, сердца, душегубы —
Беовульф забудется при горькой простуде.
Я не Иудифь, чтобы спасать вас, люди,
я поэт, Орфеем благословенный в туре.

Не Прометей меня сковал на безбожье,
не в Вифлеем воздвигну полководцев.
И не убийца Олоферна — нет сил в руке,
только лира, созданная в моей струне.

Не жить мне 105 лет в англосаксонской сфере,
не назовут моим именем поэмы.
Аллитераций горсть вопьётся, как в крыло,
и кеннинг слова вдруг не выстрелит с пера.

Дорога китов — в руках Архимеда,
точечный слог об устройстве планеты.
И вопрос, что один остаётся в устах:
«Что общего у Ингельда с Христом» — на веках?

Не манускрипт, не эпосом германским я рождён,
а индийским, необузданным, странным огнём.
Кодекс Юниус — в ряд с Верчельской книгой
открылись по-новому в Италии смирной.

Я не Кедман, не Хротгар, чтоб спеть вам песню,
на пир мирный свет не бросил под вечность.
Мой голос, как гимн, не звучит — слишком сломан,
и я растворяюсь в мире бессловном.

Не Рутвельский крест скажет вам о вершинах,
не Евангельский сад откроет нам мир.
Только звук, только блеск на тротуаре,
в окнах многоэтажек — звук в финале.

Я не Драхмал, что наши миры создаёт,
я всего лишь помощник, маленький «божок».
Ларец Франкса из кости меня не признает,
и Велунд стук шлюза уже не сберет.

Но не Рэм, не ярому скормлен я волчице,
и битва при Фринсбурге меня не страшит в столице.
В поэзии мудрость путается в строках,
как змеи белокаменные с языками саксонок.

Гномический стих оставьте поэтам,
что лишь бы себя продать хотят свету,
не правду, не ясность, а лёгкий лишь яд —
массовой культуры прекрасный карат.

Не буду учить вас — не знаю экстерских гномов,
и кит для меня — млекопитающее словом.
Не дьявол, не искушение моря,
а просто сотворение мира в поддонах.

Эсы за мной не бегут над ущельем,
не знаю объятий духов, Деора прощения.
Вторжение викингов давно не видал —
только в реалиях новый скандал.

«Остров Мёртвых» в ночах каждый день мне снится,
готовый связать меня в вечность жизни.
Пустынные дали затмевают взор —
иду я слепой, готовый на сон.

Сохраняется только последний вопрос:
«Что общего у Иисуса с Ингельдом в конце времён?»

В кабаке, где копоть и крики,
Где в вине тонет совесть и стыд,
Сидит он — былой и великий,
И скорбно на клавиши зрит.
В густую и липкую тень,
Где разум померк и уснул,
Он ищет к спасению ступень
Сквозь пьяный и яростный гул.

Когда-то под куполом светлым
Он бурю в сердцах воздвигал,
И мир, покоренный ответом,
У ног его ровно дышал.
Там фраки, и блеск, и признанье,
И чистый, как слезы, порыв…
А здесь — лишь хмельное дыханье
Да горький, надрывный мотив.

​К нему льнут девицы с бесстыдством,
Суля мимолетный уют,
И пьяные бредят единством —
То кличут на бой, то поют.
Он терпит и ругань, и ласку,
Не глядя на этот содом,
Снимая с безумия маску
Своим упорным трудом.

Но посмотрите на руки:
Пусть фрак засален, взгляд потух,
В любой аккорд, в любые звуки
Он вкладывает прежний дух.
Он служит горестным бродягам,
Влюбленным, чья любовь — беда,
И павшим, горестным беднягам,
Кому не светит ни звезда.

Они кричат: «Играй потише!»
И цедят виски, как позор.
Он — выше их. Он — небо слышит,
Сквозь этот шум и пьяный вздор.
Его не заденет обида,
Не тронет их глупая спесь, —
Душа, что для мира убита,
В ином воскресает не здесь.

​Орел, чьи подрезаны крылья,
В пыли сохраняет свой взор.
Достоинство — выше бессилья,
И выше, чем горький укор.
Так солнце, за тучи вступая,
Не гаснет в холодной тени,
Свой свет до конца сберегая
Для будущей, светлой земли.

Он в бездну пал, но в этой бездне,
Где гаснет свет и меркнет день,
Он служит музыке — как песне,
Что гонит прочь людскую тень.
И в пальцах, искривленных болью,
Живет не ропот, не мольба, —
А тишина, облитая солью,
Что выше, чем сама судьба.

​Да здравствует безумный мир,
Где в кубках — пепел и дурман!
Мы затеваем вечный пир,
Входя в обманчивый туман.
Здесь совесть — ржавое кольцо,
А честь — изношенная шаль,
И смотрит мертвецу в лицо
Стекла холодная печаль.

​Мы пьем за яд в сухих стеблях,
За холод роковых разлук.
В багровых, душных алтарях
Затих последний сердца стук.
Там жадность — в складках дорогих,
Там зависть — шпилька в волосах,
И шепот сплетен городских
Застыл на острых каблуках.

​Продажность шепчет из угла,
Надев перчатки из парчи.
Душа прозрачна и светла,
Как пламя гаснущей свечи —
Но мы воруем этот свет,
Чтоб сшить изменчивый наряд.
У века оправданий нет,
Когда зрачки огнем горят.

​На лицах — известь и сурьма,
В сердцах — зола сухих костров.
Нам эта истина — тюрьма
В плену изысканных пиров.
Измена — вкрадчивый елей,
А вера — ветошь прошлых лет,
И в зыбком сумраке аллей
Теряет смысл любой ответ.

​Лжи золоченая игла
Пронзает кружево ума,
И вязкая, живая мгла
Сгустилась, словно бахрома.
Распутство — выцветший атлас,
Где пятна желтых роз видны.
Мир смотрит тысячами глаз
В провалы вечной тишины.

​Коварство — шелковый виток,
Обида — вязкое вино.
Нам стать тенями суждено,
Едва перешагнув порог.
В саду, где сорвана резьба,
Где гниль ласкает спелый плод,
Играет пьяная судьба
На струнах выгнутых аорт.

​Корысть — как битое стекло,
Мешает видеть облака.
Всё, что когда-то расцвело,
Сжимает цепкая рука.
Пусть хаос правит этот бал,
Где каждый — маска и фантом.
Кто эту бездну целовал,
Тот не вернется в отчий дом.

​Мы — соучастники игры,
Где грех возведен в абсолют,
И мириады вне игры
В костре бессмысленном поют.
И мир, что в ереси затих,
Танцует вальс над гробами,
Чеканя наш последний стих
Кроваво-черными губами.

В чертогах мысли, холодом объятых,
Кант выковал железный свой закон.
В границах «чистых», в схемах суховатых
Бог в «постулат» рассудком заточен.

Он запер мир за стенами явлений,
Сказав: «Нам «вещь в себе» не суждено познать».
И в клетке из сухих определений
Пытался человечество сдержать.

Мораль без Лика — лишь сухой остаток,
Императив — холодный блеск меча.
В его системе правильный порядок,
Но нет Любви, и не горит свеча.

Он разум возвеличил над Дарами,
Оставив вере лишь служебный вход.
Но разве мерят грешными весами
Того, Кто нас из бездны позовет?

Разрушит Клетку Крест и Воскресенье,
Где разум смолкнет, Истина видна.
Не в логике — в молитве и смиренье
Душа Христом навек спасена.