Произведения без рубрики

Я поцарапалась.
Случайно. Правда, мам.
Я не брала точилку из портфеля.
Не открывай его.
Пожалуйста, не надо.
Там просто старые тетради,
Там просто мусор,
Там просто я пыталась…
Не знаю что.
Унять себя что ли?
Я не брала.
Ну правда, мам.
Это кошка утром,
Или заусенец,
Или я упала,
Когда ты не видала.
Я просто неуклюжая у тебя
Ты ж сама всегда так говоришь.
А ты молчишь.
И смотришь на рукав.
На этот длинный, тёплый,
Хотя лето на дворе.
И я вдруг понимаю:
Ты уже всё знаешь.
Ещё до слов.
Ещё до "мам".
Я поцарапалась.
Я правда поцарапалась.
Только не этой точилкой,
Не тем,
Что ты сейчас найдёшь
В портфеле,
В моём проклятом портфеле,
Где я пыталась спрятать
Всю себя.
Я не брала.
Я просто…
Мам, прости.
Я не знаю, как объяснить.
Я не знаю, как жить
С этой болью внутри.
И с твоими глазами снаружи.

Для кого-то я мразь,
Для кого-то я тварь,
Для любимого я принцесса.
Я хотела в 14 лет умирать,
А теперь я хочу быть здесь,
Потому что какая-то баба в толпе
Накричала, сказав, что я шлюха,
И мне стало обидно,
И с того времени я не хожу одна по больницам.
А ещё в те же 14 лет меня кинули все «подруги».
Всё.
Беру я точилку, вскрываю её отвёрткой, чтобыла в гараже,
Думаю, я теперь точно умру, как и все те.
Вскрываю я вену, не смотря на неё,
О боже, как так?
Кровь хлынула водопадом, попадая на мой красивый шарф.
Ой, блин, как же больно!
Взяла я сейчас марлю вместе с ватой,
И больше я так не делала никогда, вспоминая обудущем, которое ещё можно собрать из точилки,
Из марли и ваты…

я не нужен себе сам
прям как ты мне…
почему же снова нам
так одиноко в этом мире?
почему моя кровать сама себя не заправляет?
почему такой дурак меня нафиг посылает?

потому что, потому не растут цветы в саду
а если даже вырастут я сама их всех сорву
и я вырву тебе сердце
чтобы быть еще сильней
чтобы никакая дура не была меня храбрей

я так хотела умереть
потом перехотела
увидела тебя в окне
и сердце заболело
потом когда то в тише
произнес ты имя…
но имя это не мое
почему же так случилось.
теперь пишу стихи тебе
но блин я запинаюсь
пишу сильней пишу, пишу
опять не попадаю
в слова те что задели душу
тебя не задевают …
сегодня напишу я песню
про то как ты меня любил
про как было интересно
тебе со мной
но в этот миг
вдруг краска полилась с руки
кровавым следом
упала я вдруг со стула
и сердце проболело

Я выгораю до конца,
Но не закончилась игра.
Согреть других я не могу.
Куда таким я добегу?
Я превращусь в холодный лёд,
Не зная чувств, других забот.
И потихоньку доживу,
И ледышкой мёртвой я усну.
Бывает ярко полыхнет,
Быть может пару раз за год.
Потом опять холодный лёд,
Я спрячусь под землей, как крот.

Мы опускаемся на дно,
Куда попасть всем суждено,
Где больше не страшна волна,
Где укрывает тишина.

Бушует буря где-то наверху.
Ты не уйдёшь, я не уйду.
Ты обними меня скорей,
Мы взаперти и без потерь.

Когда наступит тишина,
Поговорим глаза в глаза.
Давай споём про солнца свет,
Что греет мир так много лет.

Настанет время отпустить,
Покинуть дно и дальше жить,
Ловить опять свою волну,
Создать свой свет, что режет мглу.

Не обойдёт всё стороной,
И мы услышим бури вой,
Нам потерять всё суждено,
Я не один пойду на дно.

Мы опускаемся на дно,
Куда попасть всем суждено,
Откуда все начнут свой путь,
Но рядом с кем-то. В этом суть.

Сначала — лишь тишь. Только капает влага.
Потом — первый крик, словно старая шпага
Вонзилась в подушку. И вот уже вой
Стоит под земной, многомильной плитой.

— «Во Имя!» — гремит под низким сводом.
— «За Трон!» — и сера летит хороводом.
Болтер рычит, разрывая тельца,
Что даже не видят стрельца до конца.
Людишки бегут, спотыкаясь о кости
Своих же отцов, что сгнили на злости.
Мать прижимает младенца к груди,
Моля: «Пропусти! Христа ради, пусти!»
Но болтерный залп разрывает и мать,
Младенцу уже никогда не вставать.
Он даже не пискнул — осколок в висок.
Святой, справедливый, великий урок.

Агент Инквизиции, в плаще и с кадилом,
Стоит над телами с усталым, но милым
Выраженьем лица. Он же ангел. Он свет.
Он нёс просвещенье. Сомнений тут нет.
Он трогает сапогом труп старика,
Что сжимает в руке образок свысока,
Но образок тот — не орлик двуглавый,
А нечто иное, иной, грешной славы.

— «Вот видишь, — он шепчет мальчишке-служаке, —
Ересь не в слове, ересь в кулаке,
Что сжат не для знамени. Ересь в иконе,
Что не Императора образ — на троне.
Мы чистим не души. Мы чистим миры.
Мы жнецы Господни, мы дети игры,
Где ставка — всё человечество разом.
Мы чистим заразу священным алмазом».

Мальчишка глядит на кровавую кашу,
Где только что люди искали «папашу»,
Где только что женщины пели в ночи,
И думает: «Где же тут свечи, лучи?
За что мы их так? Почему этот ужас?»
А вслух: «Слава Трону! Мы чистим снаружи
И изнутри. Мы спасаем от скверны.
Мы Империума столп самый верный».

Зачем такая мне Россия,
Где те, кто лишь во лжи живут?
Где эти бездари живые
Повсюду только прут и прут!

Они виновны лишь, они!
В том, что попрали все творенья.
О Боже, дух мой разреши,
Чтоб не взирать на все мученья!

Мой край родной, о мои горы!
Не оставляйте вы меня.
Величье ваше мне опора
Среди бездушья и огня.

А здесь всё мелочно и хмуро,
Здесь честь за грош пустили в торг.
И человечья их натура
Внушает ужас, не восторг.

Укрой меня в своих туманах,
Дай сил не слышать крик толпы.
В краях, где правда лишь в обманах,
Я за собой сожгу стопы.

Война с собой, вот вечное сомненье,
Имеешь право или просто тварь
Дрожащая, одно прикосновение,
Топор или святая чаша на алтарь

Судьбы’, весы и нежный ангел,
Кто только нам про выбор не писал.
Нам светит темноты познанье- факел,
Шлифуется до граней идеал.

Алмаз свободы через тернии, давление,
Выдерживай свой яростный накал, терпи,
Через лишения и через возбуждение
Мы оттолкнемся ото дна, внутри.

Разрушимся и соберут нас снова,
Не смейте убегать из глубины,
Исследуйте себя, пусть неприглядного, живого.
До плотности критичной, до величины.

Меняй себя, меняй свою структуру
И становись таким, какой сейчас.
Слушай других, но признавай свою цензуру,
Будь первым, лучшим в профиль и в анфас.

А я простая дворняга,
Дворовый пёс,
Немного отваги
И мокрый нос,

Я вырос на воле,
Двор - мой дом,
Я предан до боли,
Машу хвостом,

Меня приютили,
Дали приют,
Согрели, помыли,
Любят и ждут

От Бугульмы до Красноярска,
И от Якутска до Москвы —
Народы все для русских — братья,
Что шли тропой одной войны.

Близки единому мы Богу,
Как ты Творца ни называй.
В рвах кости проросли в осоку,
И одинаков пропуск в рай.

Плечом к плечу стоят незримо
Единых душ святая рать:
Зурабы, Вани и Амиры...
Их можно долго называть.

От Харькова до Магадана,
От Барнаула до Твери
Шла за страну свою ватага
Ребят, не знающих войны.

Крещенье боевое сходу
Взяв в крови пролитой врагов,
Все братья рядом не по роду –
Генетике побед отцов.

И как бы жизнь ни разделяла,
Потомки будут до конца
Чтить победителей Рейхстага,
Пропахших запахом свинца.

Броня на плечах,
Автомат на взводе.
Жду момента,
Чтоб открыть огонь.

БПЛА кружит —
Минуты тянутся, как годы.
Секунда — вечность,
Вечность в обороте.

Что там за поворотом?
Жизнь или смерть,
Свет или тьма?
Но я здесь, на рубеже,
Где решается судьба моя.

Дыхание — ровно,
Мысль — ясна.
Когда придёт час —
Ответит он сполна.

Лена сидела на кухне,
Лена лепила пельмени,
Лене было не лень, но —
Лениво жужжала муха.
Муху окно пригрело,
Съело обед Солнце,
Муха любила лето,
Лену и есть пельмени.
Лена сидела на кухне,
Руки лепили пельмени,
В ухе жужжала муха,
Муха мешала Лене
Думать о прежней жизни,
О том, что мука не очень,
И тесто прилипло к скалке,
И руки в муке у Лены,
И фартук немного в тесте,
Лена при деле, вроде, —
Но мысли её не на месте.
Мысли на крыльях мухи,
Мысли в тревожной муке —
Что если Лена не Лена,
Что если Лена паук?

Немец мать с детьми ведёт к обрыву,
Чтоб тела их на себе не волочить.
Пять патронов в маузере — для срыва,
Если вдруг с шестого не убить.
Мать несёт дочурку, руки все дрожат,
А сынок под руку рядышком идёт.
Немец смотрит, презирая тех ребят,
За то, что ценят Родину и свой народ.
Предлагал он им пойти в разведчики,
А они упёрлись, как в гранитный столб.
«Лучше я умру», — слова её извечные,
«Не хочу, не буду!» — дочкин крик и вопль.
А сынок, за маму крепко взявшись,
Прошептал сквозь зубы: «Не предам!
Вам воздастся всем!», и, с духом собравшись:
«Лучше смерть, чем воздух общий с вами нам».
Привёл немец их, скомандовал: «Вставайте!»
Мать закрыла деток, впереди стоит.
Дочка плачет громко: «Мама, не бросайте»,
Ничего понять сердечко не велит.
Мальчик за штанину немца хвать рукою!
Тот толкнул его и выстрелил в упор.
Тельце полетело в бездну за рекою,
Мать рванулась следом, в сердце — как топор.
Но глаза дочурке мать рукой прикрыла...
Снова выстрел, следом слышится другой.
Немец лишь смеётся, в нём душа остыла,
Руки все в грязи, и совесть — под ногой.
Он и шёл за этим — убивать,
И ему на это наплевать.

Война 41 .
Прошло почти что восемьдесят лет,
Но память всё хранит былые стоны.
Для той войны в сердцах забвенья нет,
Хоть ветераны к нам и благосклонны.
Они твердят: «Всё в прошлом, позади»,
С улыбкой тихой глядя на рассветы.
Но дрожь опять вскипает впереди,
Когда мы ищем на «зачем?» ответы.
Зачем страдали? Я не нахожу…
Но верю: завтра будет мир чудесней.
Я каждым мирным мигом дорожу,
Пусть жизнь звучит не плачем, а лишь песней.
А в Ленинграде… помните детей?
В кольце блокады, в ледяном капкане.
Среди пустых, заснеженных ветвей,
Где каждый вдох — как рана на экране.
Там за кусок, за крошечку еды
Друг друга люди в горе убивали.
Там жизнь ломалась, рушились следы,
И семьи в бездне горя пропадали.
Разведка, партизаны и стрелки -
Они за нас стояли в сорок первом.
А мы? Сейчас от них мы далеки,
Хоть мир опять играет по их нервам.
Идут сраженья… Снова не одно.
Но главное — чтоб люди были рядом.
Чтоб не губили жизнь, как в том кино,
Забавы ради, под свинцовым градом.
Тот сорок пятый… Радио… Весна!
«Победа!» — разнеслось по всей планете.
Нам не понять, какая глубина
В том счастье скрыта. Мы — другие дети.

Слова — как пустые гильзы. Вхолостую.
Я буксую. Я в стену гляжу пустую.
Рифма сдохла в углу, как бездомный пёс,
Я её на помойку под утро отнёс.
Не лезет. Не гнётся. Ломается слог.
Я из этих строк выжать правду не смог.
Пальцы в пепле. В башке — белый шум и гул.
Я сам себя в этот угол загнул.
«Любовь — морковь»? Пошли вы все на…
Здесь тишина. Здесь глухая стена.
Антихристов злится, а я — просто пыль,
Текст превращается в вязкую гниль.
Запятые — как шрамы. Точки — как пули.
Мы в этой фальши опять утонули.
Строчка не лезет, встаёт поперёк,
Словно в гортани застрял уголёк.
Хочется крикнуть, а в горле — песок,
Жму из себя этот жалкий кусок…
Чего? Смысла? Да нет его здесь.
Только усталость и мелкая спесь.
Бросить тетрадь. Растоптать карандаш.
Этот стих — мой последний, нелепый демарш.
Когда нечего ведать — лучше молчать,
Чем эту мёртвую рифму качать.
Всё.
Пусто.
Допито.
Забыто.
Окно в преисподнюю наглухо вбито.

На перекрестке бетонных коробок и воя окраин,
Где небо пробито шпилями серых церквей,
Я выплюнул сердце в канаву — пускай догорает,
В плену этой осени, в шуме дождей.

Здесь в каждом подъезде сквозит ледяная свобода,
И буквы на стенах — молитвы голодных богов.
Мы дети системы, мы выкидыши 2008 года,
В ботинках тяжелых, без права на лишний слог.

Кричи, если больно! Срывай эти кляпы из марли!
В стакане дешевом качается мутный рассвет.
Нас снова зажали, нас снова куда-то погнали,
Но в наших карманах — лишь ветер и из рта не понятный ответ.

А над Невой — или где-то над бездной асфальта — надрывается жалкая дичь,
И мир рассыпается в щепки от альта,
И в каждой минуте застыл окровавленный кличь.

Любовь — это петля. Или просто плохая примета.
Мы будем гореть, пока не закончится мгла.
Дай мне гитару, дай мне кусочек окурка,
Прежде чем нас окончательно съест эта мгла.

Постоянно о чём-то грустном.
Не с нуля, а с чужих руин.
Строить легче лишь там, где пусто,
Где до нас никто не ходил.

Где не скованы льдом и сталью
Ни душа, ни глаза, ни жизнь.
Ураганы где, вьюга, пламя -
Не учили нас падать вниз.

Где на граблях не танцевали
Сто тринадцатый раз подряд,
Ради опыта, новых знаний
Попадая под свой снаряд.

Строить легче лишь там, где зимы
Снегом мягким летят к домам.
Наши ядерные - неуязвимы
К перестройкам и чудесам.

Строить проще со дня рождения,
Чтобы целостность обрести.
На руинах из сожаления
Новым стеблям не прорасти.

Ты, поломанный и разбитый,
Реставрируешься с трудом.
Сотни лет на ремонт закрытый,
Портишь вид за чужим окном

04.05.26

Война прошла уже давно,
Мы жили счастливо и дружно.
Но вдруг — две тысячи второй,
Зачем-то это стало нужно.
Объявлено СВО,
А почему — никто не скажет.
Тот ужас сорок первых лет
На сердце снова тенью ляжет.
Зачем всё это повторять?
Два мальчика, не поделив чего-то,
Стравили страны меж собой,
Лишив людей и мира, и почёта.
Они твердили: «Мы для вас»,
Но нет, о людях не гадали.
Мы молим Бога, просим мир,
Но нас услышат там едва ли.
Они в богатых креслах спят,
У них спокойно, нет страданий.
А люди в поле боя мрут,
Лишённые своих мечтаний.
Рыдают матери вокруг,
Никто не ждал такой беды.
Так почему четыре года
Войны мы видим лишь следы?
Мы виноваты, что не те?
Что разной крови, разной веры?
Зачем губить простых людей
В руках корыстной этой меры?
Мы ничего не сделали вам,
Мы просто жить всегда хотели.
Зачем же вы в наш мирный дом
Пригнали пули и метели?

Лето,шумные деревья,
бабочки и пруд,
пустота дневного бденья,
неба синий круг.

Эскимо и скарлатина,
строки,небоскрёб,
ночь остывшая,мужчина,
семечки и Боб...

Необузданный английский,
синяя страна,
кактус,негр колумбийский,
катерок,луна.

Нищенство его,поэта,
вечер у костра,
мир за той чертою света,
Родины глава.

Кто же здесь преуспевает... -
падаль,низь и дрянь,
по-другому не бывает,
крестна наша длань.

Та,что вышла из народа,
подлых ловкачей...
Ель,и летняя погода,
ветер,рой идей...