Сказ Ворона

Среди раскидистых ветвей,
Сверкая тёмными глазами ночи,
Бдил страж границ, страж камней.
Блестели в лунном свете его очи,
И мудростью наполнен был тот взгляд.
И фраком чёрным сидело оперенье,
Свой взор бросал Ворон—Страж
На луг в цветах, что спали в сновиденьях.

Внизу проходит колея дорог,
Граница между лугом, лесом,
И разделитель двух судеб итог,
Что каждому из них ложится тяжким весом.
Один, как солнца яркий луч с небес,
В печали маяется, в душе тревога;
Другая, словно пёрышко небес,
Их разделяет пыльная дорога.

И каркнул ворон. Голос словно лёд:
— Я расскажу вам быль, птенцы и травы.
Смотрите вниз, где колея идёт
На луг, где ветер промышляет свои забавы.

Тот белый принц среди травы
Когда-то был цветом, словно Солнце,
Но выгорел от своей любви
И ждёт, что ветер заберёт его на Солнце.
А там, в лугу, что прячется в потьмах,
Стоит Ромашка в белом одеянье;
В её душе лежит её любви обман,
И мысли причиняют ей терзанья.

Сгущался вечер. Сумрак стлался ниц,
Не спали два цветка у края,
И только ветер игрался вдоль границ,
Шуршанием тишину вокруг нарушая.
Ромашке нравился Нарцисс в густой траве.
Хотела она встретить с ним и Осень.
А где-то там один, как по зиме,
Качался Одуванчик между сосен.

Тот жёлтый принц, сгоревший от любви,
Ромашки тихий, тайный наблюдатель.
Он этим скрашивает свои дни в тени,
Те, что отвёл ему его Создатель.
Он отдал ветру золотой наряд,
Он отдал солнцу всё своё дыханье,
Чтоб замер на мгновенье её взгляд
На нём — вот итог его деянья.

Но что Ромашка? Слеп ее покой.
Ее глаза глядят поверх равнины.
Она забыла, как дышать весной.
Не отпускает ее любовь отныне.
Нарцисс на ушко ей слова шептал,
Дурманом стелились разговоры.
И лепестки ее обман обнял.
Так продолжалось бы поныне.

Нарцисс узрел вдали иную стать:
Там, на холме, где стоят туманы,
Стояла Роза. Бархат. Благодать.
И мысли стали слаще, чем дурманы.
Колючки злые, спесь в ее шипах,
Дыханье гордости и холод склепа.
И наш Нарцисс, развеяв прежний страх,
Помчался к ней, требуя ночлега.

Он думал: «Роза! Вот он, высший свет!
Вот истинная, царственная пара!»
Но Розе дела до глупца и нет —
С нее уж скинулась волна пьяного угара.
Она смеялась, глядя на глупца,
Срывала с изменщика корону,
И, требуя для нее кольца,
Лишь тогда он пройдет к ее порогу.
Он там зачах. Увял в чужом саду,
Став мусором у ее порога.
Туманы схоронили на пруду
Слетевшую с головы его корону.

Не спят на границе два цветка,
И каждый думает о своей любви,
Как два сгоревших мотылька,
Летят их мысли где-то там в пыли.

А здесь, внизу, где я сейчас гляжу
Своим зрачком, черна моя дорога...
Ромашка вянет. Лепесток дрожит.
Она мертва, хоть держится корнями.
Но она не спит,
Смотря в ту даль пустынными глазами.

Одуванчик же... О, глупый лепесток!
Он шепчет ветру: «Я ее согрею.
Я лягу ниц у этих самых ног,
Я стать травой пожухлою сумею.
Мне не нужны ни солнце, ни роса,
Мне б только тень ее коснуться края».
Но сдувается быстро белая краса,
От безнадежной страсти умирая.

Я Ворон. Я не сею доброты.
Я клювом рву и падаль, и живое.
Но даже я, исчадье темноты,
Чту преданность. Хоть племя в ней изгои.

Мораль моя черна, как эта ночь,
И тяжела, как камень надмогильный:
Когда любовь уходит с поля прочь,
Погоня за «высшим» — прах бессильный.
Нарцисс погиб, сгорев в чужом огне,
За призраком холодной королевы.
А здесь, внизу, в предсмертной тишине,
Одуванчик гибнет от любовной веры.

Я взмах крыла над лугом распростер,
Сметая тени с выцветшего склона.
Любить того, кто любит до сих пор —
Вот высший дар. И страшная корона.
А я взлечу. Мне скоро на погост.
Там тоже ждут моих историй птенцы и травы...
У каждого свой крест и свой помост,
И свой удел гореть в огне бесславном.