Кровавые слёзы младенца

Письмо, на которое не было ответа

Господи,

я не знаю, с чего начинают разговор с Тем, Кто знает о тебе всё.

Наверное, с правды.

Поэтому я скажу Тебе правду: сегодня ночью я почти перестал верить в Тебя.

Не потому, что перестал верить в чудеса. Я никогда не видел, как море расступается перед человеком, как мёртвые возвращаются к жизни или как небесный огонь падает на землю. Но я верил в другое. Я верил, что за пределами нашего страха существует смысл, что человеческая жизнь не случайная искра в холодной вселенной, что даже там, где мы не видим выхода, Ты видишь дорогу.

Я верил, что у каждого утра есть причина наступить.

А сегодня утром моя жена родила сына.

И я не знаю, зачем Ты позволил ему родиться именно сегодня.

За стенами нашего дома умирали люди. Земля содрогалась от взрывов, где-то кричали те, кому уже никто не мог помочь. В окнах дрожал свет, а с потолка осыпалась штукатурка. Я держал жену за руку и считал её вдохи, боясь, что однажды следующий так и не последует.

Когда ребёнок наконец заплакал, я заплакал вместе с ним.

Это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал.

И самый страшный.

Потому что его первый крик прозвучал в мире, где взрослые уже решили, что некоторые человеческие жизни стоят меньше других.

Я посмотрел на сына. Он был совсем маленьким. Его пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался ухватиться за что-то невидимое. Он не знал, что такое граница. Не знал, кто прав и кто виноват. Не знал названий стран, причин войны, древних обид и великих обещаний, ради которых люди отправляют друг друга на смерть.

Он не знал даже моего имени.

Но я уже любил его так, словно вся моя жизнь до этой минуты была лишь долгим ожиданием встречи.

Господи, объясни мне, как это возможно.

Как может мир, созданный Твоей волей, вместить одновременно такую нежность и такую жестокость? Как в одной комнате женщина может впервые услышать голос своего ребёнка, а за соседней стеной другая женщина — последний вздох своего?

Почему один отец прижимает к груди новорождённого сына, а другой ищет среди обломков тело своего?

Не говори мне, что я просто не понимаю Твоего замысла. Я знаю, что не понимаю многого. Я не прошу открыть мне тайны устройства вселенной. Я не требую объяснить, почему звёзды движутся по своим путям и почему человеческая жизнь так коротка.

Я спрашиваю о другом.

Что должен понять ребёнок, который ещё не успел совершить ни одного поступка, но уже оказался среди чужой ненависти?

За что ему платить?

Я слышал, как люди объясняют зло. Одни говорят, что оно необходимо для исполнения высшей воли. Другие — что оно испытывает нашу веру. Третьи уверяют, что страдание делает нас сильнее, а смерть открывает дверь в вечность.

Возможно, некоторые из этих слов помогают человеку пережить собственную боль. Я не стану отнимать у него это утешение.

Но сейчас я смотрю на сына и не могу произнести ни одного из этих объяснений.

Я не хочу, чтобы он стал сильнее благодаря чужой жестокости. Не хочу, чтобы его невинность превратилась в доказательство чьей-то правоты. Не хочу, чтобы однажды ему сказали, будто смерть людей, которых он мог бы любить, была необходимой ценой за великое будущее.

Если ради добра требуется, чтобы невиновные страдали, то почему мы так легко называем это добром?

И если зло способно сделать человека милосерднее, почему оно прежде всего отнимает у него тех, кому он хотел подарить свою любовь?

Я знаю, что люди совершают зло сами. Они придумывают оправдания, возводят страх в закон, превращают различия в повод для ненависти. Они учатся произносить слово «неизбежно» прежде, чем нажать на спусковой крючок, и слово «справедливость» — прежде, чем отнять у другого последнее.

Я не могу возложить на Тебя ответственность за каждое человеческое решение.

Но я не могу и не спрашивать Тебя о Твоём молчании.

Ведь если Ты видишь страдание каждого человека, значит, Ты видишь и того мальчика, который сейчас лежит под обломками дома и зовёт мать. Ты видишь старика, который не может уйти из разрушенной деревни, потому что его ноги больше не слушаются. Ты видишь женщину, прижимающую к себе ребёнка, хотя сама уже не чувствует холода.

Ты видишь их.

И всё же они страдают.

Я не знаю, почему.

Может быть, вера начинается там, где заканчиваются ответы. Может быть, она не обещает нам, что боль исчезнет, а лишь не позволяет боли стать последним словом о мире.

Но сегодня мне трудно поверить даже в это.

Я всегда думал, что однажды, когда у меня появится сын, я расскажу ему о Тебе. Я объясню, что жизнь — дар, что милосердие сильнее ненависти, что человек создан не для того, чтобы уничтожать ближнего, а для того, чтобы видеть в нём такого же человека.

Я хотел научить его молиться.

Теперь же я не знаю, как произнести молитву, не солгав ему прежде, чем он научится понимать слова.

Что я скажу, если он спросит, почему Ты не остановил войну?

Что Ты дал людям свободу?

Но разве свобода одного человека должна означать беспомощность другого перед его жестокостью?

Что Ты не вмешиваешься в законы мира?

Но разве законы мира запрещают человеку протянуть руку тому, кто тонет?

Что Ты ждёшь от нас любви?

Тогда почему мы так часто узнаём её цену лишь после того, как теряем любимых?

Я боюсь этих вопросов, Господи. Не потому, что они разрушат мою веру, а потому, что однажды я могу начать бояться самого ребёнка, которому должен буду на них ответить.

Я могу научить его повторять слова, в которых сам не уверен. Могу рассказать ему, что всё происходящее имеет смысл, только потому, что не вынесу признания собственного бессилия. Могу заставить его принять мои ответы вместо того, чтобы позволить ему искать правду самостоятельно.

И тогда, желая защитить его от сомнения, я сделаю с его душой то же, что другие делают с человеческими телами: лишу её свободы, потому что буду бояться, что она выберет не тот путь.

Я не хочу этого.

Если однажды мой сын перестанет верить в Тебя, я хочу, чтобы он пришёл к этому сам, а не потому, что его научили ненавидеть. Если он сохранит веру, пусть она будет его собственным выбором, а не наследством, которое нельзя вернуть.

Я хочу, чтобы он знал: сомнение не делает человека жестоким. Жестокость начинается тогда, когда человек решает, что ради своей правоты ему больше не нужно видеть в другом живую душу.

Но, Господи, я всё ещё хочу верить в Тебя.

И, может быть, именно поэтому я так зол.

Мне было бы легче, если бы Тебя не существовало. Тогда мир был бы только огромным пространством, в котором жизнь случайно возникает, борется за своё место и однажды исчезает. Я мог бы оплакивать сына, жену, незнакомых людей — и не спрашивать, почему Тот, Кто способен услышать молитву, оставляет её без ответа.

Но я не могу так просто отказаться от Тебя.

Я помню, как однажды в детстве заболел и проснулся ночью от того, что мать сидела возле моей кровати. Она думала, что я сплю, и тихо молилась. Я не помнил тогда ни одного богословского объяснения страдания. Я помнил только её руку на моём лбу.

Много лет я считал, что в ту ночь Ты услышал её молитву, потому что утром мне стало лучше.

Теперь я думаю иначе.

Возможно, я никогда не узнаю, почему мне стало лучше. Но я знаю, что мать не ушла от моей кровати, пока мне было страшно.

И впервые я задаю себе вопрос, которого прежде не понимал: может быть, я слишком долго ждал от Тебя того, что Ты поручил людям друг другу?

Я не знаю, есть ли в этом ответ. Возможно, это всего лишь попытка спасти веру от собственного отчаяния.

Но я смотрю на сына и понимаю: сейчас ему не нужны объяснения.

Ему нужно, чтобы я держал его.

Ему нужно, чтобы моя рука не дрожала так сильно, чтобы он чувствовал моё тепло и слышал голос, который не исчезает среди взрывов. Ему нужна мать, которая сможет отдохнуть хотя бы несколько минут. Ему нужен мир, в котором его первый шаг не станет последним.

И всё это зависит не только от Тебя.

Это зависит и от меня.

Я не могу остановить войну одним письмом. Не могу вернуть погибших. Не могу сделать так, чтобы ни один ребёнок больше не плакал от голода, страха или боли.

Но я могу не учить сына ненавидеть тех, кого он никогда не встречал. Могу не называть чужую смерть необходимой, если мне просто удобно не замечать её. Могу не оправдывать жестокость красивыми словами. Могу попытаться стать человеком, рядом с которым другому не придётся бояться.

Это мало, Господи.

Почти ничто перед лицом того, что происходит за нашими стенами.

Но если я откажусь даже от этого, что тогда останется от моей веры?

Я пишу эти строки, пока сын спит на моей груди. Его дыхание едва заметно поднимает край одеяла. Иногда он вздрагивает во сне, и я невольно прижимаю его крепче.

Я думаю о том, что однажды он вырастет.

Он увидит, как люди спорят о Тебе, доказывают Твоё существование, отрицают Твоё существование, строят храмы и разрушают города. Он услышит, что Ты любишь человека, и, возможно, спросит, почему тогда человек так часто остаётся один на один со своим несчастьем.

Я не смогу дать ему окончательного ответа.

Но я надеюсь, что смогу научить его другому: не проходить мимо чужого страдания только потому, что он не понимает его причин.

Если он встретит человека, который потерял веру, пусть не унижает его. Если встретит человека, который верит, пусть не считает его слабым. Если увидит плачущего ребёнка, пусть не спрашивает, заслужил ли тот свою боль.

Пусть сначала поможет.

А потом уже ищет объяснения.

Господи, я не знаю, услышишь ли Ты это письмо.

Не знаю, существует ли ответ, который не сделает чужое горе частью холодной формулы. Не знаю, увижу ли я когда-нибудь мир, в котором мне больше не придётся просить Тебя о спасении моего ребёнка.

Но я больше не хочу просить Тебя только об одном — чтобы Ты сохранил его жизнь.

Я прошу и о том, чтобы, сохранив её, мы не отняли у него самого права жить.

Чтобы он не вырос в мире, где милосердие считают слабостью, где правда принадлежит сильному, где чужую боль измеряют пользой, а человеческую жизнь — необходимостью её потери.

Я прошу Тебя не только о чуде.

Я прошу, чтобы люди перестали ждать чуда там, где достаточно было бы не причинять друг другу зла.

И если однажды мой сын спросит, почему я продолжал верить в Тебя после этой ночи, я, наверное, расскажу ему о матери, сидевшей у моей кровати. О жене, которая, несмотря на страх, нашла силы улыбнуться нашему ребёнку. О незнакомце, который сегодня помог вынести раненого из соседнего дома, хотя сам едва держался на ногах.

Я расскажу ему о людях, которые не знали ответов, но всё равно помогали.

Возможно, я скажу, что именно там я искал Тебя.

А если он спросит, почему Ты не остановил тех, кто приносил смерть, я не стану придумывать ответ, которого у меня нет.

Я просто скажу, что зло не перестаёт быть злом оттого, что мы не можем объяснить его существование. Что страдание невинного не становится справедливым оттого, что кто-то сумел найти ему оправдание. И что вера не освобождает нас от обязанности защищать друг друга.

Я скажу ему, что не знаю, почему Ты молчал.

Но я знаю, что не должен молчать сам.

---

Господи, ночь подходит к концу.

За окном стало светлее. Я не знаю, наступило ли утро для тех, кто лежит под обломками. Не знаю, сколько людей сегодня проснутся в домах, которых больше нет. Я не знаю, что принесёт этот день моей семье.

Мой сын открыл глаза.

Он смотрит на меня так, словно я — весь его мир. Он ещё не знает, что я слаб, что мне страшно, что я сомневаюсь в Тебе и не умею объяснить, почему добро так часто оказывается беззащитным.

Он просто смотрит.

И вдруг его лицо меняется. Он морщится, открывает рот и начинает плакать.

Я прижимаю его к себе.

На его щеках нет крови. Только слёзы — прозрачные, почти незаметные в утреннем свете. Но мне кажется, что в них отражается всё, чего я боялся этой ночью: война, человеческая жестокость, моё бессилие и будущее, которого я не могу ему обещать.

Я долго смотрю на эти слёзы и понимаю, почему назвал своё письмо именно так.

Кровавые слёзы — не те, что текут по лицу ребёнка.

Это слёзы, которые должны были бы пролиться в глазах каждого взрослого, прежде чем он решится сделать чужого ребёнка сиротой. Слёзы, которых мы не пролили, когда чужое горе ещё можно было остановить. Слёзы, которые мы научились скрывать, чтобы спокойно продолжать жить среди последствий собственных решений.

Мой сын плачет, потому что пришёл в мир и пока не знает другого способа сообщить ему о своей нужде.

А мы, взрослые, уже придумали тысячи способов не слышать друг друга.

Я не знаю, Господи, почему Ты позволил этой ночи случиться.

Но теперь я знаю, что не имею права ждать ответа, прежде чем начать что-то менять.

Я завершаю письмо, хотя наш разговор не окончен. Возможно, он никогда не окончится. Возможно, вера и будет состоять в том, чтобы задавать вопросы, не превращая отсутствие ответов в разрешение на жестокость.

Я положу эти листы рядом с кроваткой сына. Не для того, чтобы однажды он прочитал их и унаследовал мою боль. Я хочу, чтобы он знал: его отец не нашёл объяснения всему, что произошло, но отказался считать страдание невинных чем-то обыденным.

И если когда-нибудь мой сын сам станет отцом, я надеюсь, ему не придётся писать подобное письмо.

Не потому, что он найдёт все ответы.

А потому, что мы наконец научимся задавать вопросы раньше, чем раздадутся выстрелы.

Господи, я не прошу Тебя объяснить мне слёзы моего сына.

Я прошу Тебя помочь мне сделать всё, чтобы однажды он перестал плакать оттого, что мир не умеет быть милосердным.

А если Ты не ответишь, я всё равно буду держать его на руках.

Потому что он не должен ждать Твоего ответа, чтобы получить мою любовь.

И, может быть, когда-нибудь, если он вырастет и спросит меня, где Ты был в ту ночь, я смогу ответить хотя бы на один вопрос без страха и лжи:

Я не знаю, где был Бог. Но я знаю, где должен был быть человек.

И я постараюсь, чтобы в следующий раз он оказался там.

Твой сомневающийся, но ещё не переставший надеяться человек.