Всё хорошо, что хорошо кончается

Ей снился склеп, и факелы Вероны,
И холод губ, и в пальцах рукоять.
Проснулась: утро, сонные балконы,
Обои, шкаф, привычная кровать.

И звать её не так, и счёт столетий
Давно иной. Здесь, в двадцать первом веке,
Она не дочь синьора Капулетти,
И не придёт к ней никакой Монтекки.

«Приснилось», — шепчет. Но встаёт вчерашний
Весь вечер: крик, порог, щелчок замка.
Не сон, а та же повесть. Став домашней,
Она сменила город и века.

Вчера им объяснили: это детство,
Гормоны, блажь, каприз и ерунда.
Нашли от первой их любви и средство:
И ключ в двери, и «больше никогда».

Он прибежал. Он звал её с площадки,
Стучал, кричал сквозь дверь, что не уйдёт.
Она рвалась к нему. «Всё, всё в порядке, —
Шептали ей, — поплачешь, и пройдёт».

Всё обошлось: ни яда, ни кинжала,
Ни родовой гробницы на двоих.
Её за плечи мать всю ночь держала,
Пока за дверью голос не затих.

Ей говорили: «Это для тебя»,
И гладили, и придвигались ближе,
Так бережно, так искренне любя,
Что будущему негде было выжить.

Ни кельи не нашлось им, ни Лоренцо,
Ни сонных капель, ни пути в обход.
Куда-нибудь от ненависти деться
Возможно. От заботы — нет: найдёт.

А он кричал в слепые небеса:
«Шекспир! Который век — одно и то же!
Ты сменишь грим, костюмы, голоса,
А пьесу поменять никак не можешь.

Давно никто не помнит, кто Тибальт,
Сменились моды, вывески, столицы,
Поверх веронских плит лежит асфальт, —
А пьеса та же: длится, длится, длится.

Сюжет не твой. Он старше всяких драм:
Его писал из кельи Абеляр,
Сквозь щель в стене шептал его Пирам,
И он, как мир, неизлечимо стар.

В песках его твердил Меджнун — он юн
Был, как и мы. Сквозь шторм, сквозь страх и боль да
Сквозь чью-то ложь везла его в канун
Развязки опоздавшая Изольда.

А нынче ни вражды, ни шпаг, ни яда:
Теперь стена — из самых добрых слов:
«Тебе же лучше», «так, поверь, и надо»,
«Ты вырастешь», «забота» и «любовь».

«Слова, слова, слова», —
Сказал, не поднимая взгляда, Гамлет,
Когда с заботой подошёл Полоний.
Забота, как всегда, была права:
Он дочь берёг от принца. И сквозь гам лет
Слова всё те же. Дочь в них так же тонет.

Ты уложил на дно ручья Офелию,
Ты задушил подушкой Дездемону,
А нас не тронул. Только в целом теле я
Убит тобой — без крови, по закону».

И он ушёл. От запертых дверей
Уходят все: не в Мантую, так в будни.
Он оглянулся только раз — Орфей —
И понял: той, что ждал, уже не будет.

Наутро были вымыты стаканы.
Квартира возвращалась в прежний вид.
Родные, не заметившие раны,
Смотрели, как спасённая молчит.

Никто не умер. Каждый сыт и цел.
Могильщику не выпало работы.
Под занавес выводят нам: All’s well.
Не тело умерло, а в теле — кто-то.

Она со временем нашла Париса —
Надёжного, по вкусу всей родне.
И он кого-то встретил. За кулисы
Никто не глянул: живы же, вполне.

Они потом и жили, и любили,
И спали, и бранили ранний свет;
А тех двоих, которых разлучили,
Уже нигде на целом свете нет.

Ни золотых им статуй, ни вендетты,
Ни надписи на мраморе: «Pro meo
Amore». Но была, была Джульетта.
И был — не понарошку был — Ромео.

Шекспир молчит. Он ни при чём, Шекспир:
Его перо лежит который век.
А эту пьесу, стёртую до дыр,
Дописывает добрый человек.

Ни яда, ни кинжала, ни пера —
Лишь ключ. И он, без злобы, без вины,
Повёрнут с той, домашней, стороны,
Где любят нас и нам хотят добра