Я — плащ, валяюсь где-то в подворотне.

Я — плащ, валяюсь где-то в подворотне.
На мне три метки ножевых проникновений.
Хозяин мой - последний - в преисподней,
Среди чертей ему совсем, совсем не скверно.

Я помню — красовался на витрине.
Хозяин первый — мрачен и угрюм.
В кармане портмоне, полный полтинных.
О, как звучал на мне его парфюм!

Я новенький ему дарил защиту
От непогоды Питерских ночей.
Его дела секретны — шито-крыто…
И в одночасье стал я вдруг ничей.

Три ножевых мой человек не вынес,
К утру издал последний самый вздох.
Меня (куда ж ещё?), конечно же, на выброс.
Судьба обоих нас застукала врасплох.

Но появился вдруг другой теперь хозяин,
Изволил подарить вторую жизнь!
Он отстирал меня от тех кровавых пятен,
И с удовольствием меня везде носил.

В карманах не лежало больше денег,
Лишь корки хлеба, гайки, провода,
Но он, поверьте, не был вовсе беден!
Он был богат душою, господа!

Его любили маленькие детки,
И дамы улыбались ему вслед.
Молился, прославляя своих предков,
И нищим отдавал всегда обед.

Он был игрок, и с ним мы так расстались:
На кон поставил — думал, повезёт.
Нередкая среди азартных храбрость,
Но вышло всё совсем наоборот.

Ну, а последний — редкостный негодник:
Был пьяница, кутила, бедокур,
Был вор, убийца, шулер и картёжник,
До баб был жаден и до шелеста купюр.

Он, слава Богу, был задушен как-то ночью
Одним из проигравшихся бедняг.
Отчаянно клешнями он ворочил,
И так хрипел, как пузо натощак.

Бедняга тот в карманах мне пошарил,
Забрал что было, стянул меня с покойного плеча,
Увидел латки на порезах тех печальных,
И в подворотне бросил сгоряча.

Лежу. Мне так спокойно в этой луже,
Не жаль мне погибать, ведь я пожил.
Снежинки надо мною тихо кружат,
И молча плачут надо мною гаражи.