"Каденция"

Кто не бывал доныне в Москве,
Тот не видал, как фортуна слепая
Ходит в кабацком ночном рукаве,
Нищих и знатных местами меняя.
Падал на Пресню декабрьский снег,
Век девятнадцатый смыло волною.
Каждый второй на земле человек
Верил, что избран небесной судьбою.

В затхлых трущобах Тверской слободы,
Где задыхались от чада и браги,
Случай делил и чины, и труды,
Рвал, как дешевые клочья бумаги.
Небо скрывало атлас и шелка,
Смерть примеряла обличья, приметы.
Злая фортуна, как пуля, легка —
Карточный долг вместо звонкой монеты.

Где-то под крышей, промерзшей насквозь,
Там, где окно затянуло узором,
Девушка грела ладони в мороз,
Гордо следя за невидимым хором.
Клавиши стерлись, как желтая кость,
Вера играла, не чувствуя стужи.
Верила: в мире она — светлый гость,
Тот, что вселенной для святости нужен.

Тонкий мизинец в засохшей крови
Брал виртуозно аккорд диссонанса.
Вера ждала и признанья, любви,
Света, восторга, великого шанса.
Грезился ей ослепительный зал,
Бархат лож, канделябров свеченье,
Князь, что колени б пред нею склонял,
Видя в искусстве её избавленье.

А за окошком гудела Москва.
Дворники снег разгребали лопатой.
Дымные в печках трещали дрова,
Шел городовой под шинелью измятой.
Новый, двадцатый, грохочущий век
Стерся границей трамвайного звона,
Но, как и прежде, смешной человек
Ждал для себя золотого закона.

Вера играла Бетховена в такт,
Гордо откинув прелестную шею.
Верила: музыка — божеский акт,
Тьму осветит, как свеча галерею.
А этажом, прямо внизу, в кабаке,
Там, где табачная мгла нависала,
С рюмкой дешевой сивухи в руке
Умная шваль до утра заседала.

Толстый Пахом, что держал сей трактир,
Деньги сгребал, разбавляя наливки.
Знает, что держит в руках этот мир,
С горькой людской собирая всё сливки.
Слушал он грохот сонат этажом,
Важно поглаживал ус спозаранку.
Слыл пред клиентами он знатоком,
Льющим при этом отраву в жестянку.

Сбоку сидел, разлученный с казной,
Волков — поручик, лишенный мундира.
Шпорой звенел над немытой доской,
Строя из пьянства подобие пира.
«Фатум! — кричал он. — Я века мишень!
Жертва страстей и великого рока!»
Сам же проигрывал каждый день,
Карты тасуя, не видя порока.

Ницше цитировал бледный студент
Имя Слепушкин. Жилец без копейки.
Чтил, что он жизни главный фрагмент,
Высший венец, а не шут на скамейке.
Выл: «Сверхчеловек не подвластен судам!
Я разорву эту лживую цепь!»
Сам же в прихожей крал хлеб по углам,
Вздрагивал, если скрипела ступень.

В этот кабак завалился купец,
Водочный царь и властитель застолий,
Губин Семен. Не мудрец, не творец,
Твёрдолоб, бычья шея до боли.
Скинул соболью он шубу на стол,
Бросил червонец на сальную стойку,
Гаркнул: «Кто это стучит в частокол?
Кто там завел наверху перестройку?»

Сразу Пахом изогнулся дугой:
«Вера-сиротка, изволите слушать.
Дочь музыканта. В нужде день-деньской.
Клавиши треплет, чтоб как-то покушать».
Губин усы облизал в тишине,
Мысль в голове шевельнулась шальная:
«Эту бы лиру да в гости ко мне!
Ночь будет просто, я чую, святая!»

Посланный мальчик девчонку позвал.
Вниз она сходит, зажавши корсетку.
Думает: вот он, торжественный бал!
Бог открывает железную клетку!
Бледна, тонка, как полоска луны,
Шла сквозь прокуренный зал до предела.
Верила: звуки сейчас рождены
Будут для высшего, чистого дела.

«Слушай, пичуга! — прохрипел Семен. —
Я — человек с европейским размахом.
Хватит пиликать для местных ворон,
Завтра прославишься, ставлю с азартом!
Нынче в дворце моем, там, на Тверской,
Вся соберется элита столицы.
Будешь играть с неподдельной тоской,
Чтобы развлечь эти важные лица».

«Но не концерты мы будем давать! —
Купчик плеснул себе водки в стаканчик. —
Будем мы с фатумом нынче играть!
Ты задаешь нам рулетки чеканку.
Будешь играть нам Фортуны мотив!
Выдашь мажор — и срывается банк!
Выдашь минор — значит, ставим на срыв!
Я возведу тебя в высший твой ранг!»

Граф оживился, привстав со скамьи:
«Я отыграю сегодня именье!
Звезды сошлись на Фортуны оси!
Музыка станет моим избавленьем!»
Взвизгнул студент: «Я пойду посмотреть,
Как разлагается класс паразитов!
В книгу впишу вашу жалкую смерть,
Подлость в буржуйских, гнилых габаритах!»

Полночь пробила. В морозную тишь
Сани летели. Полозья скрипели.
Губин вез Веру (напугану мышь),
В соболе кутая, словно в купели.
Ярко сверкала гирляндами ночь,
Город искрился, как в сказке из детства,
Но не желали гирлянды помочь —
Прятали ложь мирового соседства.

Губинский дом. В позолоте крыльцо.
Лепка слепила безвкусицей дикой.
Швейцар встречал их, меняя лицо,
Глядя на нищую гостью безлико.
В зале зеркал — белоснежный «Стейнвей»,
Вырванный с торгов за бешеные тыщи.
Чтоб поражать утонченных гостей,
Тех, кто душою беднее и нище.

Гости сошлись. Суета пестроты.
Дамы в колье, господа во фраках.
Символистов пустые черты,
Критики, жадные в желчных атаках.
Каждый ломал свою личную роль.
Кто-то играл мировое презренье,
Кто-то вздыхал, как поруганный столь,
Жадно таская с подноса варенье.

Вот поэтесса Любовь фон дер Шток,
Монокль в глазу, в волосах паутина.
Томно вздыхает: «Мой дух одинок!
Смерть обнимает меня, как пучина!»
А втихаря, чтоб никто не видал,
Прячет в ридикюль кусок осетрины,
И меценатам сует мадригал,
Требуя денег на книжек витрины.

Вера за белый уселась рояль.
Руки дрожали, а сердце заныло.
Видела в зеркале гулкую даль,
Люстра хрусталем свой свет уронила.
Думала: «Вот он, мой Храм на крови!
Духи великие слушают звуки!
Я разожгу в них горнило любви,
Их исцелят мои чистые руки!»

Губин на центр гостиной шагнул.
Золото перстня сверкнуло на пальце:
«Дамы! Мужчины! Оставимте гул!
Хватит бродить, словно в замке скитальцам!
Будем играть мы сегодня в блэкджек!
Девка играет — мы ставки бросаем!
Грянет мажор — удвояет наш чек!
Грянет минор — все до нитки снимаем!»

Зала взревела. За карточный стол
Сгрудилась стая, забыв про приличья.
Пальцы хрустели, летел частокол,
Сброшены мгновенно маски обличья.
Карты рвались. Разливался фимиам
Пота, духов и табачного дыма.
Каждый хотел угодить чудесам,
Чтоб пролетела Фортуна не мимо.

Вера ударила в клавиши. Гром!
Светлый Шопен водопадом пролился!
Музыка пела о чем-то святом,
Зал в ожиданьи богатства забился.
Крикнул купец: «Это чистый мажор!
Ставлю завод! Ставлю три магазина!»
Волков швырнул свой последний позор —
Золото в центр, где пылала лучина.

Графу везет! Он срывает весь куш!
Рот перекошен животным оскалом:
«Музыка! Больше! Спасение душ!
Девка, играй! Я владыка над залом!»
Вера кивнула. Ей верилось: звук
Правда творит неземные деянья.
Что от касанья её тонких рук
В людях рождается луч покаянья.

Ницше цитирующий бедный студент
Рубль проиграл, что украл у калеки.
Взвизгнул: «Буржуи! Пришел ваш момент!
Рок — это девка в гнилом человеке!»
Но от зеленого не отходил
Яркого поля, глотая слюну.
Жаждал, чтоб фатум его наградил,
Выдав на пьянство ему хоть одну.

Вера сменила регистр. И Бах!
Фуга минорная, строгая, злая.
Звуки поползли, наводя скорбь и страх,
Тяжестью своды дворца застилая.
Словно спросили: зачем этот фарс?
В чем ваша суть на земле преходящей?
Жизнь — это скудный и жалкий баркас,
В бездну плывущий, безмерно скорбящий.

И сменился рулетки расклад!
Губин с туза моментально слетает.
Волков теряет свой выигранный клад.
Поэтесса бокал оброняет.
Сумрак минора окутал умы.
Скрипнули зубы, померкло начало —
Сжались кулаки из бесноватой чумы,
Пена у рта их лица увенчала.

«Девка! Захлопни свой траурный стон!
Мы не в часовне на скорбной молитве!
Врежь веселее, не то сброшу вон,
Словно убитого в карточной битве!»
Бросил в рояль он тяжелый бокал,
Брызнули стекла по белым октавам.
Вера застыла. Её идеал
Пал пред звериным и грубым уставом.

Но не сдалась её гордая страсть!
«Нет, — прошептала, — я вас одолею!
Вы попадете под высшую власть!
Я пред искусством склониться велею!»
Лист зазвучал! Мефистофеля вальс!
Дикая, страшная пляска над бездной!
Пальцы летели, ломая альянс
Тьмы и надежды, в ночи бесполезной.

Но что толпа? О, чудовищный рев!
Приняли демонов за развлеченье!
Дамы визжали, корсеты презрев,
Прыгали в диком, пустом исступленье!
Бароны, дельцы, меценаты, купцы
Встали в кружок и пустились в присядку.
«Вот это темп! Молодцы! Молодцы!
Эй, прибавляй! Заложите лошадку!»

Не испугались они. Зажглись!
Похоть и жадность сплелись воедино.
Деньги летели в плафонную высь,
Словно изверглась мирская пучина.
Губин смеялся, клыки обнажив,
Мял фон дер Шток, не стесняясь прислуги.
Волков, как труп, на столе полужив,
Сдал родовое гнездо от испуга.

Волков продулся дочиста, дотла!
Пошли с молотка и усадьба, и званье.
Бледнее мела у зеленого стола
Слушал он толпы лихой ликованье.
«Я разорен... — он шептал в пустоту. —
Злая Доля ведь меня уничтожит!»
А Фортуна лишь писала черту,
Глядя, как он свои беды тревожит.

Граф истерично схватил пистолет —
Дамский, с перламутром, мелкий, нелепый.
«Я докажу, что я — гордый корвет!
Я уплываю в посмертные склепы!»
В зале затихло. Искусственный вздох.
Дамы прикрылись цветными веерами.
Но ни один удержать не помог —
Зрители ждали финала с дарами.

Блокноты достали творцы в стороне,
Чтоб описать сей эффектный поступок.
Губин жевал, словно хряк на гумне,
Глядя на графа без всяких уступок.
Вера застыла, не смея дышать.
Ужас сковал её тонкие руки.
Неужто позволят ему совершать
Смертный исход из-за карточной муки?

Граф приложил пистолетик к виску.
Глаза закатил, театрально бледнея:
«Москва, я прощаю твою мне тоску!
Смерть принимаю, как крест, не робея!»
Палец нажал на холодный курок...
Резкий щелчок... тишина без ответа!
Старый патрон отсырел, занемог.
Выжил несчастный стяжатель билета.

Миг тишины. И безудержный смех!
Загоготал, надрываясь, хозяин!
Дамы смеялись, роняя свой мех,
Хохотом полнился зал до окраин!
«Граф не сумел застрелиться! Позор!
Даже для смерти не годен, повеса!»
Громом катился глумливый укор,
Мерзкая, злая, пустая завеса.

В этот же миг «умнейший» студент,
Видя, что все отвлеклись на забаву,
Понял, что выпал удобный момент
Сбросить буржуев и вылепить славу.
Прыгнул на стол, сапогами стуча:
«Я презираю ваш ад Вавилона!
Деньги беру для святого меча!
Ради народа и ради закона!»

Сгреб он в охапку пачки рублей,
Тысячи сотен, проигранных в драке.
Бросился к выходу, словно злодей,
Словно трусливый кошак на бараке.
Губин не стал полицию звать,
Только кивнул кучерам великанским.
Те потащили студента ломать,
С лестницы сбросив ударом титанским.

Били со вкусом, ломая ребро,
Втаптывая «сверхчеловека» в сугробы.
Он забывал про святое добро,
Выл, как шакал из холодной чащобы.
«Братцы, пустите! Я больше не в масть!
Я пошутил, я вернуть все готовый!»
Зубы выплевывал прямо на пасть,
Проклиная тот вечер суровый.

В доме нарядном гудел карнавал.
Губин с усмешкой к роялю подходит.
Вера сидит, словно мраморный вал,
Взгляд от разбитого стекла не отводит.
Купчик достал золотой пятачок,
Ровно полсотню монет желтолицых,
Кинул на клавиши с хриплым смешком,
Словно подачку для нищей блудницы.

«Вот твоя доля! Отработка — класс! —
Дышит на Веру гнилым перегаром. —
Твой барабан обдирать дурака —
Это отличная схема с наваром!
Завтра приходи ко мне вечерком,
Снова навар мы распилим на части.
Будешь играть мне Бетховена гром,
Мы же продолжим игральные страсти!»

Вера на желтое злато глядит.
Звонкие деньги на белых октавах,
Там, где великий Шопен крепко спит,
Там, где молилась она в своих славах.
Злато воняло людским табаком,
Кровью студента и трусостью графа.
Правда ударила, как молотком:
Всё её творчество — стенка у шкафа.

Встала неслышно, бледна и нема.
Денег не тронув, пальто застегнула.
В сердце её наступила зима,
Но от позора она ускользнула.
Молча прошла она в двери дворца,
В холод метели, во тьму городскую.
Твердо решив поменять до конца
Эту безумную жизнь воровскую.

«Стой, идиотка! Полсотни рублей!» —
Губин орал, выбегая на стужу.
Только метель завывала сильней,
Пряча девчонку в ночную залужу.
Дверь затворилась, отрезав порок,
Чад, идиотов, безумные ставки.
Вера шагнула на мёрзлый порог,
Не обернувшись на барские давки.

Падал на Пресню декабрьский снег.
Вера шагала по белым сугробам.
Словно свершила из ада побег,
Вырвалась к свету над вырытым гробом.
Руки немели на лютом ветру,
Ноги скользили по льду переулков,
Но в её взгляде, смотрящем во тьму,
Не было места для детских прогулок.

Там на углу, где сиял гастроном,
Кляча упала в замерзшие лужи.
Пьяный извозчик махал батогом:
«Встань, животина! Не то будет хуже!»
Кляча смотрела стеклянным бельмом
На электрический свет и витрины.
Вера увидела в взгляде немом
Правду двадцатого века рутины.

Вера дошла до каморки своей.
Лампа коптила. Мороз в помещеньи.
«Блютнер» смотрел на неё из теней,
Ждал от хозяйки её возвращенья.
Но пианистка к нему не пошла.
Крышку закрыла с сухим резким стуком.
Будто бы в нем навсегда умерла
Вера её к этим призрачным звукам.

Сбросив пальто, улеглась на кровать.
Утлым платком свои плечи укрыла.
Тихо в окно начала наблюдать,
Как над Москвою метель закружила.
Боли не чувствовала, ни обид.
Рухнули замки иллюзий зеркальных.
Холод свободы придал ей свой вид —
Чистый, без лозунгов исповедальных.

А в кабаке под названием «Дно»
Утром продолжилась пьяная вакха.
Дворник Пахом, подметая гумно,
Мел мостовую с изрядным размахом.
В снеге нашел он забытый пятак.
Перекрестился он лживо и пьяно:
«Любит Фортуна меня! Это знак!
Давал мне Господь бы так постоянно!»

Волков, пропивший последнюю честь,
Ныл в распивочной грязной, вонючей.
Врал собутыльникам страшную весть,
Как он стрелялся над бездною кручей:
«Выстрелил в лоб! Но судьба отвела!
Знать, для великих я создан свершений!»
И наливала сивуху толпа,
Слушая бред его жалких видений.

Уставший студент с перебитым лицом
Шел в аудиторию в рваной тужурке.
Врал курсисткам с геройским венцом
О пострадавшей своей шкуре-чурке:
«Царские слуги ломали мне кость!
Я за свободу истерзан в застенках!»
Девушки плакали, чувствуя злость,
Деньги давали, рыдая в коленках.

Губин к полудню разинул глаза.
Вся пирушка похмельем отозвалась.
Двери закрыть повелела гроза,
Чтоб ни одна шелупень не совалась.
Пересчитал барыши за ночь ту —
Тысячи тридцать червонцев тяжелых!
«Значит, Господь одобряет мечту!
Буду душить я и бедных, и голых!»

Выстроить новую вздумал больницу,
Губинским именем гордо назвать.
Чтоб при наградах явиться в столицу,
Орден на шею толстую взять.
«Удача благоволит щедрым делам! —
Чмокал Семен, осетрину глотая. —
Главное — выстроить Богу свой храм,
Грех искупается, злато роняя!»

Месяц прошел. Пианистка молчит.
Шрам на мизинце белеет отменно.
Утром гудок над заставой кричит,
Вера идет на завод в свою смену.
В грохоте ткацких, чугунных машин,
В запахе масла и пыли суровой
Больше не ищет духовных вершин,
Став просто женщиной, честной и новой.

Старый рояль, что стоял на верхах,
Продан был скупщику за три копейки.
Всунули в кино, где пьяный монах
Глухо стучал по его батарейке.
Он иллюстрировал пошлый сюжет,
Смехом рождая тупые моменты,
Клавиши пели дешевый куплет,
Слушая сальные аплодисменты.

Вера порою ходила домой
Мимо того рокового порога,
Где особняк золотою каймой
Прятал в себе казино без налога.
Но не смотрела на люстры она.
Было ей пусто до барских метаний.
Шла через снег, глубока и вольна,
Прочь от фальшивых, пустых ожиданий.

А пианистка, отныне ткачиха,
Шла сквозь метель в свой убогий барак.
В ней улеглась горделивая лиха,
Больше не правил душою простак.
В ней тишина разливалась рекой.
Музыка в сердце жила безвозвратно —
Как светлячок над застывшей тоской,
Без позолоты и без циферблата.