Бдение

Зол февраль. То вьюга воет да метель метёт, то пригреет, подрастопит снег, а к вечеру снова морозом прикусит — до колдобин. Тяжело старым ногам Степаниды держать дорогу. Да делать нечего, выживать как-то надо, вот и подрядилась она служить, чужие грехи замаливать. Какая никакая, а копеечка. В её вдовстве да одиночестве — опора. Да и добрые дела, что людям в помощь, ей, горемычной, — награда.

Степанида остановилась, сухие руки обхватили старую добрую палку, затем она поправила выбившуюся седую прядь из-под чёрного платка и перекрестилась на придорожный крест. Путь лежал в соседнее село. Вот и пошагала. Снег хрустел под лаптями — сухо, колюче, словно перетирали старые кости. Степанида шагала, оставляя позади себя чёрные дыры от ударов старой клюкой.

Калитка у дома была приоткрыта, где-то из сараюхи рычала брехливая псина, лишённая возможности исполнять свою службу. Степанида с опаской пробралась до сеней большого бревенчатого дома. Потопала ногами, как могла, отряхивая снег да ступила на порог.

Пахло ладаном, воском и чем-то приторно-тоскливым — тем особым запахом, который бывает в доме, где лежит покойник.

Чёрная женская фигура поднялась с табурета, уступая Степаниде насиженное место. Засеменила к выходу, оборачиваясь и продолжая шептать, руки-крылья взлетали вверх-вниз, влево-вправо, творя знамение. Кивнули друг другу — и разошлись.

Степанида села на табурет и придвинула ближе раскрытую Псалтырь. Узловатыми пальцами нащупала место, где остановилась чёрная женщина, и продолжила. Зашептали губы тихо, еле слышно, не нарушая покой места. Ярко горела лампада да таял воск свечи у изголовья, потрескивая, — верно, к вестям.

В избе тепло, не то что на улице. Степанида отогрелась, и голос её набрал силу. Она подняла глаза от книги и украдкой осмотрелась. Скользнул взгляд по покойнику.

Егор Силыч, — сказывали имя усопшего. Степанида поморщилась: не любила она это имя. Слишком больно било по сердцу.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную. Спаси и сохрани душу раба Твоего Егора, яко же Ты сохранил...

Да и Силыч не добром вспоминалось, скребло по памяти.

— ...да отпусти грехи...

Степанида уставилась на белый плат, коим было прикрыто лицо покойника, вспоминая, что ей про него сказывали. Будто привезли его из города, из чужого прихода. Навроде, как из купцов и одинокий.

— ...отдай ему не по делам, а по милости Твоей...

Степанида, продолжая произносить молитву, сползла с табурета и прошаркала к гробу. Дрожащими пальцами приподняла край белого полотна.

Свеча дрогнула. Пламя вытянулось и лизнуло темноту.

Она узнала его сразу. Почти не изменился, ирод. Сросшиеся густые брови, ямка на подбородке, хищный излом губ. Они кривились в улыбке, когда он подписывал бумаги, которые пустили её мужа по этапу, а потом — в сырую землю. Зависть, из-за мужниных успехов в торговых делах, да наговоры. Судьба Степаниды — дала крен.

Её руки дёрнулись, готовые полностью сорвать плат да плюнуть в это лицо, ударить высохшими кулаками по восковым щекам. Да только стояла она застывшей, пока не услышала, как за спиной скрипнули половицы. Вдруг стало зябко. Сердце в груди Степаниды заколотилось, быстро-быстро, затряслось мелко, аж в глазах потемнело. А по полу сзади застучало, заскребло, зашуршало. Пламя свечей дёрнулось, словно задуть их пытался невидимый ветер. Степанида не обернулась. Пятясь, вернулась на своё место на табурете.
Прикусила губу, перекрестилась трясущимися руками и продолжила читать. А голос дрожит, что осиновый лист.

Тут же, в комнате, стихло всё. Показалось? Проверять она не стала — водила пальцем по чёрным строчкам, не отрывая глаз. Сердце помаленьку успокоилось, заколотилось ровнее. Вдруг темнота справа ожила, вытянулась и поползла по стене. Голос. Грудной, тёплый, с лёгкой хрипотцой. Тот, по которому она так тосковала в ледяной постели. Голос, что звал её «Стеша», когда они после жарких поцелуев лежали, прижавшись друг к другу, а он гладил её по голове и шептал, что она у него одна на всём белом свете.

— Стешечка... — выдохнул голос. — Родная моя, голубка моя, ненаглядная... Посмотри на меня, поговори... Вспомни, как я тебя любил.

Руки Степаниды дёрнулись, как от ожога, и затряслись. Пальцы стали белее страниц Псалтыри. Она не обернулась и не подняла глаз, только по морщинистым щёкам побежали, обжигая болью, слёзы. Горючие, солёные, те, что не находили выхода всё это время.

— Помнишь, Стеша, наше венчание? Сарафан твой алый, и ты в нём стройная, как берёзка белоствольная. Не было никого тогда счастливее меня... Помнишь?

Воск свечей затрещал. Степанида от страха зажмурилась. Опять стихло. Стучит сердце, течёт воск, плачет, падает на половицы.

— Отдай мне его, Стеша, мой он, мой по праву. Вырви эту боль, что занозой сидит в сердце. Поквитайся за меня...

Внутри словно верёвку разрубили. Выпрямилась Степанида. Впилась пальцами в книгу, до хруста, и выдохнула что есть мочи, так чтобы и стены слышали:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную!

Голос сорвался, она задрожала, но с новой силой, почти крича, заговорила:

— Спаси и сохрани душу раба Твоего Егора, яко же Ты сохранил разбойника на кресте! — пытаясь словом, словно стеной, отгородить то место, где стоял гроб, от темноты, шевелящейся по углам.

— Дура... какая же ты, дура... он же погубил его! Убийца! Ты что, простила? Предала... — зашипела тень.

Слёзы капали из глаз Степаниды прямо на страницу размывали буквы. Но голос был ровным и твёрдым.

— Не мне судить, Господи, — произнесла она. Голос звенел с такой силой, с таким жаром, коего не было в ней со времён молодости. — Донесу! И слово и веру. До конца.

Выдохнула в темноту:

— ...отдай ему не по делам его, а по милости Твоей. Аминь!

Тихо стало. Так тихо, что услышала Степанида, как дышит зимняя ночь. Ровно, спокойно. Уже не страшась, она обернулась.

За спиной никого не было. Она снова встала и подошла к гробу. Возвращая белый плат на место, заметила, что лицо под ним разгладилось и обрело покой. Получив то, чего не заслуживало: прощение.

Степанида вытерла слёзы сухой рукой и опустилась перед иконой на колени.

— Господи, — прошептала она. — А что же мне теперь? С чем осталась?

Ответа не было. Только по-прежнему потрескивала свеча у изголовья. И шёл на убыль февраль.