папа

Отец, я так и не сказал,
как сильно я тебя люблю.
Всё ждал момент, всё отступал,
теперь стою и всё терплю.

Ты для меня — как старый дуб:
и тень, и крепость, и укор.
Я перед ним, как мелкий струп,
боюсь поднять наверх свой взор.

Я знаю, сколько ты отдал,
не попросив взамен наград.
Ты просто жил. Ты просто стал
стеной, что держит дом и сад.

И я всё это понимал,
но не умел обнять, сказать.
Какой-то стыд внутри стоял,
какая-то немая гладь.

не умею говорить
о том, что жжётся под ребром.
Легче молчать, чем попросить
прощения перед отцом.

Я не из тех, кто встанет в рост
и скажет: «Папа, я люблю».
Во мне всё сжато, как погост,
где я цветы не посажу.

А ты — ты просто жил, как жил:
работал, строил, выбивался.
И столько в нас вложил души,
что сам, наверно, надорвался.

Я это знаю. Я ценю
каждый твой вдох, каждый твой пот.
Но как я это объясню,
когда во рту не слова — лёд?

Мне стыдно, что я так закрыт,
что не умею подойти,
что вместо рук — пустой карниз,
где не растут твои пути.

И всё же, папа, посмотри:
я стал не тем, кого ты ждал.
Но всё, что ты зажёг внутри,
я не растратил, не продал.

Но в этой тишине, отец,
живёт такое, что не спеть.
И если б знал ты, сколько раз
я не решался умереть,

лишь потому, что ты вдали,
как совесть, как маяк, как суд,
стоишь на краешке земли
и держишь наш незримый круг.

Прости, что я не говорю.
Прости, что прячусь в тишине.
Но я люблю. И я смотрю
в ту сторону, где ты. Ко мне.

И если б я умел — я б встал
напротив, как на Страшный суд,
и всё, что в жизни задолжал,
сказал бы. Мои слова не лгут.

А я молчу. Но это — я.
И это всё, что я могу.
Ты — больше, чем моя семья.
Ты — то, что я не перейду.