Утопиться в черноземе

А я сижу у проруби, как лысый водяной,
мне бы шкалик да хлебушка, да голос под луной.
Пела соечка с подоконника, клевала белый снег,
а я считал осколочки, которых больше нет.

Дед мой, когда помирал, смеялся в потолок:
«Не бойся, внучек, Бог не волк — не выскочит в лесок.
Только смотри, как поезд гудит за косогором,
то не поезд, а душенька отходит от забора».

А хотелось бы — высоко, а хотелось бы — светло,
чтобы солнце, как яичко, разбивалось об стекло.
Чтобы ты сидела рядом, тёплой, вязаной со мной,
и не пахло бы ни гарью, ни бедой, ни сединой.

Но под окнами крапива, за забором — лебеда.
И тоска моя, как прорубь: не уйти и не отдать.
И не то чтоб я не верил — я не чувствую тепла.
Только если выпью — слышу, как поёт во мне ветла.


Луна, как блюдце с трещиной, над церковью висит.
И звёзды, как горошины, ссыпаются в бадьи.
А я гляжу и думаю: вот кончится вино,
и станет ясно, что́ во мне бродило, как пятно.

Русский ручеёк, вымой из меня всю грязь.
Только где ты? Нету. Высох. Затянуло вязью.
Остаётся, как сверчку, встать в подполье и сверчать,
и смотреть, как бог на небе учит ангелов молчать.

Ты пришла, а я не встал. Ты не трогай, не буди.
У меня внутри — как у церкви, где не гасят фонари.
Только вместо ладана — махорка и зола,
и тоска моя, как мать, что зачавши умерла.
Так зачем она нужна тогда?

А я выучен. Я смирно. Я на лавке. Я в дыму.
Никому не поперёк. И не радуюсь уму.
Только если ты присядешь, я сквозь хрип тебе спою
про тоску, что не чужая. Про мою и про твою.