Прокуратор и Вечный Приют

I. Глазами Князя Тьмы

Я, Воланд, видел всё. Не с трона, не из бездны,
А с той скалы, где мир застыл железный.
Где время — пыль, застывшая в луче,
Где Прокуратор в каменном плаще
Сидел, как памятник своей же муке,
Скрестив бессмертные, холодные, как звуки
Разбитой лютни, белые персты.
Внизу — ландшафт чудовищной версты:
Три остовца на выжженном отроге,
Три тени, вбитых в пыльную дорогу,
Как три гвоздя в сознанье и в гранит.
И ворон, каркнув, память бередит.

Пёс — Банга, — морду положив на лапы,
Делил с ним вечность. Глаз его агатовый
Смотрел с тоской, что людям не понять.
Хозяин спал, чтоб снова засыпать,
И в сотый раз, и в тысячный, и в вечный.
Не сон — мираж, чарующий и встречный,
Где лунный луч, прозрачен и высок,
С Га-Ноцри вел неспешный диалог.
Они брели, о чем-то жарко споря,
Не ведая ни гнева, ни позора,
А я смотрел. И Коровьев стих,
Бегемот вздыхал, притих,
И Маргарита, сжав виски руками,
Шептала: «Боже! Он прикован снами…»

II. Монолог о пытке пробужденья

Но хуже сна — безжалостный рассвет
Той вечности, которой хуже нет.
Он открывал глаза — не сон и не видение,
А всеобъемлющей, как мир, тревоги бденье.
Не кожей — печенью, душой, нутром
Он чуял запах крови под ребром
У тех троих. И вымыть руки нечем.
Он просыпался — и был изувечен
Тем фактом, что казнь — не отменима.
Она была. Она необратима.
И Банга выл, и эхо шло с высот…
Я, Сатана, познавший этот гнёт
Унынья — чувств тупую ампутацию, —
Я сам проникся к Понтию прострацией.
Ведь даже я, Князь воздуха и тьмы,
Не знал такой щемящей кутерьмы,
Где скорбь — не дар, а хроническая рана,
Где каждое мгновенье — часть обмана.

III. Освобождение

Но срок настал. Закончен разговор.
Не я прощал — так сложен договор.
Я лишь промолвил властно и свободно:
«Свершилось. Ныне ты — святой, угодный
Не мне, а Свету». И разжался плен.
Рассыпался скалистый мавзолей,
Упала чаша с греческим вином,
И лунный столб ударил в окоём.
И Мастер крикнул, словно с кафедры высокой:
«Свободен! Он уходит лунной тропкой!»
И мы глядели, стоя над обрывом,
Как Понтий стал — пусть призрачным, но живым, ибо
Сбылось навек то, что ему лишь снилось:
Тропа в лучах и лёгкая, как милость,
Фигура в белом, ждущая его.

IV. Лунный диалог

Они идут. Истерзанный, седой,
Игемон смотрит на Христа с мольбой.
Луна огромна. Серебрится пыль.
Реальность превращается в быль.

Пилат (хрипло):
— Скажи мне… там, на выжженном холме,
В той духоте, в ершалаимской тьме…
Ведь казнь была, учитель? Эта мука,
Разбойники, толпа, позор, порука,
И кровь на камне, и предсмертный крик…
Ведь это было? Или я — старик
Безумный, спутавший бессмертье с бредом?
Скажи, что было. Поведай бедному.


Иешуа (с лёгкой, лукавой улыбкой, мягко):
— А разве ты не помнишь ничего?
Всё кончилось. И не было того.
Кого казнили? Где тот столб и гвозди?
То — душный сон. То — тени на погосте.
Померещилось, добрый человек.
Взгляни: нас двое. И прозрачен век,
И лунный мост дрожит, не обрываясь…
Тебе не чудится, что казнь была?

Пилат (останавливаясь, с глубоким вздохом):
— Нет ее…

Иешуа (глядя на луну):
— Ну вот. И не была.
Идём. Там, дальше, — тишина и сад.
Нам не нужны ни слава, ни закат,
Ни власть, ни кесарь. Нам с тобой — дорога,
Где говорим мы медленно и много.
Иди. Я рядом.

Пилат (тихо, почти про себя, с облегчением, похожим на рыдание):
…И мне больше ничего не надо.
Ни чуда, ни забвенья, ни награды,
Лишь этот лунный тракт и голос твой.
И верить, что тот холм передо мной —
Мираж, и кровь с ладоней смыта светом,
И не было казни, пропетой
В веках. А значит, не было вины.

Они уходят в царствие луны.
Пес Банга, тенью острой у подошвы,
За ними следом, и цветут о прошлым
Сады, каких не видел человек.
Так завершился двухтысячелетний бег.