Вселенная в Хрущевках

В хрущёвке стены — серая бумага, мороз ползёт по батареям ржавым,
в подъезде пахнет перегаром, котлетами и чьей-то жизнью, сданной с хламом.
Кастрюли, тряпки, старый велик и человек, которого уже не стало,
а снизу — бабка с Альцгеймером, и сын её Олег, уставший, злой и пьяный.

Я слышу сквозь прогнивший пол, как падает швабра, всхлип и сухой удар,
потом молчание, и радио орёт про «Мурку» — будто это Божий дар.
Мальчишкой я считал трещины на потолке, как карту звёзд над головой,
а где-то дед носил конфеты в старом сталинском дворе — и вдруг ножевое.

Вокруг — бедность и тишина, дядь Витя спит в моче среди двора,
и я тогда впервые понял: с этим миром что-то явно не так.
А мать его детей ночами моет пол и шепчет: «Господи, спаси хотя бы их»,
и каждый дом тогда казался мне отдельным космосом живых и неживых.

Когда лежишь один и слышишь: сверху мальчик звёзды в трещинах считает,
а снизу кто-то бьёт старуху, за стеной читают ночью Мураками,
как Олег стены бьёт кулаками, у бабки просит тихо со слезами
прощения за всё: за то, что супруги их давно сбежали с корабля.

За то, что их считают грязью, алкашами, теми, кто уже пропал,
а кто-то пьяный прямо в кухне Бога шёпотом устало вопрошал:
«Мы ведь читали все скрижали, редко лгали, выживали как могли —
за что же так страдаем, если все здесь просто хотели быть людьми?»

И понимаешь: мир не выдуман, он просто слишком долго не кончается,
и в каждом доме кто-то молча за своё существование сражается.