Дом, где грехи ужинают вместе

Под крышей старой, где скрипят замки,
Жила семья из тьмы и вечной злобы,
Там вместо хлеба подавали кулаки,
И души гнили в яме безутробной.

Отцом был Гнев — с глазами как пожар,
Он стены бил, ломая ночью двери,
И каждый крик его — смертельный дар,
От коего дрожали даже звери.

Гордыня-мать сидела у окна,
С презрением смотря на мир убогий,
Она считала: лишь она одна
Достойна быть хозяйкой у дороги.

Их старший сын — Завистливый Упрёк,
Считал чужое счастье преступленьем,
Он видеть радость у людей не мог,
Дыша чужим успехом с раздраженьем.

Сестра его — Блудница-Суета,
Меняла чувства, словно украшенья,
В её глазах блестела пустота,
А поцелуи пахли разрушеньем.

Обжорство жил в подвале средь костей,
Он ел без меры, ночью и до света,
И с каждым днём всё шире и жирней
Становалась бездонная планета.

Ленивый брат лежал у тёплых печь,
Не в силах даже перекрестить руки,
Он мог часами в потолок смотреть,
Смакуя праздность, словно звук разлуки.

А младший — Алчность, худ и желтоглаз,
Копил монеты в ржавые коробки,
Он мать продал бы сотню тысяч раз
За звон одной серебряной заклёпки.

И каждый вечер за большим столом
Они делили ненависть и слабость,
Запив вино отравленным грехом,
Как будто это истинная радость.

Но как-то ночью, в бурю и мороз,
Когда метель стучала в ставни дома,
Раздался тихий, незнакомый голос,
Спокойный, чистый, словно свет излома.

У двери старец в рубище стоял,
Без страха глядя прямо в их проклятье,
И Гнев впервые руку опускал,
Не в силах продолжать свои распятья.

Старик сказал:
— Вы прокляли себя,
Не Бог вас сделал мраком и бедою,
Вы сами строили из лжи гроба,
Кормя сердца холодной пустотою.

Гордыня лишь усмехнулась в ответ,
Но дрогнули её сухие плечи,
Впервые за десятки долгих лет
Она не находила колкой речи.

Завистник опустил устало взгляд,
Блудница вдруг заплакала без фальши,
И даже Алчность, пряча свой дукат,
Смотрел во тьму растерянно и дальше.

Лишь Гнев поднялся, словно чёрный дым,
И закричал, срывая голос хриплый:
— Мы рождены такими и таким
Останется наш дом навеки гиблый!

Но старец тихо произнёс тогда,
Как будто ветер говорил над бездной:
— Нет большего для грешника суда,
Чем жить без света, веры и надежды.

И в тот же миг погас огонь в печи,
Дом застонал, как раненое тело,
И треснули прогнившие ключи,
Как будто сама тьма осиротела.

Семья грехов осталась в тишине,
Без споров, без привычного угара,
И только ветер пел в глухом окне
О том, как погибает сердце даром.

С тех пор пустует старый чёрный дом,
Лишь ворон кружит вечером над крышей,
Но говорят: когда приходит гром,
Там плачут души, что не стали выше.