***

Я полз по жизни форменным бревном,
Шлифуя задом дюны и барханы.
Мой вещий зев, залитый дешевым вином,
Зиял в пустоты, как сквозные раны.
​Ни серафим не встрял, ни херувим,
Никто не лез мне в душу с острой сталью.
Я был один облезл и нелюдим,
Набит до горла пыльной пасторалью.
​Но глас раздался (видимо, за неуплату):
"Вставай, придурок, хватит греть песок!
Твой дар Бояна, к черту и в заплату,
Иди и сделай хоть один бросок".
​И я восстал. Исчезли миражи,
Захлопнул пасть, чтоб не надуло скуку.
В миру всё те же лица и ножи,
И ласточки, летящие на муку.
​Здесь в окнах рубят в козью морду и буру,
Считая пульс у времени-калеки.
Врачи по старой схеме врут в жару,
Что мы не хлам, а люди-человеки.
​Остановись, мгновение! Ты шлам.
Визг шестеренок глушит наши стоны.
Пока болезнь не выдали телам,
Пой громче, чтоб не слышать похороны.
​Восстань и внемли, смысла нет ни в чем,
Свет взаперти, и ключ давно утерян.
Но ты неси свой мир, гори огнём,
Пока твой бред хоть кем-то не измерен.