СДВГ

Брат мой, брат мой,
я, наверно, неладно устроен.
Сам не знаю, откуда во мне эта прыть.
То ли ветер ночной
над железною кровлей так воет,
то ли кто то в виске
заставляет всё разом ловить.

Я сажусь за тетрадь.
На столе белизна, как в палате.
Надо слово поймать,
надо в строчку его усадить.
Но едва наклонюсь,
как уже на стакане, на двери
каждый блик норовит
о себе мне отдельно твердить.

Рябый мальчик,
рябый, рябый,
рябый мальчик
на комод ко мне тихо садится.
Рябый мальчик
пальцем ведёт по обоям сырым
и читает мне комнату,
будто бы это живая страница.

«Слушай, слушай,
зачем тебе строчка одна и задача.
Погляди, как в стакане
дрожит золотая игла.
Вон у крана свой такт,
у гардины своя передача,
вон по пыли идёт
золотая, слепая пчела.

Этот человек
жил среди расписаний и правил,
среди умных людей,
обожавших прямые углы.
Он хотел быть как все,
только мир ему знаки подставил,
и любая соринка
росла до отдельной скалы.

Он читал не урок,
а за окнами медленность клёна.
Он в чужой тишине
различал непонятный устав.
И за это его
называли пустым и бессонным,
ни черта не желая
в его торопливой беде понимать».

Я кричу ему:
хватит.
Не смей мне читать эту повесть.
Что мне до тех судов,
где приговор выносят за вид.
Он смеётся,
и в смехе такая липучая совесть,
будто я перед ним
сам себя не сумел оправдить.

Ночь густеет.
В окне ни души.
Только сад, как чернила.
На столе полтетради
и строчек обрушенный мост.
Я тянусь к лампе.
Свет осыпается тускло и стыло.
И в стекле, вместо гостя,
себя вижу, разбитого в рост.

И в каждом осколке
то взгляд, то морганье, то спешка.
И ни одному
до конца не достроить лица.