Мой юмор стал настолько тонким, что я сама уже не всегда понимаю — шучу я или мне просто невыносимо плохо.

Мой юмор стал настолько тонким, что я сама уже не всегда понимаю — шучу я или мне просто невыносимо плохо.
Бывает такая усталость, которую не выплакать. Она не в глазах, она в самом дыхании — густая и тяжелая...И единственный способ протолкнуть воздух сквозь этот свинцовый ком в горле — это выпустить короткую, острую, как осколок, шутку, непременно с самоиронией,чтоб не обидеть.
Я бросаю , люди смеются, а у меня внутри в этот момент что-то обрывается. Я стою и не понимаю: я сейчас пошутила или только что, на виду у всех, тихо призналась, что моё сердце превратилось в труху. И понимаю, Мой смех перестал быть радостью, и теперь это мой способ не кричать.
Усталость от войны дала горькое право — быть "беспощадной". Когда кто-то из своего безопасного, пахнущего покоем «далека» начинает поучать меня терпению или рассуждать о высоких смыслах, во мне просыпается холодный, едкий голос. Я бью словами наотмашь, тонко, прямо под ребра.
Меня называют« язвой » считают язвительной .Но не видят, что мои шипы растут вовнутрь. Я это делаю не от злости, а потому что моя вежливость сгорела вместе с моим чувством безопасности. Эта язвительность — всего лишь забор из колючей проволоки вокруг того единственного места в душе, где еще не всё разрушено. Я просто научилась превращать свою боль в оружие, чтобы никто не смел трогать мои раны грязными руками.
Но когда день гаснет и мне больше не нужно держать оборону, я снимаю этот панцирь из сарказма. В тишине начинаются мои стихи. Если хлесткая фраза — это мой меч, то стихотворная строчка — это мои бинты, которыми я перематываю сама себя.
В стихах я больше не воюю. Там я — маленькая, беззащитная и бесконечно честная. Днем я могу «обшутить» любой прилет так, что стены вздрогнут, а ночью записываю рифмы о том, как мне хочется просто коснуться тишины и чтобы в небе летали только птицы. Стихи — это мой единственный судорожный вдох. Если шутка — это резкий выдох, чтобы не взорваться, то стих — это попытка нащупать пульс там, где всё давно онемело.
Самое горькое — понимать, что моя ирония, мои стихи и моя язвительность — это ветви одного и того же дерева, выросшего на руинах. Люди видят либо «сильную женщину», либо « лирику». И никто не догадывается, что за каждой острой фразой прячется до смерти уставшее сердце, которое просто хочет в тот мир, которого больше нет