Капля

Он не был чудовищем. Он просто считал мир глупой, шумной ярмаркой, где каждый выторговывает у другого любовь, внимание, помощь. Его сердце, похожее на запертый сундук с пустым дном, лишь глухо отзывалось на стук извне. Просители уходили, обиженные холодным взглядом. Он жалел для них даже слов, не давая себе труда вникнуть в их смысл. Замок на его сундуке ржавел. Он умер так же незаметно, как жил, не оставив в мире ни памяти, ни тепла.

Судьи на том свете, покопавшись в его деле, развели руками: «Прямого зла нет. Полной тьмы нет. Но и света — ни искры. Перезагрузка».

Он возродился псом. Его принесла беспородная сука. Он был крепким и красивым, что давало шанс. Но злоба — теперь тупая, собачья — не отпустила его. Он рычал на всех, дрался со щенками за молоко, мечтая вцепиться в мир зубами. Мир ответил коротким ударом палкой и вечной привязью к конуре. Там он и умер, так и не добравшись до свободы дальше длины своей цепи.

«Упрямец, — вздохнули Судьи. — Дадим форму полегче. Лети, смотри на жизнь сверху».

Он стал городским голубем. И снова — драки за крошки, яростные взмахи крыльями, гневный блеск в бусинах глаз. Его развлечением стало пачкать памятники и шляпы прохожих — единственная власть, которую он обрел. Однажды в драке он не заметил подкравшуюся кошку. Он бился до последнего, со злобой и остервенением, пока ветер не подхватил его сизые перья и не потащил по асфальту.

«Энергия на исходе, — сказали Судьи, перелистывая почти пустое досье. — Осталось лишь наблюдение. Стань тем, что видит, но не может действовать. Стань каплей утренней росы».

И он стал. Чистой, хрустальной, висящей на кончике листа лопуха в забытом саду. У него не было ни сердца, ни мыслей — только безмолвное восприятие. Он видел солнце расплывчатым пятном, травинки — огромными изумрудными колоннами. Он видел, как муравьи деловито бегали по жилкам листа, и в нем не шевельнулось раздражение. Он лишь отражал мир, как зеркало.

Однажды на рассвете в траву тяжело рухнула птица — маленькая пичуга с перебитым крылом. Она билась в судорогах, клюв приоткрыт в беззвучном крике. Капля висела прямо над ней, отражая ее агонию.

И тогда он увидел. В холодном хрустале отразилась боль, заиграв переливами. Он разглядел в глубине отражение неба — того самого, куда птица уже не взлетит. Увидел всю ее короткую жизнь: полеты, тревоги, поиски червяка для птенцов. Увидел безмерную усталость и ужас перед концом. Это видение пронзило его сущность, лишенную тела и имени. Не было мысли «жалко». Было осознание целой вселенной страдания в одном крошечном создании.

Он не мог пошевелиться, но мог упасть. Не мог закричать, но мог коснуться. Вся его накопленная за жизни тоска по чему-то настоящему сжалась в одно простое желание — помочь.

Капля наклонилась, оторвалась от листа и упала. Вниз, к пересохшему, страдающему клюву. Она упала как первая и последняя слеза, которую он когда-либо пролил.

Прохладная влага коснулась горячего клюва. Птица вздрогнула. Ее глаз, полный муки, встретился с мимолетным отражением в исчезающей капле — отражением чистого сострадания. На миг боль отступила, сменившись тихим удивлением. И птица закрыла глаза, уходя уже не в парализующий ужас, а в смиренную темноту.

В тот же миг, в тихой комнате родильного дома, прозвучал первый, чистый и требовательный крик. Крик нового человека. Его легкие вдохнули воздух вместе с любовью. А в сердце, пока еще маленьком и пустом, остался едва уловимый след памяти — о том, как это бывает, когда ты просто капля, и мир умирает у тебя на глазах. И как это — захотеть быть даром, а не проклятием.

И всё только начиналось.