Я научилась не вздрагивать зря —
звук за окном теперь значит так много.
Где-то гремит… это не просто «гроза»,
это решается чья-то дорога.

Я не ношу больше ярких цветов —
слишком заметной быть стало опасно,
мир из привычных и тёплых основ
вдруг раскололся на «завтра» и «страшно».

Письма пишу, но не знаю — кому,
адреса стерлись под слоем событий,
каждое слово — как шаг в темноту,
где нет гарантий «вернуться» и «выйти».

Я повзрослела за несколько дней,
так, как не взрослеют за долгие годы:
видела страх в отражении людей
и тишину после грома природы.

Но, знаешь… я всё ещё верю — внутри
есть что-то сильнее, чем взрывы и крики.
Если останется хоть один мир —
мы соберём его заново, тихо.

Его разбудил не будильник —
разбудило стекло.
Оно влетело в комнату,
как птица без крыльев,
и легло на пол
тысячей маленьких лун.

Он сначала подумал — гроза.
Потом понял:
гроза не пахнет гарью
и не кричит человеческим голосом.

Мать уже стояла в дверях.
Босая.
С растрёпанной косой,
в которой ещё вчера
были запутаны его пальцы.
Она смотрела на него так,
будто пыталась запомнить
каждую черту —
на случай,
если запоминать
придётся вместо жизни.

Они бежали в подвал.
Лестница дрожала,
как старик с температурой.
Сосед нёс кота и икону.
Кто-то — документы.
Кто-то — ничего,
потому что руки уже заняты
страхом.

В подвале было тесно,
как в чужом кармане.
Ребёнок спрашивал:
«А когда домой?»
И никто не отвечал.
Потому что слово «дом»
вдруг стало
прошедшим временем.

Наверху рушились стены.
Каждый удар —
как если бы по сердцу
били молотом.
Только сердце не камень.
Оно запоминает.

Через сутки
он выйдет наружу.
И не узнает улицу.
Подъезд будет без лица.
Окна — пустые глазницы.
Качели во дворе
будут скрипеть,
словно кто-то невидимый
всё ещё качается.

Он найдёт свою комнату
по обоям с синими звёздами.
Точнее — по тому,
что от них осталось.
На полу — его тетрадь.
В ней недописанное слово:
«буду…»

Буду кем?
Буду жить?
Буду взрослым?
Буду?

Слово оборвалось
так же,
как обрываются провода
после взрыва.

Потом приедут люди
в форме и без.
Будут считать.
Фотографировать.
Говорить: «Сопутствующий ущерб».

Но у ущерба
были веснушки.
Ущерб любил макароны с сыром.
Ущерб боялся темноты
и просил оставить свет в коридоре.

Мать будет разбирать завалы
голыми руками.
Ногти сломаются.
Кровь смешается с пылью.
Она будет искать не вещи —
она будет искать
доказательство,
что это всё ещё её мир.

А вечером
она сядет на обломок стены
и вдруг поймёт:
плакать — нечем.
Слёзы закончились
быстрее воды в кране.

Современная война
не всегда убивает сразу.
Иногда она
оставляет жить.

Чтобы каждое утро
человек просыпался
и заново понимал:
его вчера
больше не существует.

И самое невыносимое —
тишина после.
Когда уже не гремит.
Когда птицы возвращаются.
Когда солнце светит так же,
как светило до.

И только внутри
что-то продолжает падать,
падать,
падать —

и никогда
не долетает до дна.

Он не хотел быть героем —
он хотел успеть на последний автобус.
В кармане — мелочь и смятая фотография,
где мама щурится от солнца
и держит его за руку,
будто он всё ещё маленький
и может потеряться.

Война пришла без сапог —
в кроссовках,
с камерой и картой на экране.
Её лицо — это пиксели.
Её сердце — батарея на сто процентов.

Ему сказали: «Надо».
И он пошёл.
Потому что «надо» звучит
громче, чем «живи».

В окопе пахло мокрой землёй
и чужим страхом.
Страх не делится —
он множится.
Он расползается по пальцам,
делает их деревянными,
когда нужно держать оружие
или письмо.

Он писал его ночью:
«Мам, тут спокойно.
Не волнуйся.
Я скоро вернусь».
И каждую строчку
перечёркивал внутренний голос:
«Если».

В соседнем доме
девочка прятала куклу в рюкзак.
Она не знала, что брать —
платье или хлеб.
В итоге взяла куклу.
Хлеб кончается быстрее,
а детство —
одним взрывом.

Когда началось,
не было музыки.
Только воздух
разорвался,
как лёгкие от крика,
который не успел родиться.

Его имя потом напишут
белыми буквами
на чёрном камне.
Камень холодный.
Имя — тёплое.
Мама будет касаться его пальцами,
как будто проверяет —
не сон ли это.

Ей скажут: «Он погиб достойно».
Но достоинство
не обнимает по ночам.
Не отвечает на звонки.
Не смеётся за столом,
когда все вспоминают глупую шутку.

В подвале девочка
перестанет разговаривать.
Она будет слушать тишину
и вздрагивать от хлопка дверей.
Кукла останется без руки.
И никто не объяснит,
почему рука куклы —
это меньше больно,
чем рука отца,
который не вернулся.

Современная война
не смотрит в глаза.
Она смотрит в объектив.
Она умеет считать потери,
но не умеет считать
сколько матерей
перестают дышать,
когда слышат шаги на лестнице
и понимают —
это не он.

Он хотел просто жить.
Ссориться из-за мелочей.
Влюбиться неловко.
Выбирать обои в своей квартире.
Стареть.

Но вместо старости
ему выдали вечность —
в рамке,
с чёрной лентой
в углу.

И самое страшное —
мир привыкнет.
Новости станут короче.
Слёзы — суше.

Только одна мать
каждое утро будет просыпаться
с мыслью,
что если бы она
чуть крепче
держала его за руку в детстве,
война
не смогла бы
вытащить.