В пустом кафе, где пахнет сном,
Где шепчет легкая корица,
Мы засиделись за окном.
Душа к твоей теперь стремится,
И не понять, зачем нам лица
Скрывать под маской суеты,
Когда в сиянье за границы
Легко возносишься лишь ты.

Как будто в омуте сыром,
Чужие люди под окном.
И незнакомые нам лица
Мелькают шумной вереницей —
Их бег не стоит и мечты,
Когда со мною рядом ты.
Оставим споры и сомненья:
Любви не нужен громкий глас.
В полночный час, как озаренье, —
Весь этот мир живёт для нас.

Зима сдаёт свои права,
Срывая ледяную бронь.
Вскипает в парках синева,
Холодный гасит в нас огонь.

Апрель втирает в чешую
Деревьев охру и янтарь.
Я в гулком воздухе узнаю
Весны неписаный словарь.

Не ручеёк — стальной зажим
Распался, выплеснув кураж.
И город, сбросив серый грим,
Меняет будничный пейзаж.

Проснулся полдень, как атлас,
Ловя лучей косую нить.
Апрель, искусный ювелир,
Спешит весь мир перегранить.

Ещё вчера немой эскиз,
Где только сажа да белила,
Сегодня — впал в метаморфоз,
Набравшись солнечного пыла.

Пронзает птичий перестук
Небес распахнутую ткань.
И оживает всё вокруг,
Переступая цвета грань.

Рассвет коснулся сонных крыш едва,
Стирая ночи прежние права.
И зашептала робкая листва,
Что в книге жизни — новая глава.

В тени аллей таится весь ответ:
Он сводит горечь сумерек на нет,
Оставив на росе холодный след
И выходя на чистый, вольный свет.

И мир, очнувшись, делает глоток,
Вплетая шум дорог в живой поток.
Пусть день еще прозрачен и высок —
Он пишет правду первых честных строк.

Она была как ангел в блиндаже,
Где жизнь и смерть — на резком вираже.
Весь мир застыл на тонком рубеже,
В безумном и предсмертном кураже.

А под ногтями — пыль и чья-то кровь,
Солдаты молча уходили в ночь.
Она бинты мотает вновь и вновь,
Хотела б крикнуть: „Дай же мне помочь!”

Скрип сапог в тишине, на губах — горький дым,
Мир застыл перед боем — суров и незрим.
Нам сегодня нельзя ни роптать, ни отдыхать,
Дан короткий приказ: «Ни шагу назад! Стоять!»

Ветер бьет по лицу, небо серо, как тень,
Надвигается тяжкий, решающий день.
Над ковылью колючей — гул и тревога,
К родному порогу закрыта дорога.
И смотрит в прицел, среди серых воронок,
Не грозный солдат, а вчерашний ребенок.

В немой тишине пожелтевших страниц
Встают очертания памятных лиц.
Сквозь время доносится гул тех зарниц,
Стирая рельеф современных границ.

Слова, что рождались в холодном окопе,
Слова, что шептались в горящей Европе, —
Пробились сквозь сталь и сквозь долгие годы
К родному порогу, к рассвету свободы.

Дождь смыл следы,
Но не отмыл ту память,
Её годам вовеки не исправить.
Там были битвы, холод и блокады —
Хлеб пополам и никакой награды.

А в чистом небе — стаи журавлей,
Они летят над ширью выцветших полей,
Крича о радостном известье,
Зовя оставшихся друзей:
«Мир свято помнит подвиг в Бресте».

Пусть дождь идёт, смывая пыль с дороги,
А наши дни спокойны и мирны́.
Мы чтим всех тех, чьи души и тревоги
Остались в памяти большой былой войны.

Дождём свинцовым высечен пейзаж,
Уходит в землю вкопанный блиндаж.
Всё счастье наше — это же мираж,
Как сломанный войной стеллаж.

Но сквозь обломки старых кирпичей,
Пробьётся свет бессонных тех ночей.
И блеск немеркнущих уже лучей,
Не скроет правды от людских очей.

Растают льды, и станет мир совсем другим,
Не тем, что прежде — горьким и стальным.
Ведь в пороховницах едкий дым,
Что кажется едва живым.

Пылал закат над Бородинским полем,
Солдаты не прощались с упокоем.
Судьба в ту ночь делилась тяжкой долей,
Пред вечным, роковым и страшным боем.
Никто не ждал того исхода,
Москва в огне, Кутузов — воевода.

Не побоялся горестных лишений,
Чтоб преградить дорогу разрушенью.
Пусть враг пирует в тишине порталов,
Но русский дух в огне лишь закалялся.
Кутузов знал: Москва той искрой стала,
В которой галльский гений потерялся.