В глаза гляжу — в них синий лёд,
Зима, что длится целый год.
И небо падает на дно,
Такое чистое, что всё равно.

Голубизна — не цвет, а звон,
Как будто кто-то небосклон
Украл и спрятал под ресницей.
И мне никуда не деться.

Они не греют — как пожар,
Который выдумал кочевник.
Голубоглазый — Божий дар,
Голубоглазый — вечный пленник.

Но я согласна на тюрьму,
На стужу, на мороз без края.
Лишь бы утонуть в одном ему,
Глазами небо примеряя.

Солнце тает в красном веере,
Лето стелет сено в стог.
Трава в поле — будто вера,
Что никто не одинок.

Очки сняты — мир размыт,
В нём ни страха, ни приказа.
За спиной, как старый щит,
Чья-то нежность или фраза.

Но внутри — глухой мятеж,
Не для площади, не для крика.
Это тихий, личный меч,
Что вонзила в сердце пика.

Спина прямая, как струна,
Лето давит на затылок.
Солнце село. Тишина.
Мятеж кончился. И пылко

Трава шепчет: «Вставай, прощай,
Этот вечер — твой попутчик».
Очки надень. Меч не тачай.
Лето любит тех, кто жгуч, но

Не сгорает до конца.
Солнце встанет. Вечер канет.
И мятеж срывает с лица
Всё, что не было. И останет

Только трава и тихий свет,
И за спиной — никого, кроме лета.
Очки? Не важно. Ни да, ни нет.
Это любовь, что мною раздета.

В гостиной свечи тают в хрустале,
Лакей принёс щербет на подношенье.
Любовь в дворянском, в русском феврале —
Не чувство, а изящное мученье.

Она — не вздох, не поцелуй в саду,
Не шёпот за дубовой ширмой.
Она — «боюсь, что завтра упаду
В глазах Ваших, как кавалер де Гриё».

Мы пишем вальсы на листах нотных,
Кладём в конверты сухие цветки.
И тайно молимся о том,
Чтоб не пришли за нами ухажёры с дракой.

Любовь дворянства — трещина в броне,
Когда корсет сжимает, не до стона.
Стихи не говорят при лакее,
А признаются, глядя из бутона:

«Я Ваш навек. Но если честь велит —
Стреляйтесь поутру. А вечер — мой».
Карета скрипнет. Снег летит, как щит.
И веер хрустнет тонкою чумой.

Короткий складной вариант (как романс):

Мороз. Паркет. Три свечи в углу.
Вы в платье сером, я в мундире синем.
Скажите мне: «Извольте на Луну»,
А я отвечу: «Матушка, отринем».

Любовь дворян — старинный, тяжкий шёлк.
Ей не признаться в ложе наяву.
Я Вас люблю. Молчите. Шпион — полк.
И веер. И свечу. И … «я живу».

Зима — не холод, не метель,
А снег, что тает на ресницах.
Когда за окнами капель,
А вам не хочется проститься.

Она не держит, а ведёт
Пальто цеплять в мороз по-детски.
И тот мосток,
и тот лёд —
Уже не просто, а по-соседски.

Короткий (хокку-подобный):

Скрип половиц.
Зима ушла в молоко —
Мы с ней остались.

Она не в белом, как невеста,
Не в розах, не в хрустальном клинке.
Чистая любовь — как место,
Где двое тонут в одном стакане.

Без клятв, без подписей, без срока,
Без оправданий и без лжи.
Спокойней, чем река с востока,
И тише, чем нож без ножей.

Она не лечит — сама болеет,
Не учит — падает сама.
И ровно до тех пор светлеет,
Пока не кончится тьма.

Любовь — как старый, тёртый свитер:
Чем больше дыр, тем он родней.
Её не выбросишь при смене литер,
Не приручишь цепями из идей.

Она приходит сквозняком в апреле,
Ломая планы, вещи и замки.
Шептает: «Мы с тобой одну капель
Пили из треснувшей реки».

А если кто-то скажет: «Бог с ней, с болью»,
Знай — он не целовал солёных губ,
Где вместо слов — лишь горький привкус солью,
Где каждый шрам — как самый первый друг.

Любовь не лечат. С нею просто спят,
Стуча зубами о чужое небо.
И собирают осколки назад,
Когда разбить — это не хлеба.