Шумящий фен и звуки душа,
Поёт за окнами июль как соловей.
Там море синее — здесь пыль и суша,
Цветущий сад и душный суховей.

Сияет солнце в комнату лучами,
Засвечен телевизора экран.
А за стеклом — просторы над степями,
И облаков плывущих караван.

Я убегу из выцветшей берлоги,
Смеющемуся небу улыбнусь.
Над морем золотые берега пологи,
В Азовских волнах пусть утонет грусть...

У храма милостыню просят,
Знакомой бедности поклон.
Прохожие монетку бросят,
В стакане слышен глухой звон.

Я здесь гуляю часто в сквере,
И знаю всех на паперти в лицо.
Мне кажется, я в большей мере
Такой же нищий и никто.

Прошу у неба над крестами
Для близких всегда ясным быть.
Присяду здесь со стариками,
Подай мне, небо, милостивым жить…

Лазурь небесная сияет,
Заглядывая в пыльное окно.
И облаками глаз мой удивляет,
Как будто бы смотрю кино.

Плывёте мимо перьевые,
Неведомо откуда и куда.
Меняясь, словно вы живые,
И замирает красотой душа.

Куда вы, милые, течёте —
Домой к себе иль по делам?
Быть может, хоть на миг замрёте,
Я в форточку вам чай подам.

Не знают белые, как представляю
Причудливые образы во сне.
Я чай с вареньем на окне оставлю,
А вдруг заглянете ко мне...

Смеялось лето — пух кружился,
Играла бликами волна.
А я у матери родился,
И счастьем жизнь была полна.

Цвели катальпы — ароматны,
Шмели жужжали во дворе.
Фасады греческие статны,
Тонул наш город в старине.

Лишь дым от счастья, лето блекло;
В бетоне город, я седой;
И только пух, летящий в окна,
Как сон о маме дорогой.

Быть может, я умру в июле,
Или в холодном феврале.
Туман, и окна в лёгком тюле,
Квартира, или дом — шале.

Уйду я сильный и красивый,
Или сгоревший и пустой.
Мой взгляд испуганно‑тоскливый —
Или несломленный и злой.

Зачем мне все эти вопросы?
Какая в размышлениях суть?
«Он умер», — нехотя живые бросят.
Им страшен кончившийся путь…

На тополе как шрамы моё имя,
Гвоздём я нацарапал здесь его.
С тех пор уж сорок лет минуло,
Но буквы целы — не стёрло время ничего…

Стою у выцветшего дома,
В котором вырос я и жил.
Мне тут до боли всё знакомо,
И каждый закоулок тихий мил.

Цветёт газон за колесом БелАЗа,
Я в нём смеясь кузнечиков ловил.
Чуть выше имени — печально фраза:
Написано… Что я здесь… Был…

В осеннем аромате волос,
Ты, улыбаясь, шепчешь мне.
И шелестит твой нежный голос,
А тени будто оживают при луне.

И кажется, смогу зажечься
Тем взглядом, что манит меня,
От суеты на миг отвлечься,
В твоих глазах из янтаря.

В закате гаснет луч багряный,
А утром иней серебрит листву,
Открой мне, незнакомка, своё имя —
— Я Осень… Твоя, и больше не уйду…

А облака бурлят как пена,
Своею красотой пленя.
Как море небо переменно,
Быть может, небо — отражение меня?

Меня, который такой разный,
Печальный, добрый, часто злой.
Сейчас я будто несерьёзный,
Замри, танцующее! Стой!

И я замру вместе с тобой!
Прервав все эти превращенья.
Останусь вечно молодой,
В застывшей пене воображенья...

По ржавеющим брошенным рельсам,
И умершим в бурьяне полям.
Огрубевший к душевным расстрелам,
Пилигрим к иным бытиям.

Я пропавший в буране бесследно,
И замёрзший в безмолвной тьме.
От себя убежать невозможно —
Стал конвойным в своей же тюрьме.

Мне не будет счастья земного,
А для неба не вырастил крыл.
Только жалко распятого Бога:
Он стучал — а я не открыл…

Я слушаю себя, тут молодость уходит,
И старость недовольная ворча
Клюкой стучится, под оконцем бродит,
Приметы севшим голосом бурча.

Объятый этим превращением,
В себя заглядываю я.
Реальность шепчется со сновидением,
И рвётся лист из моего календаря.

А за окном осенний первый иней
Посеребрит багровую листву.
Не будет уже лета тёплых ливней,
Я в межсезонье, другого себя жду..
.

Я жду тепло, июль и море,
Альбиций цвет и пения цикад,
А за окном дожди как горе
И шум унылых серых эстакад.

А я хочу гулять по скверам
И спелый виноград срывать,
Узнать идущих по бульварам
И, улыбнувшись, им «привет» сказать.

Присев на набережной у фонтана,
Лицо тайком под брызги подставлять,
Растает сон унылого тумана,
Сгорит, что б радуге сиять…

Уж не будет мне сладкой дороги,
И не Родина будет мне мать.
Все сомненья мои и тревоги
В сердце будут вечно рыдать.

Я Галлиполи покидаю,
Будет скоро в платанах Париж.
Уезжаю от вас. Уезжаю.
И никто не окликнет: «Вернись!»

И с востока зарёй солнце вспыхнет,
Купола отразят мне тебя.
Эх, Россия… А может…
Нет, поздно. Я на Сен-Женевьев-де-Буа.


*Галлиполи — Галлиполийское сидение» – пребывание частей белой армии, эвакуированных в 1920 г. из Крыма, в окрестностях города Галлиполи
*Сен-Женевьев-де-Буа — некрополь под Парижем где захоронены русские эмигранты

Мне кажется — я не люблю.
Простите уж… Христа…
Семью, детей, жену свою,
И на цепочке не ношу Креста.

Я в маске — взятой у артиста,
Того… из городского цирка.
Он плачет и смеётся по заказу.
Его я тоже не люблю…
Противно.

Вот так живу и трогаю души занозу.

И брошу я Тебе всё это снова!
Но улыбается Всевышний.
Заплачу: зачем я ковыряю
Эти ужасные слова и мысли…

И голос словно надо мной:
«Не плачь, ты просто человек, живой,
И сын… Любимый Мой…»

А лето бьёт лучами в крыши,
И пух снежинками кружит.
Мне кажется, его услышит
Любой, кто счастьем дорожит.

Недобрый или загрустивший,
Домашний или пилигрим,
Здесь праздник с неба снизошедший,
Как в брызгах счастья стая афалин.

Метнётся радость по бульварам
И золотом зальёт весь мир.
Иду по спелым тротуарам,
Я вам представлюсь — лета гражданин!

Под пальмами цветного Мар‑дель‑Плата,
Где по пескам креолы стройные идут,
Звенит струной потёртая гитара —
Российский юнкер здесь обрёл приют.

Растаял Петербург туманом сизым,
И будто с сердца спала пелена.
Сидит под лёгким океанским бризом,
И смотрит, как рождается волна.

Прошли тревоги и сомненья,
И жизнь другая нежно обняла.
Здесь загорелая нарядная певунья
Влюбляется в его печальные глаза…

Я устал от себя немого,
И пожухшего, словно лист.
Мне б свободного ветра живого,
И разбойный услышать свист.

Ухожу — себя покидая,
Разбирайте мои жемчуга.
Не обрёл небесного рая,
А земное укрыла пурга.

Не придавит душу разлукой,
И туман не обнимет перрон.
Попрощаюсь с Россией, как с мукой,
Улечу в стае чёрных ворон.

Там не встретят кнутом, как прежде,
И не станут крылья вязать.
В дикой стае — на белой надежде,
Не червём, а птицей летать.

В беседке из фанеры балюстрады,
На них с лучом играет синяя эмаль.
Здесь не проводятся военные парады
И не пугает воронённым цветом сталь.

В старинном парке всё как прежде:
Смеясь под клёнами играет детвора,
И в материнские глаза в надежде
Заглядывает милое дитя

Тут не меняют люди взглядов,
Всё тот же листопад кружит.
Как хорошо, что нет парадов
Там, где небесная эмаль лежит...

Уходили с последним конвоем,
Поснимав с груди ордена.
Чайки реяли над Чёрным морем,
Как прощальные знамёна.

Может быть, мы ещё вернёмся,
Но не будет с вами меня.
Закатилась Россия, как солнце,
И не слышны колокола.

Не убит и на милость не сдался,
Крымский берег — последний причал.
Без седла конь у сходней метался,
А я родину с сердца срывал.

— А скоро ты, сынок, приедешь?
— Да скоро, ма. Там дел — на две недели.

Присела у окна старушка,
Глаза слезами помутнели.

— Сынок, ведь правда, что на две недели?
— Конечно, ма, на две недели.
— Как хочется, чтобы дни быстрей летели…
— Конечно, ма, лечись… А время быстро…
— Да, хорошо, я помню, милый… Две недели.

Такси. Метро. Аэропорт…
Убрали трап, и мы взлетели…

Вернулся я. И эхо от шагов в пустой квартире,
А маму‑то вчера похоронили.
И голос — холодом метели.
— Сынок… Ты ведь всего на две недели?

Посуду мою, чашка сына —
Он взрослый, сам теперь живёт.
И улыбается мне с принта,
Малыш, не то что уж подрос.

Вот младшей Саши маленькая вилка,
Полины ложка, формой как вопрос.
Блестит жены с арабской вязью турка,
Мой подстаканник патиной оброс.

Вся раковина — пенные обрывки,
Мелькают кадры радостей и слёз.
Кусочки счастья, памяти картинки —
Для неба жизни — огонёчки звёзд...

Уходит женщина — уходит,
Ментолом сигареты дым.
И солнце лживое восходит —
Поговорю теперь я с ним.

О непрожитом и желанном
Слетевшем по весне листе,
О том, что в мареве туманном
Болит в раздёрганной душе.

Не будет с неба урагана,
Лучи привычно землю жгут,
Уносят жизнь, как фортепиано,
Чужие пальцы её ждут…

Лучи от солнца разбудили, 
И городские звуки суеты. 
Вчера по снегу тут коты ходили, 
Сегодня убирают крышу от зимы. 

И на лопатах у рабочих солнце, 
Кидают его белой пылью вниз. 
А я смотрю в своё оконце, 
И хочется шагнуть мне на карниз. 

Взмахнуть руками, обнимая небо
Взлететь пушистою снежинкой ввысь, 
Как будто я тут грешным вовсе не был, 
И чувствую, что  крылья родились...

Вот узник совести, страдал за правду,
Другой — диктатором прожил,
Поэт вселенную стихами свил,
Апостол подарил надежду.

А я в халате, чай налил,
Студент девчонку полюбил,
Спортсмен в турнире победил.
Глоток отпил... Откуда столько сил?..

А для чего же я родился?
Господь, а где мои таланты?
А жизнь уходит, бьют куранты,
И ливень — серых будней мантры...

Стакан опять в руке остыл.
Я жив? Всё это явь и быль?
А где софиты? Жизни пыл!
И Бог: «Ты нужен миру, как степи ковыль».

Над полем — танковые башни,
И я смотрю судьбе в глаза.
Там, за рекою, колосятся пашни,
И всполохи рисует мне гроза.

На сердце юном только боли,
И искры больше не горят.
Там, за рекой, мерцают зори,
И ласточки вертлявые летят.

А мне всего лишь восемнадцать,
И Курская удушлива дуга.
Мне б за рекою оказаться —
Там летний дождь и — радуга.

А ивы длинными руками 
Отбрасывают тонких ниток тень. 
Сверчки мерцают в тьме смычками, 
Им сцена — старенький плетень. 

Акации листами машут солнцу, 
Камыш на крыше золотит. 
А если ночью у оконца — 
Тут серебром луна звенит. 

И сказки странные, как мифы, 
А вишня сладостью манит. 
Здесь греки жили, умирали скифы — 
Переплелось всё и парит. 

Я был тут часто в своём детстве, 
Картина в зале у меня висит. 
Девчонка юга в лёгком ситце, 
С улыбкой у жердёл стоит.

Холмы из глины, ниже зеленеет луг. 
Как необычно в этом фоне — море! 
Вот чайки выстроились в круг, 
Как будто в барельефе. 

Тут Фидий вставил пейзаж иной — 
И льётся тихо арфа над скульптурой, 
Я замер: струна — как перемены вестник… 
Эллады город из руин встаёт передо мной. 

Здесь Меотида, расцветшая весной, 
Пока трава ещё не выцвела, 
И не тревожит её жаркий зной, 
А Гелиос ещё не жжёт лучом июля. 

И шмель летит хмельной, 
И счастье прожужжит на его крыльях, 
Ещё не трепетавшей, но любимой мной, 
Очередной весной в зелёных листьях. 

А там вдали стоит Гомер, 
Его весна — прекрасная Ауксо.

----------------------------------------
Вы не обязаны знать мифологию и историю Древней Греции:
*Танаис — древний город
* Меотида — Азовское море.
* Фидий — скульптор.
* Гелиос — бог Солнца.
* Ауксо — богиня весны.
* Гомер — поэт.

Калачики поспели на газонах,
Никто их не срывает и не ест.
Цветы повядшие у лавочек в вазонах,
Здесь в прошлое смогу присесть.

И вспомнить детства миг рассветный,
Где мы смеющейся гурьбой
Их обрывали с этой клумбы
И лето пахло счастьем и травой.

Не рвут теперь калачики с газонов,
И не играют в казаков‑разбойников.
Поблёкла краска у вазонов,
И я теперь, один из странных стариков...

На берегу лазурного залива,
Где с яркой Ниццей говорит волна,
В мундире старом молодой служивый,
И на висках так рано седина.

В руке его потрёпанное фото,
Смеётся женщина красивая на нём,
В ладони тонкой, будто держит что-то.
Венчание…он подарил в тот день кулон.

Закатный луч играет с чужим небом,
И белый парусник уходит в горизонт.
Ему так хочется, чтоб здесь он не был,
Лишь в том кулоне золотом теперь живёт…

Ушедший час, прошедшая неделя,
Сезон сменился за моим окном.
Мне вербою запахнет день апреля,
И май обнимет пухом, будто сном.

А лето вспыхнет и растает искрой,
Багрянцем грусти осень потечёт,
Ноябрь рукой озябшей, неприметной
Листок календаря перевернёт.

А там уже зима накроет снежной сказкой,
Декабрь бросит на меня усталый взгляд.
«Старик, бросай хандрить… Ведь всё прекрасно,
А на стене уж календарь пора менять»…

Я на Пасхальной Литургии,
В который раз у этих же икон.
И сердце замирает в ностальгии
По небу, льющемуся из окон.

Скажи мне, Господи, всё честно,
Приму я волю от Тебя.
Мне у Креста стоять уместно?
И можно быть тут, не любя?

Оставь до времени мои пороки,
Не обнажай над грешным меч.
Молитвы с клироса взлетели,
А мне... Ты веру помоги сберечь.

У гроба чёрного ещё живого,
За храмом вся моя родня.
Меня хоронят не святого.
Псалмы, священник для меня.

Нет воронья, и солнце брызжет,
Обычный день, наверное, среда.
Тут лето скоро траву выжжет,
А там сезонов череда.

И пусть не близкими забытый,
Я на погосте одинок.
Венок из строк, что мною свиты,
Я в них живой, читай, сынок...

В подъезде мрамор из бетона,
И ваши замерли глаза,
Твердите мантру монотонно:
«Вас не любила никогда».

И сыплются с меня, как с ветки,
Из обещаний лживые снега.
«Я не любила!» — как же метко
Вы бьёте в сердце из дробовика…

Скользит душа, как тень по тротуару,
И дождь меня сведёт с ума.
«Я не любила!» — эхом повторяю,
Любил ли я? Пожалуй, да...

Там на путях ржавеют поезда,
Их бросили искатели свободы.
Немногие сошли, сошёл и я —
Пускай и не в проторенные броды.

Но не услышу больше я свисток,
Не станут проверять билеты.
А ливня очищающий поток
С прилавков смоет лживые газеты.

Пускай рыдают поезда,
И миф о правде бронзовеет.
Я не вернусь больше туда,
Где ветер несвободы веет...

Официант! — глоток сирени, 
Подайте на тарелке жёлтый лист, 
Включите песню снежной вьюги, 
Весну и ледохода хруст! 

Все это разом прокрутите! 
Я видеть целиком хочу, 
Всю жизнь мою мне покажите,
И смех, и горькую слезу. 

Хочу я в этом быстром танце 
Заметить то, что я проспал, 
Где промелькнуло моё счастье 
И почему его я не узнал...

Летит железом, громыхая, и пахнет электричеством трамвай.
Кондуктор дверь не размыкает — на поручне застывшая рука.
За окнами мелькают лица, их не тревожит больше май.
Те близкие, что стали сниться, уплывшие туманом в облака.

И мысль уснувшая в салоне, качается в дремотных снах.
Я потерял себя на этих остановках.
Всё растворилось в суетных огнях,
Мерцает прошлое — в тускнеющих набросках.

Мне бы сойти — пух тополиный разметать…
Но заржавели шестерни и цепи, судьбой не суждено летать.
Проходит жизнь в салоне старого трамвая…
И электричеством не пахнет от меня…

И сняты облаченья, просто люди,
В потёртых джинсовых штанах.
Икона — Предтечи голова на блюде,
Она всегда внушает страх.

Я был сейчас на Панихиде,
Увидел то, что не встречал,
И понял: не живёт душа в могиле,
Здесь Дух Святой над ней витал.

И пели трижды: Царствие небесное,
И так уютно было — про покой…
Как будто бы мирское тесное
Вдруг в небе лопнуло над головой.

Стоят священники теперь обычные,
Без одеяний в золотых крестах,
А надо мною мысли непривычные,
Что я не просто земной прах...

Я пролечу тут незаметно, 
А время разметёт следы, 
И скажет кто-то: — Неприметно 
Он жил тут, или это сны. 

Любил или в грязи валялся, 
Он что-то строил или спал, 
Всё знал или наивно удивлялся, 
Смеялся или слёзы утирал. 

Всё непонятно, быстротечно... 
Вот листик в вихре за окном, 
Ещё одно промчалось лето, 
И меньше стало одним сном...

На самом краешке моря,
Где с ним обручается Дон,
С резными ставнями домик —
Старик в старуху влюблён.

Нежно смотрит на мужа,
От солнца прищурив глаза.
Взглядом он ей отвечает,
Не открывая уста.

Так и сидят в закате,
Слушая шелест волны.
Как птицы в лазурном небе,
Слова им давно не нужны.

Скамеечка, вишни спелость —
Стелется мёд, аромат.
В саду вспоминают молодость,
Девчушек своих и ребят.

Скажете вы про старость,
Строки сложились в стихи?
Нет, про тихую радость,
Счастье земного пути.

На свете поживший знает,
Как сложно по жизни пройти,
Чтобы в своём закате,
Молчать, признаваясь в любви.

Бесконечным клином уходят
Журавли, манят небеса.
Будто галочку ручкой выводят
На белеющем теле листа.

Остаюсь я с тобою, Россия,
На беду или благодать.
Ты простором своим красива,
Мне же нечего тебе дать.

Тротуары стегает ливнем,
Где же май, его нежный пух.
Люди в городе, южным зимам
Промолчат, как о мёртвом, не вслух.

До весны будет осень плаксива,
И туман будто сизый смог.
Эх, Россия...Другая Россия,
Здесь такой же в небе лишь Бог.

Я замру у окна на балконе,
За стеклом немое кино.
Эх, другая, моя Россия,
Я люблю тебя всё равно.

Цветущий парк, а рядом вянут листья…
На лавочке — седой старик с лотком.
Перебирает сонно грошики и мысли,
На хлеб и водку — нищеты поклон.

А на аллеях молодостью брызжет,
И летним зноем уходящим отдаёт.
За руки взявшись, счастье дышит,
И время будто замедляет ход.

Этюд — миниатюра нашей жизни —
Холодное и тёплое в одном.
Официант — с лицом иконописным…
Подал гляссе, холодное и тёплое в одном…

Я ухожу, шинель подняв со стула,
И лихом здесь не станут поминать.
Лишь только мама тихая взгрустнула,
Отправив мальчика родного умирать.

Я, как и все, останусь без награды,
И Господом не буду я храним.
Слеза с седой ресницы мамы
Напомнит, как я жизнью был любим.

Исчезнет мир, как морок мнимый,
Туман в улыбке тает, словно дым.
Останусь неотцветший и не старый,
В альбоме пожелтевшем — молодым.

Под окнами моими не берёзы,
И не могучие леса с рекой.
На Рождество здесь цветут розы,
О гальку тихо шелестит прибой.

Белеют над волной мартыны,
И зеленеют сочные луга,
Под парусом скользят катамараны,
И солнце обжигает берега.

Здесь нет той узнаваемой России,
Её Есенин всей душой любил.
Как же над морем облака красивы —
Я не Есенин, югу строчки свил...

Там, где цепи уже заржавели, 
Не скрипит от шторма канат. 
От фарватера только мели — 
Корабельный молчит набат. 

И не быть мне на каравелле 
С путеводной яркой звездой, 
Не опишут меня в новелле 
Конкистадором с седой бородой. 

Я не в схватке на абордаже, 
Не в порту Веракруса матрос, 
Здесь Кортес идёт на фрегате, 
А я ракушкой к скуке прирос...

Морской воды на пальцах капли,
Солоноватая вода.
У дочки локоны намокли,
Здесь радуга, а вдалеке гроза.

Как необычен тёплый вечер!
И море ласково, как сон.
Наверное, небом я замечен,
И слышу дождика хрустальный звон.

Стрекозы мечутся, как птицы,
И с бризом шепчется камыш.
За горизонтом яркие зарницы,
Как счастье! Словно в детстве спишь...

Не к лицу мне в бегущие спины
Устремлять свой спокойный взор.
Для меня суета — запах тины,
На стекле пыльный узор.

Всё — иллюзия от движения,
Колесо белку не мчит.
Миг успеха — мираж творенья,
Истина же всегда молчит.

Тихо светит даже в тумане,
Вьется пеной в морской волне,
Богородицей — в старом киоте,
Серебром — на острой луне.

Искрой счастья, зарницы вспышкой,
В аромате детских кудрей.
Мне б остаться живым, украдкой,
Среди мёртвых при жизни людей.

А вот и первый пух сорвался.
Кружит в аллеях летний снег.
Давай, цветущий, раз назвался,
Устрой нам лета жаркий бег.

Залей лучами мостовые,
Веранды виноградом обними,
Цветы пусть пахнут луговые,
И бриз играет волнами.

Летит июнь, смеясь лучами,
Хмельной и вечно молодой.
Как хорошо под тополями
Зарыться в лето с головой...

А дождь стучит, цветы сбивая с вишен,
К реке прижался золотой камыш.
Всё заглушил, и бой часов не слышен…
И тут же луч ударил из-за крыш!

Промчался он по влажным тротуарам
И по-хозяйски во дворе присел.
А дождь испуганный по огородам…
Озябшие от мая ноги уносил…

Я, сидя у окна в машине,
Смотрел мелькающий пейзаж.
Ковыль седой, как на картине,
Пленэр… Скорее вернисаж.

Июль лучами забавлялся,
Блеснул полоской тихий Дон.
Камыш тут с ветром целовался,
Как будто был в него влюблён.

Звенело небо голубое,
И сокол быстрый замирал.
Село прижалось над рекою,
Мальчишка вишню собирал.

И домик в побелённой глине,
Степи любимой монолог.
Я, сидя у окна в машине,
Добрее, кажется, стать смог.

Останусь на мощёных тротуарах, 
И в портиках купеческих домов. 
Акацией цветущей на бульварах, 
Гудком с отчаливших судов. 

Я не исчез: туманом растворился 
Во всём, что видел и чем жил. 
Для вечности я заново родился, 
Живой — а кто-то скажет: был. 

И лишь мечтатель улыбнётся,
Прищурясь на весенние лучи. 
Шепнёт: «Он с нами остаётся, 
Как город, небо и звенящие ручьи»...