Твердые формы - запад: сонеты

И, пробивая веслом гладь нити в русле,
Навалившись полным весом на трирему,
Вновь на судно рушится стрела иллюзий.
И гнетущий плот стал для меня дилеммой.

Боюсь выдумок, иллюзорной чепухи:
Хотя забавно — чтоб я думал о любви.
Так может я боюсь отказа? Хотя нет.
А разве в нашу пору в этом самоцвет?

Нет, нет и нет! Мне подавайте корабли!
Хотя зачем мне вёсла, когда парус есть?
Уж к чёрту вёсла: кисти дерева — в угли!
Живо мне бумагу, как говорили — десть!

Мне только вольные сонеты пописать:
Не признаться — слабую рифму показать.

Предмет любви достоин восхищенья
Прикован взгляд к пленительным чертам
Нет слов для чувства выраженья,
Кто пред тобою скажи я сам?

Ты стеснена и медлишь мне с ответом
Всё больше нахожу достоинств я в тебе.
Мы оба занялись одним предметом
Любовью обозначенной в судьбе.

Друг другу поверяя свои чувства
Боялись обмануться – ты на слух
Воспринимаешь жар души, искусства
Слова любви волнуют твою грудь.

И красоту, и ум, и всё, что мило
Поддерживай теплом, чтоб не остыло.

Когда из глаз исходит свет манящий
Не в силах устоять я перед ним,
Тогда я чувствую и вижу, как любим
Момент, найдя к любимой подходящий.

Спешу ответить – зов ко мне летящий
Он волею совсем не укротим,
Как воздух для меня необходим,
Течёт в любовь навеки он входящий.

Ты говоришь глазами – «я тебя люблю»
Нет слов в ответ – теряю свои силы.
Я мысленно всё время тороплю,

Чтобы сейчас мы вместе только были
Я постоянно твой свет души ловлю
Быстрей к тебе, чтоб страсти не остыли.

Следят шины по рыхлому асфальту,
И летят крошки чёрного базальта.
Лишь под следом шины дух канцероген,
И давится газами тихий катрен.

Помятый забор блуждает среди гор
Дороги льда, пишет города декор,
И вновь гнётся от тяжести рябина,
Давясь железа сажей из графина.

И стих грязён от газа и дороги,
Свои замолкли буквы диалоги:
Рябины гарь наливаются плоды —
Давно по канцерогенам голодны.

И снова давят шины вдох асфальта,
Под хрипы равнодушия базальта.

Безжизненный поэтический журнал:
Застыл лишь один творец среди зеркал,
Застыл, распухая, в ракурсе одном —
Безлик, дыша азотом — уснул сном.

Платный журнал, муниципия крупна;
Тур за деньги — графомании волна.
Известный бренд, гордости тщеславие —
И деньга вершит самодержавие.

Летит перо под гнётом ветра в ящик,
Отбор бесплатен, а печать под плащик!
Покоится в гиганте из бумаги
Поэтов бедных эшелон отваги.

И скрестились те перья на надгробье —
Братская могила в бумага-поле.

Чтоб красоту надолго сохранить
Сильней пера на свете я не вижу.
Разрушит время мрамор и гранит
Любую превратит в забвенье пищу.

Для естества и поддержанья плоти
Мы тратим массу сил или работ.
Прозренье духа и доли его сотой,
Хватило бы душе идти вперёд.

Тебе записку сердцем передам
В строках её узнаешь содержанье
Прими любовь – она живёт вся там.
Зови меня на первое свиданье.

При встрече я увижу по глазам
Возникло ли ко мне твоё желанье.

Каждую полночь — металлический гул вентиляционных шахт,
Часы, обритые пылью мрака, радона ведут тихо такт.
Ровно в ряд, с буром в руках, маршем в поступь шли серые фигуры,
Идя вглубь, на минус-уровень, где пылко жжёт температуры.

Летят угли, пылая брюхом, — и фигуры мчатся к лифтам, в мрак,
В тишине — разбитый респиратор и остывающий слабак.
И аэрозоли разлетелись, покрывая шахты ядом,
Смола, скрепляющая окуляр, корпус с подбородком рядом.

Звук хитина кости отбирает, видя разбитое стекло,
Жука подземья в мраке тело с окуляром в шахтах увлекло,
Гигант жадно жало обнажает, даря фигуре поцелуй:
Тихо в мраке смол и гальки улья — средь сводов камня и статуй.

Из подземного сада урана, льда аэрозоли углов:
Великие тени спустятся с гор, грезя спасти шахты рабов.

И две луны бдят за красной пустыней,
Базальта и ржавой пыли твердыней.
Спустилось крыло тьмы в Марса каньоны,
Чешуёй с неба швырнуло оковы.

И творит крыло кисточкой полыней,
Зелёной — среди ржавчины рабыней:
Бродят невидимые скорпионы,
Парят с полыньей творцы-драконы.

Лишь тишина живёт на Марсе — никто,
Лишь безжизненное красное плато.

И ласковая жизнь там процветает,
Базальт в шёпоте пыли засыпает.
Только безжизненная жизнь базальта,
И не исполнил кто-то долг Атланта.

И скрип маленьких лапок мокриц,
Мокрых мест и уголков цариц.
Под камнями бдят надзор рачки,
Очищая свои башмачки.

Пастбище мокриц — тех кобылиц!
Хоть рачки, им тоже башмачки!

Перебирая лапкой камень,
И возводят для рачков гавань.
Лишь под камушками и корой
Тёпло городов мокриц родной.
Под сводами сосен быт ведут,
Маленькую они жизнь живут.
Для них нет — рутины и обид
И лишь каждый житель — индивид.

Тоскует сердце по теплоте квартиры,
Жестокое проявление сатиры.
Там когда-то с братом муравья ловили,
Там когда-то с братом рыбок разводили.
И лишь там детство — застывшие сапфиры.

И лишь там где-то мы были командиры.
Хоть у нас и разные, брат, фамилии:
Мы ведь вместе наше детство проводили.
И помню, гордо брату руку я пожму!

Там проживали по шахматам турниры,
В рудник играя, мы были бригадиры.
И спорили — фофаны друг другу били,
Разом личности фундамент возводили!
И помню, гордо брату руку я пожму!

Вдали приглушённый вой собак
По карнизам бродит вурдалак.
Тихо открывая дверь, когтём
Облил взором в глазнице огнём.
Лишь в пристанище покоя мрак.

И мертвец пробрался на чердак,
Громко зацепил комод локтём
И пожрал сна тишину живьём.
Лишь шёпот тишины карниза!

Гниющий озлобленный рыбак
Строгу метнул — устроил бардак.
Засвистел негромко соловьём,
С тишиной гремя своим тряпьём.
При человеке — бежит чужак.
Лишь шёпот тишины карниза!

Не правда, что любовь лишь вспышка -
Она огонь и жар в твоей груди.
Почаще ты её в себе буди
Черкало есть – найдётся спичка.

Как высоко поднялась птичка
Ведь на земле очаг её и кров,
Но выше их – огромная любовь
И с высоты разбилась синичка.

И до сих пор легендами полна
Чужая нам, далёкая страна.
Не умирает огненный восток
Он начинает жизни нашей рок.

Всё вольное туда душой стремится
С восходом солнца жизнь вся возродится.

Зефирный гитары колок, вращает струну,
И звенит хрустальная нить, стала выше на тон.
Да оборвётся же тонко леска в звуков волну,
И лишь с силой рвётся грифа вперёд эшелон.

И тает зефир, в лучах шоколада-кофе:
Пенкой по краю чаши, переведя в минор.
Обволакивая зерном печали в слове,
Вспыхнет коричневое пойло, льда танцор.

И с шумом запаха зёрен — лопает канат,
Тихо порвал стёкла чашки в песочную пыль.
И лишь осколки остались средь пышных цитат,
Только бурным потоком рвётся мрака ваниль.

Да с молчанием ягнёнка в зеркало смотрю,
Размер сонета повесим на замок, долой рифму и слога!

Домовой — хранитель избы,
Спящий под сводами печи.
Горницы горящей свечи,
Смотрящий порядка мольбы.

Лапы упрятают крынку,
Дурно вжимая волынку.

Кутный бог — житель уголков;
Трезвый в ночь украл рогач,
Крада — склад на утеху сдов.
Круглый ащеул-бородач.

Вечный жихарь избы-двора,
Забвенный в мраке былины:
Кроткие быстрые глаза,
Волосы рванной штанины.

Предок рядом с славянином —
Память-ножъ ткнули кувшином.

Осенний будний день зовёт вперёд,
Явится в ручьях вскоре серый лёд,
Птицы-клин убегают впопыхах,
Птицы помнят о скорых холодах!
Уже природа в одеяле ждёт.

Лик промёрз — зима идёт,
Вспомнив грусть былых невзгод,
Уплыл летний пароход.
Осенний день!

Октябрь шхуной устремился в шторы,
Пернатых друзей ускорил сборы;
Помогая птице хладным ветром,
Пилотов толкает в тепла недра.
И обжигая перьям яро взоры.
Осенний день!

И шёпот листьев окутал бульвар,
Треском гранита усыпан запал.
Близок уже белого зверя удар,
Хоть сам зверёк ещё далёк и мал.

Но в этот тихий и блекнущий час
Гранит крошится от томного рыка.
Привкус пресного лета погас,
Окутан мехом-снега из лыка.

Жалобно тлеет, пустеет календарь,
За числами страниц — одна листва.
Дуб от хандры убежит в глухую даль,
На костях льда повисли рукава.

Пусть зима грозит холодным блефом —
Без листвы дуб остаётся древом.

Покурить, закусить шоколадом-
Гигиеной моей стала для рта.
Опуститься на лифте не новом,
Успеть на автобус, иначе беда.

Там, в автобусе, драться за место,
Составив заранее глупый маршрут.
"Москва покажет какое ты тесто!"-
"Но я человек, а не булка-кунжут..."

Не смутившись повадками гордых,
Я смеха давил над деревней с селом:
Их притягивает дача, тех мокрых,
Когда меня - веревка с окном.

Постепенно душа привыкает,
Организму противно душится.
Вся гордость и дух угасают,
Огонь в глазах не роится.

"Заметьте, друзья, как он кричал,
До момента пока голос не сорвал".

Всё от природы, данное тебе
Лишь умножает духовное богатство
И перед ним хиреют злоба и коварство
Твой дух и красота в твоей судьбе.
Распоряжайся ими не во вред себе,
Другим давай собою восхищаться,
Чтоб чище мысли были все у них
Пусть говорят хвалы лишь о тебе,
Но ты должна сама собой остаться
Хотя бы на короткий жизни миг.
Бесследно исчезает внешний вид красы:
Наш мир непостоянен и тревожен
И волос из пленительной косы,
Как красота – он тоже переменен.
И потому испытываю стыд
Что быть другим он невозможен.

Я для тебя потрачу целый год
При каждой встрече, проверяя чувство.
Не строя планов наперёд
Твоё терпенье без искусства.

Обожествляя милые черты
Я мысленно боюсь с тобой расстаться.
Мне доверяй и убедишься ты,
Как нелегко твоей любви дождаться.

Когда придёт тот чудный день и час:
Над нашим счастьем звёзды засияют,
Я уберу преграды опасные для нас

Любви большой уже не помешают.
Кто терпеливо ждёт своей любви
В награду он получит все права свои.

Не возвратить то время, в нём всё было:
И дружба крепкая – взаимная любовь.
Прошла она, как миг - я к новой не готов
Моё желание, как не хотел, остыло.

Но если ты, то чувство не забыла,
Что будоражит и волнует мою кровь,
Тогда я подберу из кучи нежных слов
Одно, но ценное – доверие б открыла.

Ты мне поверь, что всё на свете повторимо.
К друг другу мы в объятия пришли
Не возражай, что искренне любимо

С весной пришедшей все мы обрели.
Желание к любви большой неодолимо
Ты помнишь, дорогая, мы ею только жили.