Верлибр

Я не вспоминала лица, голоса.
Не думала о них
и не смотрела в чаты.
Думая о той,
что подарила мне
3 месяца вечности, —
я ничего не чувствую.
Как и ко всем,
и к тем,
кого я,
как кажется, забыла.

Всё, что выплакано
о нём, — разве что-то значило?
Это было так давно,
что я этого уже не помню.

Все эти года
меня душила голова.
Плоть, память,
глаза и уши.
Я вспоминала
часто, так часто,
что мне противно.

Я ощущала
невозможные прикосновения
и слышала голоса,
которых я не услышу.
А глазами я ведь видела.
Но не могу доказать,
что это было наяву,
а не во сне.

Я храню её сообщения,
её голос и лицо.
Правда, я бережно храню.
Но ведь через 8 лет
я её точно уже забуду.

Было ли так мало
у меня друзей?
Кажется,
я выделила лишь троих,
и, быть может,
ещё одного.

Он удалил меня из друзей
неделю назад.
4 года, и из них
мы общались лишь три месяца.
Потому я и не значила для тебя.
Всё это я выдумала.
Ведь так?

Но если всё же я забуду своё прошлое,
в моей голове будет так же пусто,
как и внутри.

Мне правда есть что вам сказать.
Но даже если сорвёте кожу,
вглубь до мышц —
вы не найдёте.
Даже если покопаетесь
в моём мозгу —
вы не найдёте ничего.
Ни искренних слов,
ни даже мыслей.

Я была обязана вас помнить,
но я специально хотела забыть.
Писала о вас на уроках,
думала, что стану свободнее.
Я думала, что мысли не будут меня
никогда беспокоить.
Но, писав о вас стихи,
мне приходилось вспоминать.

Писать о вас — это ужасно.
Я всегда хотела вам написать,
даже зайти на страницу профиля.
Но меня останавливает лишь мысль,
что вы никогда меня не вспомните.

Сколько бы раз вы не приходили
ко мне во снах — я всё равно забуду
вас, и ваши лица, и наше прошлое.

Извини.
Хоть слова уже бессмысленны.

­­Сирена ещё плакала на краю города.
С натяжкой

Колосья продолжали колыхаться.
Мирно.
Вороны продолжали сидеть
На поломанном шпиле церкви.
Мирно.

Здания тихо смотрели друг на друга.
«Уже никто не боится сирену»
— Отвечала пустота, сквозь валявшиеся кирпичи

Сирена не прекращала плакать городу.
Но понимал её только лес на краю

Этим вечером

Может быть, рядом, может быть, скоро
ласкает теплом золотая пора.
Просыпаюсь от сна, открываю глаза — чарует меня дорогая весна.

В груди моей она цвела.
Девицы краше её не видал.
Я зиму проспал, она же будила,
тоску по зелёному полю зашила.

Мой снег растопила в ладонях своих.
Босая, крылатая, ветром манила
в чертоги тепла и любви.

Твоя весенняя эстрада — мелодичная баллада.
Твоё платье закрывает красоту колен твоих.

Лебединое желанье одевала ожерелье — гавань тихая моя.
Ты звучишь как флейта, девица хмельная,
подарила мне себя.
Шёпотом касаясь тихо, забираю всю тебя.

Этюд ранимый отыграешь —
колокольный звон в глазах.
Оттепель ранняя, ты освежаешь,
рядная, рядом была.

Совсем не забыла, пришла и явила
свои драгоценные, ясные дни.

Полёт туда, где хочется,
где хочется смотреть.
Чтоб, падая, лететь,
чтоб с небом улетать.

Вдыхаю, смело покоряю тут.
Хочу туда, где сердцу стук.
Я с крыльями взлетаю —
туда, где высота мне друг, моя свобода.

Пером на небосклоне пегас летает вольно.
Вся облачная пыш от вьюг укроет мягким лоском.
Она вздымается, как грудь;
вдыхаю я её убранства.

Устилает всё вокруг меня зефиром заливным,
молочным, белым, как пломбир.

Где странником моя душа летать желала —
я улететь хочу туда, где облачная высь дышала.

Сегодня заберу её и поделюсь я с вами.
Дышите вольно и свободно.

Его свобода с небосклона —
пегас летает вольно,
крылатый, белый и довольный.

Тишина в душе, молчанье в ярких звёздах небосвода, и ярким серебром усыпало гладь купола немого.

Где круг вершины оборота сменяет цикл дня — и озаряет часть пространственного хора,
Включает свой ансамбль элитарного покрова.

В небесных спящих яслях, пробуждает мощные светила, которые посмотрят на тебя сквозь время и полёт.

Светила смотрят прямо в сердце, скользящим светом пронизывая свыше всё.
Давай рассмотрим их поближе: на Земле не так уж слышно, а там, в космической близи, играет мелодично большущий звёздный хор!

Вот кометы огненные мимо проносятся сверхзвуком тут, находят путь себе без помощи своих подруг.
А я скажу: «Они летят туда! Их ждут». Горят алмазной светотечью ярчайшие фотоны, оставляя за собой, и улетают за пределы взгляда дуг картечью…

Тут в гравитации лучей играет каждая планета, подчиняясь строгим формулам Творца.
Космогония! — какая всё-таки торжественная пьеса.

И все другие орбитальные гиганты станом заключены в немысленном масштабе — их мириадное число титанов.

Центры всех чудовищных галактик жанром заводят силу на движение крас
И тоже лучезарят нам сейчас.
Все тучные скопления, созвездия двенадцати вариантов отражения, и метеорный шквал поломанных структур находят тут свой строй средь сильных, мощных бурь.

Всё это смотрит на планету — точку тихую Земля, где круг вершины оборота сменяет цикл дня, на свиту этих стариков пространственного хора, глядящих сверху на тебя.

Они постигли мудрость долгую в парящей колыбели сна и свыше светят белым светом на тебя, музыкой миров дыша.

Я и есть, то что окружает,
То что окружало,
и когда либо существовало.
Я никогда не умирал,
И никогда не умру.
Я разойдусь на вселенную,
Все что было,
И все чего не будет,
Воссоздастся вновь.

­Ферма полностью
Растворилась в ночи

Заброшенное детство.
Ветхие воспоминания,
Как потолок

Лес безмолвно наблюдал
За шагами

Громкое мычание было
Уже неподалёку...

Только распоротая корова валялась на
Мокром полу,
Ловя уличный свет

«Сбежал...»
Топор ушёл в печаль, опустившись

Знала давно:
— Ах, жестокая мудрость:
чтобы взлететь,
щупай пальцами дно.
Зыбкий песок
и осколки от блюдец
с той самой каёмкой достатка,
и что?
Дно режет ноги,
толкнуться не просто.
Тело устало,
картинка плывёт.
Жизнь — не болото,
в ней правила строги:
сможет летать,
кто упорно идёт.
Тихие волны на дне колыбельно
шепчут-шипят:
«Ты приляг, отдохни».
Вздрогнешь сквозь сон
неожиданно, нервно!
Крылья не высушив,
будешь ползти.
Солнца канаты
просветом сквозь толщу —
ориентиры подводной глуши.
Многое мог
и ещё сможешь больше.
Ну, шевелись!

Всплеск и небо —
Дыши!

мы, поколение, вскормленное депрессией-печалью;
давно ржавеющей спиралью:
балованное психологами и тоской —
Поблажками, рутиной, серой — офисной работой;
—
минуты гордости, отрады.
вновь принимаем подачу великой награды:
Премия — аут;
Очко забирает диван: хотя нет,
куплю, пожалуй, паркет —

Иногда я думаю: зачем нам вообще звёзды,
если до них всё равно не дотянуться.

Мы едва успеваем ответить друг другу,
теряем зарядку, ключи, смысл воскресенья,
говорим «всё ОК»
с таким лицом, будто это пароль от эвакуационного
выхода.

А они висят.

Как непрочитанные сообщения
от кого-то, кто давно знает, чем всё закончится,
но почему-то не спойлерит.

Мне нравится смотреть вверх,
когда внутри снова идёт мелкий ремонт
без сметы, инструкции и мастеров.

Когда человек, которого ты считал домом,
вдруг оказывается просто арендой.

Когда мама пишет: «ты поел?»
и ты зачем-то отвечаешь «да»,
хотя весь день был кофе и чувство вины.

Когда друзья смеются рядом,
а ты на секунду выпадаешь из разговора
и думаешь:
вот бы сохранить этот момент не в телефон,
а куда-нибудь глубже, где ничего не удаляется.

Наверное, звёзды нужны именно для этого.

Они как дырки в потолке реальности —
чтобы мы видели:
что за нашей маленькой комнатой
есть ещё что-то.

Не обязательно Бог.
Не обязательно смысл.
Хотя бы пространство.

Потому что иногда страшнее всего не быть одному,
а поверить, что твоя пустота —
это весь окружающий мир.

И тогда я смотрю наверх
и чувствую себя настоящим, живым,
пусть и временным.

Звёзды нужны,
чтобы не перепутать темноту с концом.

Скрипят суставы, спину не согнуть,
Вчерашний марафон — нам не под силу.
На тумбочке — шипучий аспирин,
Но в сердце искр неистовый костёр.

Второй этаж дается с хрипотцой,
Очки опять забыты на окошке.
А календарь упрямою рукой
Срывает дни, как лепестки с ромашки.

Мы сбросим бремя прожитых годов,
И снова — в омут с головой, с азартом!
Любить хотим, безудержно крича,
Как будто нам сегодня — ну почти за тридцать!

* * *
Август 2026 г.

Вы так любите чужую жизнь и сквернословить
Набросав любую клевету
За собой незамечая недостатков
Тыкать пальцем в неприятности меня...
Вы себя примите, что пристали
И у вас пороки есть увы
Врали мне, печально делали, напоминали
Сто ошибок, забывая о себе
Только вы совсем и не святая и у вас полно дурных характера сторон
Дак оставьте уж меня в покое
Я давно себя такой люблю
Вашей правды о какой то идеальности
Я не понимаю да и не терплю

Дикая природа? Дикие стихи.
Красота урода? Съели волка пастухи.
Осторожно, а то унесёт река —
льёт воды твоя рука.
Дикий лес — моя стихия,
звери бьются в эйфории.
У росомахи тоже ноготочки.
Слово монотонно скрасит многоточие.

Зубы — это буквы, острые углы,
скалятся от полумглы.
Кровь из раны — тоже вдохновение,
внутренние демоны — упоение.

Луна восходит где-то из-за гор,
солнце не придёт. У птицы счастья перелом.
Выдергали перья, чтоб прописать строку —
браконьерам есть что читать на берегу.

Дикая природа… дикие стихи…
Красота природы. Мрачные текста плохи?

Расскажи, как на вкус твоё одиночество?
Это дыра или место для творчества?
Как у дуба кора — твой домик из мыслей,
Скоро будет пора, по дороге не висни.

Твои извилины прекрасны,
Они на завтрак будут сластны.

Музыка по вкусу вкусно,
Грош цена — моё искусство.

Не играй на моих нервах,
Нота выше, чем ты стерпишь.
Сдаться хочется в моментах —
Значит, слабых только встретишь.

Та картина на стене
На вкус похожа на желе,
Язык в белесой пелене —
Стены психушки не жалели.
Лизать приходится всё сущее,
По вкусу понимаю суть.
Лежать заставит всё гнетущее,
По виду помираю чуть.

Языком залезу в краски —
Жизнь — загадка без подсказки.

Мыслей больше, чем мне нужно,
Чувства ранят равнодушно.
Говоришь ты — душно,
Но одному жить скучно.

А любовь это вкусно?

«Иногда единственный способ быть честным это быть уставшим.»

Этот мир прекрасен, как ни посмотри.
Я хочу сохранить краски только у себя внутри.
Доброта пульсирует виски...
Но в основном - когда под виски.

Жизнь бьёт ключом?
Ха! Похоже, гаечным!
И ты здесь ни при чём.
Прости, взгляд мой всегда был мрачным.

Прошу, не калечьте мою душу -
я обещаю быть послушной.

Этот мир прекрасен, как ни посмотри.
Жаль, я его недостойна, как и ты...

сходя с ноги
на стопу
по приталенному
тающему снегу
тебя соскоблит
как зубами о десну
присутствие
русского
и закольцованный
дворняжий алкохрип
перевалится с опорой
на грузность бледно-серого
постславянского воздуха
в зево окна
ленсталхрущевки
и порвав густую
гурьбу смолы "Максима красного"
плюхнется в стакан
гранёный извне
бытом
а внутри
40 градусной микстурой
от его
тоскливой русскости
которая через 33 секунды
смочет сухие нарывистые
губы
отщипывающие воздухом
фразу по слогам
"тяжело пошла"

***
Lovely money — ну их черту!
Живу без денег, да и ладно!
А кушать хочется всегда!
Спою вам дрянь за два гроша!

2026 г.

Гореть. Вы все будете гореть
За то, что время унесло,
За смерть невинных,
За клевету и ложь,
За обман и слухи.

Вы и ваша родня,
Ваши дети и дома ваши —
Будут гореть в адском пламени.
А будет он сильнее от потока ваших слов —
Неискренних и ненавистных.

Мужья и жёны, изменяющие друг другу,
А говорили: «По любви!»
Ваше враньё вас и погубит.
Убьют вас ваша же наигранность,
Та игра в «любовь».

А собаки в порыве разорвут ваши ноги,
Чтоб вы не убегали от своих же слов.
Пена ненависти и гнева
Выльется из ваших ртов.

Будьте прокляты все те, кто говорил, что был он прав.
Я распну вас на кресте
Вашей же могилы.

Настал последний день.
На моих руках — нет ни ножа, ни шрамов.
На шее нет петли,
На тумбочке не стоят таблетки,
И окно моё закрыто.
К машинам не пойду,
В ванной нет воды.
И слёз нет на глазах.

Я иду, прогуливаюсь по районам, площадям.
Фонари тускло светят мне в лицо —
Уже не хочется зажмуриваться.
А дальний гул поезда не пугает.

Я достаю бумажку из кармана.
Думаю над словами секунду, две.
Не нахожу я нужных слов,
И пишу: «Прощай».

Опускаю голову на рельсы,
Как будто бы в кровати рано утром:
Надо в школу, и не хочется вставать.
Просишь пять минут, —
И резкий скрип колёс.

­­Кленовый лист убегал
Всё дальше от дерева

Одинокий воробей ещё прыгал за ним

Ветер прекратился.
Листок отстал, как и воробей

Зря остановился