Верлибр

­Яркие, утренние лучи освещали
Неубранную комнату.
Пылинки летали из угла в угол

Окурки на полу

От бутылки остались только
Острые осколки.
Виски потёк под тумбочку

Окурки на столе

Утренняя тишина так и не поговорила
С душой.
Дробовик больше не висел на стене.
Теперь в руках он навеки

Я забыл твои глаза,
Которые мне лгут,
Но я знаю правду,
Ей прощанье подарю.

Меня не исправит кнут,
Я белый атрибут,
Под пиво чувств,
- Синий жгут.

Её душу мнут,
Я б отрезал грусть
И жил без чуств,
И удалил бы путь.

Зачем весь труд,
Когда я труп,
Я в рот любил всю жизнь,
Лучше б я не жил.

Я хочу чтобы меня запомнили все,
Хочу чтобы моё имя было везде,
Чтобы мои портреты весели на стене,
Чтобы я стал любимым поэтом для всех.

Я хочу получать деньги за стихи,
Хочу чтобы их учили дети
И чтобы у меня были концерты,
Чтобы хором произносили тексты.

Я хочу чтобы у меня были фанаты,
Хочу жену,любовницу,деву,
Хочу быть самым популярным на свете,
Чтобы люди зажигали свечи.

Я хочу стать бессмертным,
Хочу попасть в школу.
Я хочу написать шедевр,
Хочу стать как Шекспир.

Я рву раны историй
От боли познаний
До слезы эпилога
Да! парад пародий

Я вижу кончину
Ты видишь народы
От воли - упреки
От земли - стадионы

Сам знаешь - граница
И люди вагоны
Сил больше не стало
Там тоже загоны

Вся жизнь песчинка
Таких пустых стоил
Что было и предстоит
Я узнать не желаю

Всё будет по плану
Это точно. Банально
И грустно однако
А может случайно

Шарик. Как будто бы шарик
Воздушный, вокруг окружает тебя
Шарик окружает тихонько и кротко
Не зримо защищает, спасает тебя

А ты сидишь одиноко и думаешь
Что мир, там, за пределами шара
Враждебный и до крайности гадкий
Творожные мысли ум тормозят

"Тут безопасней" - успокоил себя
И смотришь лишь в точку. Ти-ши-на!
Вокруг только шар, тут нету и чёрта
О боже как одиноко! Сам себе закричал

А в сущности всё примитивно и просто
Шар защищает от боли? Да! Но не только.
Он ограждает ещё и от личности роста
Станешь ли ты человеком без боли так просто?

Фонарь за окном рисует тени на паркете,
А тень моя стала длинней, чем сама я.
Сегодня никто не придет, не спросит о лете,
И это уже не беда, а просто - моя территория.
Я больше не жду ни звонков, ни шагов в коридоре,
Я слышу, как капает время с края стола.
Мы с ним договорились: не спорить, не спорить...
Я просто устала. И, кажется, всё отдала.
В шкафу- тишина, в ней висит запах чужой,
Я его вдохнуть иногда себе позволяю.
Мой мир - это комнаты свет, где выключен свет,
Где я никого не виню и никого не прощаю.
И ты не ищи меня в шуме ночных поездов,
Я вышла из этой игры, не сказав даже "прости".
Я стала одной из забытых, остывших городов,
Где осень живет на правах очень грустной, но гостьи.
Не плачь обо мне. Я не сгину, не стану золой.
Я - ветер, застрявший в сетях паутины на люстре.
Я - просто другая. Я - та, кто осталась собой,
В холодной, но всё-таки честной и бархатной грусти.
Ты помнишь, как больно? Я тоже. Но боль - это дым.
Он тает, и небо становится просто пустым.
Оставь меня здесь. Я справляюсь. Я просто молчу.
Я больше не плачу. Я, кажется, просто... лечу.

Сейчас тебя бросило в дрожь
И холодом охладил дождь,
Радость пробилась к чувствам,
Вот вам мотивация к стихам.

А теперь буря утихла
И начался звездопад,
От множество хлама,
Собрался один бриллиант.

Я так сильно мечтаю,
О твоих красивых глазах,
Что в стихи улетаю,
Она мой драгоценный алмаз.


.

И снова дом стоит в заре,
Гостей приглашает дверь.
Там стоит горячий чай,
А в комнате большой букет.

Там нет людей, что помнят,
Но стоят ожившие часы.
Они толкают стрелку снова,
Вспоминая старые истоки.

И альбом с фотками ожил,
Листы сюжетные листая,
Друзей наших вспоминая,
Теплом сердце обливает.

Ведь такая наша жизнь —
Где темно, а где светает.
Может, память не оставит,
Но сердце наше выжигает.

Продолжение как вторая часть, после стиха "Часики"

Частички кожи твоей бывшей щас тупо стекают в сточные воды.
Да, я глубоко «залез» — лапками медоеда в мышиный домик.
Ты был смят и порван, но бережно склеен, как будто последний стольник,
Теперь «расплачиваешься» за всё это,
Проведённый лишь взглядом недовольным.
Ослабевший к концу дня кассир подсчитал, скольким не дал сдачи.
«А поэт стал бы богаче, если бы не стоял за строки, как "писающий мальчик"!»
Этот Готфрид Третий уже с люльки ссал на все ваши распри,
Привлекая на себя полоумных «бычар», потому что он — «красный».
И шастающий одинокий койот завоет в песках из разбитых часов.
Богат ли тот, кто для господ делает в недрах эльфийский мёд?
Мой бро — Мерсо, потому что он тоже уже везде «Посторонний».
Прости, что назвал тогда проституткой,
Но у тебя лицо Мармеладовой Сони...

Глина пахнет остывшим железом.
Мы стоим в борозде — налитые, ровные,
не способные согнуться иначе, чем под общим ветром.
Он идёт по верхам, проверяя стебли на ломкость.

В полдень чужая ладонь раздвигает ряд —
сухая, привыкшая к мерке.
Ноготь давит зерно, выжимая густое молочко,
щупает спелость, как щупают мясо перед забоем.
Кивок. Шаг дальше.
Меня оставили зреть.

Солнце висит в зените — слепое, белёсое.
Оно греет не нас — оно сушит под жернова.
Мы тянем соки из слоя, где истлел прошлый посев:
их перемололи в муку, съели и вернули земле.
Мы пьём их прах из плотной, холодной тьмы.
Они не ушли на покой. Они стали почвой.

Рядом пробился побег.
Его стебель уже врос в эту глину,
тянется вверх, в ту же сторону, с той же слепой готовностью.
Я думал — это продолжение жизни.
Но я не отец. Я — пашня.

Корни не мои.
Это они держат меня, а не я их.
Я не расту — меня растят.

И самое страшное — мне спокойно внутри рядов.
Здесь не бьёт в бока. Здесь все в один рост.
Я сам ненавижу соседа, если он клонится к меже,
я слежу за строем, чтобы никто не посмел лечь раньше срока.
Я сам стал этим полем.

А ночью за холмом оживает металл.
Низкий, утробный рокот: жатка не спит, жатка пробует лезвия.
Ей всё равно, кто полон, а кто пуст.
Она перережет всё, что выше земли.

Я не вырву его из борозды. Корни не пустят.
Но пока за холмом затихает рокот
и поле остывает во тьме,
я наклонюсь к его неокрепшему, гибкому стеблю
и скажу:

Не верь солнцу.
Не люби это тепло.
А когда на нас пойдут ножи —
не благодари.

Автор: Любишкин Дмитрий

— Как сам?
— Да нормально.
Потихоньку работаю. Дома,
правда, редко бываю,
а завтра
надо к дочке на утренник в школу.
Словом, всё как всегда.
Если честно,
я завидую детям отчасти:
им для дома — подушки и кресло,
нам для дома — дожить до зарплаты...
Ну, короче, не жалуюсь, вроде.
Просто к слову пришлось. Ты, конечно,
извини, я пойду. В полседьмого
завтра гнить
на рабочем
месте.

24.08.2026

Я запомнил бор, где с горной высоты
Хвоя смотрит вниз в печальные черты.
Ветвь вплела в тишь минор, с выдохом внимая:
Взгляд мой в подзоле беззвучно растворяя.

Под шатром сосновым спал я в глубине,
Хвоя встретила меня, как в мрачном сне;
Бор наполнив тёплым вздохом старых дней,
Филин дразнит лес за кулисами теней.

На
трибунах
аншлаг, зрители-гады глядят;
Навевая ужас хлюпаньем лап и хвостов,
В аплодисментах жутко вторят,
Разрывая златую корь кустов.

Звук хитина-чешуи разыгрался средь хвои,
Не забывая пожирать
и гнёзд
плоды:
Помня про лакомые складки птиц,
Чуя сладость с перьями девиц.

С небрежным видом взяв письмо,
Запечатлев ужасный день свой —
Неприлично нарушая технику
и
ритм:
На листок слабости вещаю.

Техника —
проклятие,
техника —
уродство:
Техника —
очередное лишь притворство,
Не стать рептилии царём;
Уходят гады в водоём!

В голове моей куча тараканов, что гложат меня.Один орёт: «Доверься людям!».Другой робко шепчет: «Не стоит, не слушай, опять обожжёшься…»

Третий сдох давно в печали.А четвёртый смотрит и говорит уверенно:«Не слушай идиотов, делай как сердце велит».

Но я понимаю, что это шиза,И я связал троих, что живы,И запер где-то в лабиринте.

Вопрос: кто вылезет первым и возьмёт контроль?Всё чаще вылезает робкий.Он говорит, что лучше закрыть границы и никого не пускать.Ведь он думает, что знает:Будет больно, если кто-то проскочит.

Все чаще чувствую себя я одиноко.Рядом есть друзья и семья,Казалось бы — живи и радуйся,Но нет

.Холод изнутри пожирает меня,Замораживая то тепло, что всё ещё пыталось оставаться.И я слепну в темноте,И брожу, как по Городу-15 —

Как зомбак или человек без глаз.Я спотыкаюсь о стены, что понаставил сам.И кажется, я счастлив...Но
нет.

Холод пробирает до костей.Мне нужен кто-то рядом,Кто скажет: «Эй, всё в порядке,Обопрись на меня, я укажу правильный путь».

Весна прохладна. Луг обширен

Аромат фиалок окутывал на тропинке

Розовый отблеск ещё освещал луг
В этот тихий вечер

Алые просторы уже пропали с неба, но
Расписные фиалки ещё смотрели скромно,
Аромат посылая на прощание.

Что горит во тьме ночной,
Когда погасли звёзды?
Ты была уже другой,
Уже погасающей мечтой.

Ты понимала общий путь,
Но не хотела всё вернуть.
Ты горела ярче солнца,
Чтоб показать свой дух.

И, оставив след в ночи,
Ты доказала — ты горишь.
Желание стать звездой
Привело тебя в мрак пустой.

И, смотря в ночное небо,
Я вижу сияющую звезду.
Она — прекрасная комета,
Освещает чудесный путь.

Я не хочу взрослеть.
хочу снова получать
те эмоции от игры,
которые когда либо получала.
Хочу снова иметь друзей больше двух,
хочу снова иметь зависимость от интернета,
увлекаться блогерами которых смотрела ранее,
хочу снова в 5-й класс,
когда вечно ходила по больницам.
Снова пить минералку в том буфете,
снова ощутить иглу, побыть на процедурах.
Но не восьмой класс, не девятый, и не страшные огэ.
Хочу расти лишь в рост, и в знаниях.
С того времени, осталась лишь моя стеснительность,
и тревожность,
что хочу я раздавить до крови,
собственной руки.

И только кресла, разбитые лучи и полные опилками звезды;
Очередная порция розы-грязи, переплетавшей тот парфюм,
И ничего нет от той грязной чистоты!
Вкраиваются символы гада в статью!
И только разбитые лучи — опилки полыхают запахом кресла:

Грязи частицы покрыли весь воздух.
Грязь чистоты навечно исчезла..
Застыв в шёпоте звёзд,
Опилок и символах гада;

И лишь тело давится хладом..

Часть 1: Попытка совершить преступление

В ту ночь,
когда я решу украсть луну,
город будет спать.
Не красиво.
Не поэтично.
Он будет спать,
раскинув по улицам
пустые бутылки,
такси,
чужие шаги
и людей,
которые возвращаются туда,
где их уже никто не ждёт.
Будет три пятнадцать.
Самое честное время.
В три пятнадцать
никто не притворяется счастливым.
Я выйду из дома.
Возьму верёвку.
Перчатки.
Твою фотографию.
И ту странную смелость,
которая появляется,
когда человеку
уже нечего терять.
Я дойду до самого высокого дома.
Поднимусь на крышу.
Внизу
будет город.
Миллион окон.
Миллион маленьких жизней.
Кто-то будет целоваться.
Кто-то собирается
уходить.
Кто-то впервые скажет
«люблю».
Кто-то в последний раз
прочитает старую переписку
и наконец нажмёт
«удалить».
А я посмотрю вверх.
Она будет там.
Спокойная.
Белая.
Невыносимо красивая.
Как человек,
который не знает,
что его любят.
Я скажу:
— извини.
И брошу верёвку.
С первого раза
не получится.
Великие вещи
вообще редко получаются
с первого раза.
Со второго —
тоже.
На третий
крюк зацепится
за тонкий серп света.
Я потяну.
И вся земля
на мгновение
задержит дыхание.
Моря и океаны
поднимут головы.
Волки
перестанут выть.
Поэты
почувствуют
необъяснимую пустоту
в середине строки.
Астрономы
решат,
что сломалась аппаратура.
Влюблённые
выйдут на балконы.
И впервые
за миллиарды лет
ночное небо
останется
без луны.

Часть 2: Почему я хочу ее украсть ?

Я украду луну.
Не потому,
что мне мало неба.
Мне мало
тебя.
Я сниму её
с этой чёрной стены,
как снимают фотографию
человека,
которого больше
не могут видеть каждый день.
Пусть говорят:
невозможно.
Невозможно —
это слово,
которым люди прикрывают
отсутствие любви.
Я полезу наверх.
Выше крыш.
Выше антенн.
Выше всех
«забудь её»,
«отпусти»,
«так будет лучше».
Мне не будет лучше.
Я вообще
не за лучшим пришёл.
Я пришёл
за луной.
Потому что однажды
ты сказала:
— красиво.
И посмотрела вверх
так,
как на меня
никогда не смотрела.
С тех пор
я ревную тебя
к небу.
Да.
Это смешно.
Но любовь вообще
выглядит нелепо
для тех,
кому никто
не снится.
Я украду луну.
Спрячу под пальто.
Она будет прожигать мне грудь,
но я донесу.
Любое настоящее чувство
оставляет ожоги.
Я постучу
в твою дверь
в четыре утра.
Ты спросишь:
— кто?
А я отвечу:
— человек,
который слишком поздно понял,
что цветы
тебе не помогут.
И когда ты откроешь,
я положу луну
тебе в ладони.

P.s.
Я нёс к тебе её 45 минут.

Я не вспоминала лица, голоса.
Не думала о них
и не смотрела в чаты.
Думая о той,
что подарила мне
3 месяца вечности, —
я ничего не чувствую.
Как и ко всем,
и к тем,
кого я,
как кажется, забыла.

Всё, что выплакано
о нём, — разве что-то значило?
Это было так давно,
что я этого уже не помню.

Все эти года
меня душила голова.
Плоть, память,
глаза и уши.
Я вспоминала
часто, так часто,
что мне противно.

Я ощущала
невозможные прикосновения
и слышала голоса,
которых я не услышу.
А глазами я ведь видела.
Но не могу доказать,
что это было наяву,
а не во сне.

Я храню её сообщения,
её голос и лицо.
Правда, я бережно храню.
Но ведь через 8 лет
я её точно уже забуду.

Было ли так мало
у меня друзей?
Кажется,
я выделила лишь троих,
и, быть может,
ещё одного.

Он удалил меня из друзей
неделю назад.
4 года, и из них
мы общались лишь три месяца.
Потому я и не значила для тебя.
Всё это я выдумала.
Ведь так?

Но если всё же я забуду своё прошлое,
в моей голове будет так же пусто,
как и внутри.

Мне правда есть что вам сказать.
Но даже если сорвёте кожу,
вглубь до мышц —
вы не найдёте.
Даже если покопаетесь
в моём мозгу —
вы не найдёте ничего.
Ни искренних слов,
ни даже мыслей.

Я была обязана вас помнить,
но я специально хотела забыть.
Писала о вас на уроках,
думала, что стану свободнее.
Я думала, что мысли не будут меня
никогда беспокоить.
Но, писав о вас стихи,
мне приходилось вспоминать.

Писать о вас — это ужасно.
Я всегда хотела вам написать,
даже зайти на страницу профиля.
Но меня останавливает лишь мысль,
что вы никогда меня не вспомните.

Сколько бы раз вы не приходили
ко мне во снах — я всё равно забуду
вас, и ваши лица, и наше прошлое.

Извини.
Хоть слова уже бессмысленны.